допустимая дикость

забавно, как деньги в детстве приравниваются к любым зелёным листам, растущим на деревьях, а затем становятся единственным доказательством состоятельности. и чем больше они обесцениваются в мире взрослых, тем волнительнее на душе, предназначенной для неосязаемых образов и нерелевантных чувств. джерард жалеет о двух вещах: о том, что закинуться сейчас попросту нечем, и о том, мама воспитала в нём понятие «чести». минуту он усердно шарился по карманам формы в поисках сигарет и зажигалки, а всего час назад — наблюдал за обстрелом проигравших. проигравших в невинной забаве, где каждый только думал или таки подставил другого. когда в комнате отдыха персонал в масках и в очаровательнейших розовых комбинезонах объявил о сумме приза, уэй сразу учуял опасность. они ни на каком-нибудь телевизионном шоу, где им предстоит разгадывать кроссворд или выстраивать страстные отношения ради рейтингов. нет ни операторов, ни гримёров, чтобы создавалась хотя бы подобие развлекательной программы. всех участников усыпили перед тем, как привезти сюда. никто не знает, где они находятся и для чего кому-то выделять баснословную сумму для организации состязаний между отбросами общества. однако каждый здесь прекрасно может себе представить, как круто перевернется их бедственное положение, если содержимое огромной копилки в виде свиньи, подвешенной на потолке, достанется только одному. огонёк азарта, разгорающийся в самой бездне отчаянных глаз, наверное, с него прокладывается дорога прямиком в ад. джерард не отрицает, что ничем не лучше остальных «тараканов» в зелёных костюмах с номерами на груди вместо имён. он думает, что в происходящем зернится своя жестокая философия. когда ты рождаешься на свет, тебе предоставляется оболочка и множество выборов, совокупность которых подталкивает к одной из дверей. к той, где ты хоть что-то значишь, либо же к той, где у тебя отбирают последнее. уэй мысленно просит прощения у родителей, у брата, у бабушки, которых без зазрения совести подвёл так глупо и просто. когда ему ещё предлагали помощь, насильно закрывали в четырёх стенах, чтобы никакая отрава не струилась у него по венам, он не желал быть спасённым. пасть так глубоко, чтобы никто не смог не достать, казалось, джерарду более привлекательным действием. далеко не благородным, но и мотивации соответствовать чему-то высокому не имелось. теперь же, когда он добился того, к чему шёл путём нескончаемых запоев и срывов, хандрить ни к чему. нужно продолжать выбирать. — если не будешь есть, то сдохнешь без копейки в кармане. — звучит настолько близко к уху, что уэй подскакивает на кровати. жестяная коробка с рисом, бобами и мясом чуть не опрокидывается на пол. джерард с лёгким чувством раздражения поднимает взгляд на нарушителя спокойствия. та же кособокая улыбка, лохматые волосы и обвес на молодом лице из десятка проколов. они впервые встретились на площадке, засыпанной песком, со стенами, издевательски имитирующими беззаботное безоблачное небо. приятный голос ведущей объявил правила игры, но умышленно упустил пункт о последствиях выхода из неё. именно поэтому их одежда пропитана кровью и потом, а ноги до сих пор дрожат от ощущения смерти за спиной. чудом уэя не охватил тремор от сдающих нервов и трёхнедельной завязки, он стоял как вкопанный, пока гигантская, механическая кукла искала очередную жертву. конечно, ему доводилось наблюдать за тем, как люди добровольно или нет уходили из жизни, но не так. никакой хладный зловонный труп не сравнится с покойниками, умоляющими о снисхождении. фрэнк, без разрешения развалившийся на его кровати сейчас, мог войти в их число, если бы джерард не проявил милосердие. подняв упавшего с песка, уэй скомандовал, не отступать от него не при каких обстоятельствах. наверное, фрэнк воспринял сказанное слишком буквально. — мы — соперники. — сухо констатирует джерард, окончательно забывая об обеде. — и что? нигде не говорится, что может победить только один. не зазнавайся. озорной блеск сторонних карих глаз разрезает доныне комфортную пустоту, где не существует ни боли, ни радости. джерард вспоминает о вполне реалистичных спонсорах, наблюдающих за ними, как школьники за подожённым муравейником, и им овладевает страх. — убирайся. каждый сам за себя. — чеканит он, прокручивая в голове мучительный вопрос. а смог бы он отказаться?