Соединяя родинки

— Прощай, Джейс. Он не знает, почему не может сдвинуться с места. Ярость бурлит в нем, как вода в чайнике, готовая вот-вот взорваться. Разум заполняет густой туман, путая мысли. Он слишком часто поддавался этому чувству в последнее время. Когда пытался спасти Виктора, прогоняя Хеймердингера прочь. Когда жаждал отомстить Силко, пытаясь хоть немного ослабить этого бездушного монстра. Но сейчас ярость другая. Она вязкая, как мед, и тягучая, как патока. Это не алое пламя, а темно-пурпурное течение. Она не кричит, а шепчет. Не толкает вперед, а душит. Сжимает изнутри, выворачивая душу наизнанку, превращая внутренности в стянутый узел. Эта ярость не ведет его вперед, не заставляет рвать и метать. Она приковывает к месту, как кандалы на руках и ногах. Виктор не закрывает дверь за собой, будто оставляя Джейсу шанс. Стук трости разносится по коридору, врезаясь в сознание, пока Джейс сжимает кулаки до побелевших костяшек. Талис жмурится так сильно, что в темноте блестят звезды, чтобы не позволить уже появившимся слезам коснуться разгоряченных от гнева щек. Как назло, сознание просит его побежать за ним, остановить, крепко схватившись за плечи Виктора и снова прижав к себе. Виктор редко позволял ему это. Как настороженный кот, который с виду отвергает ласку, но отчаянно нуждается в ней, он терпел мимолетные прикосновения—руку на своем плече, одеяло, заботливо накинутое в холодной лаборатории. Но Джейс никогда не просил большего. Он боялся услышать отказ. Виктор даже не вздрогнул, когда Джейс повысил на него голос, даже не поднял глаза. Они изменились. Теперь яркие янтарные радужки совсем выцвели, сменились смесью блеклого золота и тусклой серостью. От его взгляда больше не было тепло, Виктор смотрел на него холодно и тяжело. Виктор. Виктор. Виктор. Мозг не утихает. Имя пульсирует в сознании, терзая душу. Рана на спине снова напоминает о себе тупой болью. Она смешивается с ноющим сердцем в горьком коктейле, в котором Джейс купался последние несколько дней. Сейчас же он окунается в него с головой. Все же позволяет горячим слезам течь по лицу, но крепко прижимает ладонь к губам, чтобы никто не услышал его всхлипы. Дверь все еще открыта. Лаборатория обдает его холодом. Гнетущая пустота заполняет все вокруг. Талис смотрит в сторону оболочки, которое хексядро волшебным образом создало для регенерации тела Виктора, и до скрипа зубов сжимает челюсть. Из груди вырывается рваный, надрывающийся вздох, и Джейс сильнее прижимает руку к лицу. Думаешь, это так легко? Он отчаянно хочет спать. С силой падает на кресло и закрывает лицо разгоряченными ладонями, позволяя плечам содрогаться в такт глухих, подавленных всхлипов. Джейс дрожит от пронизывающего холода лаборатории, словно та завладела им, сковывая движения. Печаль, как чудовище из детских кошмаров, цепляется за ребра острыми когтями, раздирая его изнутри, жаждет вырваться наружу громким криком. Горло саднит от сдержанных рыданий, но Джейс упрямо молчит, не позволяя ни звуку вырваться наружу. Виктор говорил, что он не чувствовал холода. Но его тело, измененное тело, было ледяным. Антрацитовая кожа, обвитая теперь золотистым металлом, наливалась фиолетовым светом с каждым вздохом Виктора. Оно было таким же ледяным, как когда Джейс держал его на руках и, потеряв голову от вида его бездыханного тела, бежал в их лабораторию. Он не знал, куда ему еще унести Виктора. Хексядро спасло его. Оно спасло его. Спасло. Ведь так? Он не мог просчитаться. У него не было времени разбираться в правильности своего решения, в последовательности своих действий, пока Виктор лежал на столе с до ужаса бледным лицом, синими губами и совершенно без пульса. Хексядро тянулось к нему, словно к чему-то знакомому и родному. Джейс досконально изучил записи Виктора. Узнал, что ядро впитало его кровь и каким-то образом изменило форму. Но заметок, от которых он бы смог более уверенно оттолкнуться, было слишком мало. Виктор был настолько уставшим? Или он не хотел ни с кем делиться этим знанием? — Идиот, — Джейс ругается сбитым дыханием себе под нос. Он проклинает себя, что позволил себе отдалиться от единственного человека, который смог понять его, когда все отвернулись от него, которого он раз за разом старался ставить на первое место. Обманщик. Предатель. — Болван. Последние дни смешались в одну сложную функцию, где уже нельзя было разобрать ее переменные. Его сознание проносит последние события перед его глазами непрерывной картинкой. Все кажется большим графиком, в которой все точки смешиваются в непрерывные линии, за которыми отдельные значения скрываются хаотичным потоком. Он сделал так много неправильных решений. На его совести изгнание декана академии. На его руках кровь заунского мальчишки. Кровь на тебе уже давно. Но раньше ты не хотел ее замечать. Он быстро выгоняет голос Вай из своей головы, запуская руку в волосы и теребя пряди между пальцев. Второй ладонью вытирает мокрые дорожки с щек, оставшиеся от слез. Что теперь будет с Виктором? Джейс так хочет верить, что он обязательно вернется к нему. Отчаянно пытается заставить себя поверить, что это тот Виктор, которого он знал, что хексядро не выгнало его из собственного тела, заполнив его, словно какой-то сосуд, что оно не использовало остатки воспоминаний в сознании Виктора. От этой мысли по спине проносится дрожь. …только привязанность удерживала нас вместе. Чушь. Они были больше, чем привязаны друг к другу. Виктор был больше, чем партнер по ремеслу, больше, чем друг или даже брат. Джейс чувствовал с ним необъяснимую связь, не поддающуюся законам любой науки, словно некая неизвестная сила соединяла их. Их разумы, сердца, души. Сознание Джейса проводит ленту картинок перед глазами, словно издеваясь над своим хозяином. Виктор стоит рядом с ним около обрыва из его квартиры, протягивает руку с браслетом. Виктор тянет к нему руку с хекс-кристаллом, красиво подмигивающем в полумраке кабинета декана. Джейс изо всех сил хочет ухватиться за его ладонь, удержать это воспоминание, словно оно способно вернуть его в то время, когда всё было проще, легче, счастливее. Картинки двигаются быстрее. Виктор сидит за столом над записями из блокнотов и чертежами, опирая голову на кулак. Виктор сутулится над столом, чуть меньше их общего, и вглядывается в хексядро сквозь свои гогглы. Виктор стоит перед доской и прикладывает к ней лоб, прикрывая глаза в отчаянии. Джейс надеялся, что он сможет ему помочь. Он думал, что друг из Нижнего города, которому доверял Виктор, просто не смог понять их диллему. Он ведь не работал с Виктором в одной лаборатории над одними и теми же проектами. Как, не понимая хекстек, кто-то может решить проблему, из-за него возникающую? Талис надеялся, что он окажется умнее, способнее. Его же не просто так назвали Человеком прогресса, ведь так? Мы с тобой ученые, не солдаты! Он не может поверить, что позволил их мечте принять такую извращенную форму. Он должен был оберегать ее, прислушаться к рациональным словам Виктора, потому что его партнер всегда думал головой, а не сердцем, в отличие от Джейса, руководимого своими нестабильными эмоциями. Своих ошибок уже не исправишь, пытается себя убедить и все равно ищет причину, когда же все пошло не так. Когда Кейтлин пришла к нему с просьбой изготовить еще больше хекстек-оружия, он согласился не сразу. Слова Виктора пронеслись вихрем в его голове сразу же, как Кирамман закончила свое предложение. Джейс видел, как быстро она изменилась со смерти своей матери. Она отчаянно хотела мести. Ее голос стал более твердым, глаза смотрели уверенно и решительно, словно перед ним стояла не та девочка, которая не упускала ни одного шанса поддаться своему любопытству и заглянуть в каждый ящик в его мастерской, а безжалостный генерал. И в конце концов он не смог ей отказать. Он адски хочет спать. Возможно, это ему и следует сделать. Мысль о том, чтобы опустить руки хоть на мгновение кажется прекрасным утешением среди всего этого хаоса. Джейс не замечает, как его сознание ускользает, едва голова касается холодной поверхности стола. Последняя мысль перед тем, как он закрывает глаза, обжигает его разум. Виктор ушел от него. Эти слова захватывают его в неумолимую, ледяную хватку, словно чужие когти вонзаются в его сознание, не оставляя пути к спасению. Джейс ощущает, как воздух становится тяжелым, а грудь будто сдавливает невидимой рукой. Ему не хватает дыхания. В отчаянной попытке удержаться на поверхности, он пытается вспомнить хоть что-то светлое. В следующий миг он тянется пальцами к голой спине рядом и осторожно касается чужой кожи. Человеческой кожи. Виктор не двигается. Глаза цепляются за шоколадные точки около лопаток, вдоль позвоночника, над худыми бедрами, и он невольно ведет пальцами по коже сверху вниз, соединяя родинки между собой. Они похожи на звезды. На какое-то мгновение кожа Виктора превращается в небесную карту, которую Джейс жадно изучает, будто боясь упустить мельчайшую деталь. Его пальцы осторожно проводят линии между родинками, соединяя их в вымышленные созвездия. Он никогда не изучал астрономию, не задумывался о тайнах ночного неба, довольствуясь лишь тем, что оно красиво. Но сейчас Джейс создает свои собственные созвездия в голове и едва заметно улыбается. Он не замечает, как наклоняется ниже, почти машинально прикасаясь губами к коже Виктора—осторожно, мимолетно, будто боится спугнуть его. Джейс знает, что в реальности Виктор бы никогда не позволил ему подобной вольности. Но сейчас он остается неподвижным, ничего не предпринимая. Лишь легкое движение мышц под его пальцами выдает, что Виктор все же не спит. Джейс замирает на секунду, но быстро решается, его губы вновь касаются родинки, на этот раз чуть увереннее, мягче. Он едва ощутимо скользит нижней губой по крошечному пятну. Его руки опускаются ниже, обнимая хрупкую талию Виктора. Виктор ничего не говорит. Это молчание ободряет Джейса больше, чем любые слова. Он ощущает едва заметное движение—Виктор будто подается ближе, едва ощутимо льнет к нему, как бы подтверждая, что это не против воли. Джейсу даже мерещится, что в этом движении читается нечто вроде просьбы: продолжай. И он продолжает. Джейс отчетливо слышит пульс своего сердца. Это все по-настоящему, это не его фантазия. Виктор здесь, рядом с ним, позволяет ему любить его таким, какой он есть, забыв обо всем остальном мире, забыв об их ответственности перед Пилтовером и Советом. Он наклоняет голову в сторону, чтобы дотянуться до родинки около правого плеча. Виктор вздрагивает, и Джейс пытается ослабить хватку на его бедрах. Глубоко вздыхает и на секунду отстраняется, ничего не произнося; подушечкой пальца нежно проводит по коже, беззвучно извиняясь. Джейс снова наклоняется ближе и проводит губами от родинки под лопаткой. Виктор прекрасен. Он идеален. Джейс не замечает, как шепчет эти слова сквозь сбитое дыхание. Кожа под губами ощущается живой, слишком реальной, и Джейс прижимается губами еще ближе, надеясь, что так сможет растянуть этот момент подольше. Он не хочет отстраняться, хочет еще немного почувствовать себя счастливым. — Джейс, что ты делаешь? Тихий шепот вырывает его из транса, и он приоткрывает глаза, прислоняя лоб к спине Виктора. Его голос звучит так уязвимо, что сердце Джейса пропускает удар. Он старается как можно осторожнее усилить хватку на чужой талии и притянуть Виктора еще ближе. Он ничего не отвечает. Талис боится испортить этот хрупкий момент. Джейс мимолетно чувствует, как его руку накрывают холодные пальцы и шумно вздыхает. Слова сейчас не имеют смысла, поэтому он мягко касается родинки у позвонков, ведя губами линию к той, что ниже. Дыхание Виктора учащается, но он ничего не говорит. — Ты—целая галактика, Виктор, — рвано вздыхает Джейс, придерживаюсь за него, словно пытаясь найти баланс. Когда Джейс достигает нижней части спины Виктора, он останавливается на мгновение. Оно растягивается, бесконечное и вне времени, и Талис вкладывает в этот последний поцелуй всю ту благоговейность, с какой человек молится у алтаря. — Не знал, что ты такой сентиментальный. Джейс слабо усмехается, но не успевает ответить. Глаза Джейса открываются раньше, чем он успевает осознать, что это было всего лишь сном, вымыслом, обманом усталого разума. Это прекрасное, теплое мгновение, от которого в груди разливалось невиданное спокойствие, оказывается лишь иллюзией, на которую он отдал бы все, лишь бы остаться в ней еще на мгновение дольше. Губы ноют, словно они действительно касались чьей-то кожи, сердце в груди все никак не успокаивается. Джейс закрывает глаза и делает глубокий вдох, но его дыхание остается прерывистым. Тяжелая мысль, которую он старательно гнал прочь долгие годы, накрывает его с головой, она разрывает его на маленькие кусочки, но он, вместо того, чтобы закричать, только сжимает кулаки. Как же он жалеет, что так и не решился, не позволил себе быть храбрее. Виктора там не было. Его никогда там не было. — Ты не представляешь, как я бы хотел, чтобы это оказалось реальностью, — шепчет он в тишине лаборатории.