Часть 52 - Только настоящее
18 марта 2025 г., 05:04
Снег падал тихо.
Рёта сидел у окна, вдыхая этот холодный, почти стерильный воздух, наполненный звуками зимы, когда он наконец поднял голову, вылезая из своих раздумий, воспоминаний - вложенных в этот воздух. Его мир был чернильно-чёрным, глубоким, бесконечным уже как шестнадцать лет, но даже без зрения он знал, каким был этот вечер. Он чувствовал его. Ощущал, как пространство вокруг наполняется мягкой белизной, как крыши покрываются хрупкой коркой инея, как ветви деревьев становятся тяжелее от пушистого груза, потрескивая в ночи.
Где-то в глубине дома раздавались шаги.
Сора ходил туда-сюда, его ритм был чётким, отточенным годами, но сегодня в этих движениях было что-то суетливое, чуть сбившееся. Он то открывал чемоданы, то закрывал, перекладывал вещи, что-то взвешивал, что-то перебирал. Время от времени он выдыхал с лёгким раздражением, как человек, который пытается не забыть что-то важное, но каждый раз ловит себя на том, что мысль ускользает.
Рёта знал, что именно его раздражает. Не сборы. Не переезд. Не необходимость привыкать к новой стране, к новому дому, к новому ритму жизни. Нет. Его раздражало то, что Рёта просто сидит здесь, ничего не делает, не помогает, даже не говорит, а просто слушает, позволяя этому вечеру растворяться в себе. Но разве в этом есть что-то плохое? Пятьдесят лет. Сколько же это?
Слишком много. Достаточно, чтобы забыть лица людей, которых однажды убил. Достаточно, чтобы даже запах родного дома стал размытым, будто выцветшая фотография, что слишком долго лежала на солнце. Достаточно, чтобы рука, которая однажды сжимала оружие с уверенностью, теперь спокойно держала тёплую керамическую чашку с чаем.
Слишком много времени. И всё же этого всегда было мало.
Мало, чтобы понять, когда именно он перестал быть тем человеком, которым был в двадцать. Когда именно месть превратилась в пустоту. Когда именно тьма внутри перестала жрать его заживо, а просто свернулась клубком, усмирённая годами.
Он наклонил голову, медленно провёл пальцами по ткани на подлокотнике кресла, отмечая, насколько она тёплая. Дом. Он никогда не был по-настоящему его домом, не был местом, которое он мог бы назвать безопасным, не был тем, к чему можно привязаться. Он был просто точкой, пространством, где можно было жить.
И теперь его больше не будет.
— Ты всё ещё сидишь там? — Голос Соры прорезал тишину, мягкий, чуть уставший, но всё такой же тёплый, как и всегда.
— А где мне ещё быть? — Рёта усмехнулся.
— Ты мог бы помочь.
— Ты мог бы перестать суетиться.
Сора фыркнул, но ничего не сказал. Он продолжал ходить, продолжал собирать вещи, продолжал упорядочивать хаос, который, по большому счёту, был им обоим уже давно не нужен.
Переезд. Германия. Часть его всё ещё не верила, что это правда.
Они могли позволить себе уехать. Оставить Японию, оставить этот дом, оставить всё, что сжирало их годами. Бизнес Соры давно стал больше, чем просто фармацевтика, больше, чем просто семейное дело, больше, чем просто японская компания. Теперь это была сеть, разросшаяся далеко за границы страны, и он больше не нуждался в этих корнях, в этих связях, в этом воздухе, пропитанном призраками прошлого.
Рёта тоже не нуждался. Но всё же внутри что-то дрогнуло, когда Сора сказал ему это впервые: “Я хочу уехать.”
Он тогда просто кивнул.
И теперь вот он здесь, слушает, как снег ложится на землю, как волки Соры бродят где-то у входа, тяжело дыша в холодном воздухе. Они тоже знали. Они тоже понимали. Их никто не брал с собой. Они оставались, как и оставались стены этого дома, как и оставались корни, которые Рёта выжигал всю жизнь, но которые всё равно прорастали в земле.
Он чуть наклонился, вытянул руку, позволил пальцам скользнуть по подоконнику, холодному, гладкому. Что-то внутри него шевельнулось. Он знал, что это не сожаление. Но было ли это облегчением?
— Если ты будешь сидеть так ещё дольше, я начну думать, что ты жалеешь.
— Глупость.
— Правда?
— Конечно.
Он слышал, как Сора остановился где-то позади, как чуть скрипнули половицы.
— Тогда что?
Рёта задумался, а потом медленно выдохнул.
— Просто думаю.
— О чём?
— О том, сколько лет пронеслось, пока я не заметил.
Он услышал мягкий шаг, потом почувствовал, как Сора опустился рядом, сел на край кресла, скользнул ладонью по его щеке, по длинным волосам, что всё ещё пахли ночным воздухом.
— А хочешь заметить?
Рёта усмехнулся, позволил себе наклониться ближе, прижаться лбом к его ключице, чувствуя, как под кожей равномерно бьётся сердце.
— Уже поздно.
— Еще успеешь заметить.
— Да, пожалуй..
Сора провёл пальцами по его волосам, легко, без нажима, а Рёта закрыл глаза, едва ли не мурча от тепла, проникающего сквозь пальцы.
Но уже через секунду волк вздрогнул, когда телефон завибрировал в кармане, разрывая тишину, что накрыла их, как мягкое покрывало зимнего вечера. Рёта почувствовал этот едва уловимый рывок его тела, движение мышц под кожей, лёгкую напряжённость, прежде чем тот медленно выдохнул, вытащил устройство и взглянул на экран.
— Видеозвонок? — лениво пробормотал Рёта, оставаясь всё так же, как был, прислонившись лбом к его ключице.
— Угу, — ответил Сора, проводя пальцем по экрану, принимая вызов.
Голос, что ворвался в комнату, был неожиданно живым.
— О, чёрт возьми, ты всё-таки взял трубку!
Сора хмыкнул, перекатывая телефон в руке, и Рёта сразу понял, что на том конце экрана Ёсио, скорее всего, выглядит так же, как всегда — растрёпанные белые волосы, довольная ухмылка, голос, в котором вечно играло какое-то неуемное веселье, даже если в глубине глаз скрывалась другая, тяжелая тень возраста. В памяти были только его юношеские черты.
— А что, были сомнения? — спокойно отозвался Сора, поправляя телефон в руках, и Рёта уже слышал, как по ту сторону экрана Ёсио делает драматический вздох.
— Ты вообще какой-то бесчувственный, чувак. Я тут жду, считаю дни, мучаюсь, скучаю, а ты… просто берёшь и отвечаешь, без всякой страсти. А как же наша любовь.
Рёта фыркнул, уловив эти слова и почти демонстративно скользнув ладонью по груди Соры.
— Не вздумай говорить, что ты правда скучал.
— Скучал! — Ёсио засмеялся, и в этом смехе было что-то тёплое, что-то настоящее, — Но больше скучал тот, кто сейчас пытается отобрать у меня телефон.
На заднем фоне раздалось лёгкое ворчание, и через секунду голос Ёсико мягко прорезал эфир.
— Перестань показывать ребёнку плохой пример, идиот.
— Я только хотел дать ему сказать пару слов!
— Коу ещё не говорит.
— Зато все понимает!
Рёта закатил глаза, но даже сквозь своё обычное ворчливое раздражение он чувствовал, как внутри что-то потеплело.
— Дай его мне, — раздался голос Ёсико, и затем послышалось тихое шуршание, как будто камера телефона сменила угол.
И вот тогда тишина в комнате наполнилась мягкими, тёплыми, едва различимыми звуками. Лёгкое шевеление, тихий вдох, затем маленький, неуверенный звук, что-то вроде «м-мм», а потом что-то совсем детское, совершенно неразборчивое, но чертовски живое.
Коу. Мальчику было восемь месяцев, и Рёте не довелось подержать его в руках. Но он знал, каким он был. Он мог представить, как тот пахнет — молоком, тёплой кожей, чем-то мягким и уютным, как старый шарф, что бережно хранили в шкафу годами. Он знал, как он двигается — неуклюже, с тем самым восторженным нетерпением, с каким маленькие дети тянутся к миру, который пока кажется им огромным, безграничным, полным чудес. Он знал, как он смеётся.
И когда через секунду раздался этот лёгкий, искренний, радостный детский смех, Рёта понял, что на этом моменте мир мог бы остановиться, и он бы ничего не имел против.
— Коу, — мягко произнесла Ёсико, её голос был наполнен чем-то, что невозможно было подделать, — Скажи «привет» старым дядькам.
Коу что-то промычал, неуверенно, но весело, а затем издал звук, который можно было принять за «а-ба!», и Рёта хмыкнул, откидываясь назад, позволив Соре удобнее устроить телефон.
— Надеюсь, он вырастет больше похожим на тебя, Ёсико, а не на этого распиздяя, — с ленцой бросил он, сместившись чуть в сторону и устраиваясь поудобнее.
— Эй! — возмутился Ёсио, — Как ты можешь так говорить?! Это же я! Это же мой сын!
— Вот именно.
Сора тихо рассмеялся, легко касаясь пальцами руки Рёты, словно ловя его настроение.
— Честно говоря, я тоже надеюсь, что он пойдёт в мать, — добавил он, и по ту сторону экрана послышалось возмущённое:
— Вы просто завидуете моей гениальности!
Рёта закрыл глаза, позволяя себе просто слушать. В этом голосе не было страха. Не было усталости. Не было тени прошлого, что преследовала их столько лет. Было что-то новое. Чистое. Настоящее.
— Как у вас там? — тихо спросил Сора, и в его голосе была искренняя забота.
— Холодно, — ответила Ёсико, мягко смеясь, — Но спокойно.
Спокойно. Это было лучшее слово из всех, что он мог бы услышать. Рёта провёл языком по зубам и усмехнулся:
— Ну хоть кто-то получил счастливый конец.
Ёсико замолчала на секунду.
А потом тихо сказала:
— Ты ведь тоже, Рёта. Просто пока не осознал.
Рёта не ответил. Просто позволил этому моменту быть. Позволил этому звонку стать чем-то, что можно запомнить и вспомнить через пару лет. И в этой минуте, в этой ночи, среди этого снега, он вдруг понял, что всё действительно изменилось.
Вечер дышал теплом, несмотря на зимнюю стужу за окнами. Не тем простым, физическим теплом, что даёт огонь в камине или мягкие ткани, обволакивающие тело, а другим — живым, проникающим глубже, заполняющим лёгкие, разливающееся в груди чем-то почти незнакомым. Голоса на другом конце линии звучали глухо, с едва уловимыми помехами связи, как будто они звонили не из Канады, а из другой реальности, той, где можно было жить без оглядки, где не было крови, старых ошибок и теней прошлого, вечно стоящих за спиной.
Рёта чувствовал, как Сора чуть сильнее сжал его ладонь, неосознанно, мимолётно, словно хотел убедиться, что он здесь, рядом, что этот момент — настоящий.
— Рёта, ты там не заснул? — голос Ёсио вырвал его из мыслей, ворвался в пространство комнаты, наполненное приглушённым светом и звуком падающего снега.
Рёта лениво потянулся, едва заметно улыбнулся уголками губ.
— Ты орёшь так, что я бы даже в могиле не уснул.
— Вот и хорошо! — фыркнул тот, — Ненавижу, когда со мной разговаривают без должного энтузиазма.
Сора тихо рассмеялся, свободной рукой поправляя плед, что слегка сполз с плеч Рёты. В этом движении была какая-то автоматическая забота, привычная, даже не требующая внимания.
— А ты что, ждал, что Рёта прыгнет от радости?
— Ну, хотя бы подаст признаки жизни, а то я начинаю сомневаться, не заменили ли вы его на какого-нибудь более послушного двойника.
Рёта вздохнул, чуть подался вперёд, наклоняясь ближе к телефону, голос его был всё таким же ленивым, но в нём скользнула тёплая насмешка.
— Уверяю тебя, в мире нет такого ебанутого, кто согласился бы притворяться мной.
Ёсико на заднем фоне рассмеялась, тихо, звонко, словно рассыпая по воздуху капли света.
— Это правда.
— Никто в этом мире меня не понимает.. Как тяжка моя судьба, — Ёсио изобразил обиду, но было слышно, как он улыбается.
И снова в этой тёплой, мягкой болтовне, в этом лёгком пересмешничестве, в этих голосах, что звучали так далеко, но были ближе, чем любые другие, Рёта поймал себя на мысли, что этот момент врезается в него глубже, чем он ожидал. Они не виделись уже три года.
Когда-то давно Рёта бы не поверил, что возможно жить без ощущения чьего-то присутствия рядом, без привычных голосов, без этих растрёпанных, нервных, живых лиц, которые всегда были частью его мира. Но люди адаптируются. Люди учатся отпускать.
И теперь у него было лишь это — голос Ёсио, ворчащий что-то про мерзкую канадскую зиму, тихий смех Ёсико, её голос, наполненный усталой, но искренней нежностью, шорохи и шепот, едва уловимые, но живые, вкрапления детского лепета, случайные, неразборчивые, но по-настоящему настоящие. Коу. Рёта едва заметно улыбнулся, наклоняя голову, будто мог лучше расслышать всё, что происходило по ту сторону экрана.
— Знаешь, мне бы хотелось однажды услышать, как он говорит, — сказал он негромко, скорее себе, чем кому-то другому.
Ёсико чуть помолчала, но затем её голос раздался мягко, чуть тише, чем прежде:
— Я уверена, что он скажет что-то первым делом именно тебе, Рёта.
Сора чуть опустил голову, скользнул взглядом по лицу лиса, но не сказал ничего, лишь лёгким движением пальцев провёл по его запястью, позволяя теплу перелиться от одного к другому. Рёта чуть сжал его ладонь в ответ.
— И надеюсь, это будет что-то осмысленное, а не первое матерное слово, которое ему вложит в голову его олух-отец.
Ёсио громко фыркнул.
— Хей! Я все еще тут, вообще-то!
— Если его первым словом будет «блядь», я отправлю тебе подарок, в котором будет самодельная бомба, сделанная с огромной любовью.
— Ты слишком меня недооцениваешь, — драматично протянул Ёсио, — Если я буду учить его ругаться, то только со вкусом. Чтобы когда он однажды сказал что-то резкое, то все вокруг офигели от его лексического запаса.
— Боже, убейте меня.
Ёсико снова засмеялась, а Рёта откинулся на спинку кресла, позволяя себе просто слушать, просто быть частью этого момента.
Семнадцать лет в рамках слепоты, пять лет заточения до и три года, как Ёсио смог сбежать. Когда-то это показалось бы вечностью. Но теперь, сейчас, в эту секунду, казалось, что ничего не изменилось.
Просто все они, каждый из них, впервые оказались там, где должны были быть.
Тишина между ними была лёгкой, как снег, что медленно оседает на подоконнике, замирая перед тем, как растаять. Ночь всё ещё стояла за окнами, глубокая, звенящая, полная этого странного, притупленного ожидания, как перед шагом в неизвестность. Рёта слушал, как Сора неторопливо ведёт разговор, вплетая в него простые, почти бытовые слова, словно задерживая этот момент, не позволяя ему раствориться слишком быстро.
Но даже у самых длинных ночей есть предел.
— Пожалуй, нам пора, — Голос Соры был мягким, чуть тише, чем прежде.
На той стороне раздался лёгкий вздох.
— Точно? — протянул Ёсио, и даже без зрения Рёта мог представить, как он морщит нос, прищуривается, словно пытается подделать это в шутку, но на деле не хочет нажимать на кнопку завершения вызова.
— Самолёт через шесть часов, а у нас ещё куча хлама, который ты бы назвал «настоящим пиздецом», если бы увидел его тут, — ответил Сора, легко массируя пальцами переносицу, будто усталость, что всё это время плавала на периферии сознания, только сейчас начала находить трещины в броне.
Ёсио на той стороне протяжно хмыкнул.
— Не знаю, кто ты, но настоящий ты никогда бы не позволил себе так долго возиться с вещами.
— Настоящий я всё так же терпит твои выходки даже через океан.
— Вот видишь, ты уже подстраиваешься под новую жизнь!
На заднем фоне послышался тихий смех Ёсико, затем лёгкий звук шагов, едва уловимое шуршание одежды, и её голос прозвучал мягко, но с той самой глубокой нотой, что отличала её от всех, кого знал Рёта.
— Правда, ребята, удачного полёта.
Рёта лениво провёл пальцами по подлокотнику кресла, наклонил голову, чуть поворачиваясь в сторону телефона, будто мог лучше ощутить пространство, что разделяло их.
— Как будто может быть иначе.
Ёсико легко вздохнула, и в этом вздохе было что-то, что заставило уголки губ Рёты чуть дрогнуть в почти невидимой улыбке.
— Ну тогда удачи с новой страницей.
Новая страница. Книга их жизни уже давно напоминала не роман, а старые, порванные свитки, которые столько раз перематывали, что чернила успели смазаться. И всё же… Может быть, впервые за многие годы, они действительно переворачивали страницу, а не просто пытались зачеркнуть прошлую.
Коу на заднем фоне снова что-то пробормотал, мягкое, невнятное, но в этом звуке было что-то важное, что-то настоящее, что-то, что сделало всю эту сцену ещё реальнее.
— Попрощайся с дядями, малыш, — прошептала Ёсико, и через секунду тот издал что-то похожее на «да-да», чему Ёсио тут же придал грандиозное значение.
— Видите? Он гений. Это несомненно было что-то глубоко философское.
— Пока, Коу, — тихо сказал Сора, и в его голосе впервые проскользнула такая глубина, от которой Рёта понял, что он улыбается не просто так.
Рёта чуть наклонил голову, позволяя этим звукам впитаться в сознание, записаться в память так, чтобы даже через годы он мог достать их из темноты и вспомнить.
— Давайте, всё, валите уже, — наконец сказал Ёсио, его голос был полон этой знакомой небрежности, но на этот раз в ней сквозила другая, тонкая нота, — Или я начну грустить, а вы же знаете, каким я становлюсь, когда грущу.
Рёта усмехнулся.
— Не хочу даже представлять.
— Ну и не надо. Всё, отключаюсь.
Щелчок. Линия оборвалась. Они остались в тишине.
Той самой, особенной, когда разговор уже закончился, но его отголоски всё ещё висят в воздухе, пропитывают пространство, заполняют всё вокруг.
Тишина между ними продлилась всего мгновение — короткое, как вспышка зажигалки, но наполненное смыслом. Рёта знал, что Сора сейчас размышляет, перебирает в голове всё сказанное, как человек, который цепляется за последнее тепло разговора, прежде чем снова оказаться в холоде реальности. Но у них не было времени на затяжные паузы. Самолёт через шесть часов, чемоданы всё ещё наполовину пусты, а вещи разбросаны по всему дому, будто кто-то пытался собрать их в спешке, но так и не смог довести дело до конца.
Рёта резко поднялся с кресла, вытянувшись в полный рост, и движение было таким естественным, таким привычным, что сложно было поверить, что он больше не видит. Даже спустя столько лет в нём не было этой неуверенности, которую он ненавидел в первые месяцы после попадания сюда. Он привык. Он адаптировался. И теперь мог с точностью предугадать, где стоит каждый предмет, мог пройти по дому, не наткнувшись ни на один угол, мог ловить каждое движение Соры по звуку шагов, по тому, как он касался поверхности, по тому, как он дышал.
— Ты уже несколько минут пялишься в одну точку, — лениво бросил Рёта, проходя мимо, — Тебе вообще есть, что ещё паковать, или ты просто решил, что если достаточно долго будешь сидеть, то чемоданы соберутся сами?
Сора приподнял голову, чуть щурясь, хотя прекрасно понимал, что Рёта этого не увидит.
— Я просто думал.
— У тебя есть ещё целая жизнь, чтобы думать, — хмыкнул Рёта, вытягивая из шкафа первую попавшуюся рубашку и бросая её в открытый чемодан, — А вот времени уже нет.
— Ты нервничаешь?
Рёта фыркнул, его пальцы пробежались по ткани, проверяя текстуру.
— Я — нет. А вот ты явно.
Сора скептически покачал головой, но не стал спорить. Он действительно нервничал. Не так, как люди нервничают перед чем-то страшным, а так, как человек, который вот-вот сделает шаг, который изменит всю его жизнь. Он привык быть хозяином положения, привык держать всё под контролем, привык видеть всё на несколько шагов вперёд. Но в этом переезде было что-то, что ускользало от контроля.
Не просто смена места. Не просто новая страна. Это был другой мир. Другая жизнь. То, к чему они шли слишком долго, но теперь, когда это наконец происходило, казалось слишком быстрым, слишком реальным.
— Я не нервничаю, — наконец сказал Сора, поднимаясь с кресла.
— Ну конечно.
Сора шагнул ближе, чуть коснулся его плеча, позволил пальцам скользнуть вниз по руке.
— А ты?
Рёта замер на секунду, а потом, без тени сомнения, ответил:
— Я устал.
И это было правдой. Не устал от дороги, от сборов, от ожидания. А от этих лет. От этой страны. От этих стен. От всего, что тянулось за ним, как след на воде, как неразорванная нить. Сора чуть наклонился, позволил губам коснуться виска, легко, почти невесомо.
— Тогда пошевеливайся, Кацура, — пробормотал он, отстраняясь, — Пора наконец свалить отсюда.
Рёта усмехнулся, зарываясь рукой в его волосы и притягивая ближе, заставляя чуть согнуться, чтобы их лбы соприкоснулись.
— Когда приедем, — начал лис, понизив громкость своего голоса до шепота, — Позови меня по своей фамилии.
Сора на секунду замер, уши навострились и возможно он сам не заметил, как его хвост начал бесконтрольно вилять из стороны в сторону, прежде чем сам волк смог перевести дыхание и, с трудом сглотнув, ответить:
— Непременно.
Сора подкрепил свои слова коротким поцелуем в губы и комната снова ожила.
Рубашки и куртки летели в чемоданы, одежда сбивалась в беспорядочные комки, а Сора, ворча, тут же вытаскивал вещи обратно, аккуратно складывая их, пока Рёта только лениво наблюдал, сидя на краю кровати.
— Это просто вещи, — бросил он, потянувшись.
— Ты в этих вещах потом ходить будешь, — напомнил Сора, заправляя воротник рубашки.
Рёта фыркнул, упал спиной на матрас, раскинув руки.
— Ты звучишь, как моя мать.
Сора остановился, глядя на него, на то, как он растянулся на кровати, словно провоцируя его остановиться, словно давая понять, что он не собирается больше ничего складывать(он и так этого не делал), что он уже вымотался от этого переезда морально, а ещё никуда не уехал.
— Хорошо, — наконец сказал Сора, подходя ближе, упираясь руками в кровать по обе стороны от него, — Но если я буду твоей матерью, то ты будешь делать всё, что я скажу.
Рёта лениво приоткрыл глаза, уголки губ дрогнули в усмешке.
— Ммм… А может, я подумаю?
— Нет.
— А если я скажу «нет»?
Сора прищурился, наклоняясь ниже, пока их лица не оказались совсем рядом.
— Тогда мне придётся тебя перевоспитывать.
Рёта усмехнулся, обхватил его за шею и перевернул их, так что теперь сам оказался сверху, опираясь локтями о матрас.
— Буду ждать с нетерпением.
Они так и зависли в этой тишине, наполненной сбившимся дыханием, лёгким, но ощутимым напряжением между их телами, холодом ночного воздуха, что проникал в комнату через приоткрытое окно.
Но потом Сора фыркнул, легко приподнялся на локтях и, толкнув его, заставил скатиться обратно на кровать.
— Позже. Сейчас у нас самолёт.
Рёта вздохнул.
— Так неинтересно.
— Ожидание делает момент слаще.
Рёта накрыл глаза рукой, позволив себе пару секунд спокойствия и только потом нашел в себе силы встать.
— Ладно. Давай уже закроем этот чёртов чемодан и поедем в аэропорт.
***
Записка найденная Сорой при сборе вещей в комнате Юкине перед отъездом: «Рёта. Я не знаю, когда ты это прочтёшь. Может быть, никогда. Может быть, я сожгу это, так и не решившись отдать тебе. Может быть, я оставлю это где-то в твоих книгах, спрячусь за дверью и буду ждать, когда ты найдёшь. Но если ты читаешь это сейчас, значит, я всё-таки сделал шаг, которого так боялся. Я не уверен, зачем пишу тебе. Ты всегда был чем-то далёким. Даже когда был рядом, даже когда я чувствовал твоё тепло, даже когда мне казалось, что ты позволял мне приблизиться — ты всё равно оставался там, на расстоянии, куда мне не дотянуться. Это было больно. Это было правильно. Это было единственным, что заставляло меня становиться сильнее. Но знаешь, в чём моя ошибка? Я всегда думал, что если я стану лучше, сильнее, умнее, ты заметишь меня. Но тебе никогда не нужны были сильные. Тебе всегда были нужны только те, кто уже был в тебе укоренён. Сора. Ёсио. Те, кто всегда был в твоём сердце, а не пытался его завоевать. Но я не умею сдаваться. Я пытался ненавидеть тебя. Я пытался говорить себе, что ты просто человек, что ты не бог, не солнце, не то, к чему стоит стремиться. Но всякий раз, когда я пытался отдалиться, я чувствовал, как внутри что-то разрушается, и это было хуже, чем боль. Я не хочу, чтобы ты боялся меня. Я не хочу, чтобы ты презирал меня. Но, кажется, я уже выбрал путь, на котором у меня нет права просить тебя о чём-то другом. Если ты когда-нибудь простишь меня — скажи об этом вслух, даже если меня уже не будет рядом. Если не простишь — просто забудь. Ты никогда не принадлежал мне, Рёта. Но я всегда принадлежал тебе. Юкине.»***
Заметки Рёты Я никогда не думал, что напишу это. Слова всегда казались мне чем-то зыбким, чем-то, что можно выплюнуть наугад, бросить в воздух, оставить на бумаге, но никогда по-настоящему не закрепить в жизни. Я говорил много, иногда слишком, иногда слишком мало. Я кричал, шептал, молчал. Но, наверное, именно сейчас, когда ветер за окном пахнет чужой землёй, а утро больше не начинается с шума японских улиц, я впервые чувствую, что хочу сказать что-то по-настоящему важное. Я прожил странную, тяжелую, полную боли жизнь. И теперь, когда мне пятьдесят, я смотрю назад и не могу сказать, что я сожалею. Я видел слишком много, чувствовал слишком сильно, ломался слишком часто, чтобы сожалеть. Человек, которым я был когда-то, наверное, скривился бы, услышив это. Он бы сплюнул себе под ноги, закатил глаза, сказал что-то язвительное. Он не верил бы в то, что я могу быть… доволен? Нет, не этим пустым словом. Спокоен. Да. Спокойствие пришло позже, слишком поздно, когда уже не осталось места ни для ненависти, ни для сожалений. Я прожил слишком много жизней в одной. Я был мальчишкой, который смеялся до слёз, плевал в потолок, курил за школой и шутил не к месту. Я был юношей, который считал, что справедливость можно вырезать ножом, что ненависть можно утопить в крови, что ярость — это единственное настоящее чувство, которое у меня осталось. Я был мужчиной, который стоял на краю своей жизни, не видя ни света, ни теней, а только пустоту. А теперь я просто человек. Не герой, не злодей, не жертва. Просто человек, который прожил, который пережил, который дожил. Я никогда не думал, что окажусь в Германии. Мне всегда казалось, что я состарюсь в Японии, что буду слышать этот родной шум улиц, запах дождя на старых камнях, шелест чужих разговоров, в которых я больше не участвую. Но я здесь. Я просыпаюсь в доме, где тишина другая — густая, мягкая, как старый плед. Я просыпаюсь от запаха кофе, который варит Сора, от шелеста его шагов, от того, как он, проходя мимо, касается моей руки, чтобы я знал, что он здесь. Сора… Если бы кто-то сказал мне, что он выдержит это всё, я бы не поверил. Я помню его молодым, таким, каким он был в те дни, когда мы курили на крыше школы, когда он прищуривался, слушая мою болтовню, когда молчал, но в этом молчании было больше слов, чем я когда-либо мог сказать. Я помню его руки — тогда ещё гладкие, твёрдые, без морщин, без шрамов, без всего того, что появилось позже. Теперь его волосы начали серебриться. Он стареет красиво, как стареют только такие, как он — с достоинством, с терпением, с принятием. Я думаю, он был готов к этому всегда. Даже когда я не был. Я никогда не спрашивал его, почему он не ушёл. Может, мне просто страшно знать ответ. Ёсио и Ёсико… Они теперь в Канаде. Они сбежали, как и мы, но по-своему. Я помню, как Ёсио говорил, что он не способен на тихую жизнь. А потом родился Коу. Теперь он говорит, что нет ничего лучше, чем ранние утренние прогулки, чем запах кожи младенца, чем сонные улыбки жены, чем маленькие пальцы, цепляющиеся за него. Я слышу его голос по телефону — он звучит иначе, чем раньше. Глубже, мягче. В нём больше света. Я рад за него. Я рад за них обоих. Когда-то давно, кажется, тысячу лет назад, я думал, что мой мир кончится вместе с местью. Что после этого ничего не будет. Что после смерти Юкине не будет больше ни дней, ни ночей, ни звуков, ни мыслей. Но я ошибался. Жизнь продолжилась. Она не спросила меня, хочу ли я этого, не дала выбора. Она просто потекла дальше, словно река, в которую я так и не смог бросить себя с головой. Теперь, когда я думаю обо всём этом, мне не хочется плакать. Не хочется жалеть. Я просто… отпускаю. Я пишу это не для кого-то. Я пишу это, потому что если я не напишу, то, может быть, забуду. Может быть, этот мир, что я носил в себе, развеется, исчезнет, оставив только пустоту. Но я не хочу, чтобы он исчез. Потому что, несмотря ни на что, это была хорошая жизнь.
