Последнее Испытание

      Прошло не так много времени, но если раньше Башня Неофитов казалась мне холодной, серой и неуютной, то теперь она ассоциировалась у меня с покоем, прохладой и отдыхом. Это ощущение мягко обнимало меня за плечи, стоило мне только шагнуть под ее своды, а ее расслабляющая тишина и сумрак будто бы отрезали желто-душную усталость жарких летних дней. На бортиках прудов, которые были в главном коридоре на первом этаже, оказалось очень удобно читать в Час Тишины, мягкое потрескивание факелов уютно убаюкивало, когда я поднимался по узкой лестнице в свою келью, чтобы вознести богам Благодарность, а слаще запаха трав в моей подушке, когда я ложился спать, казалось, не было ничего на свете. Испытание Духа действительно меняло нас. Раньше я думал, что все это красивые слова, но теперь и сам это чувствовал. А впрочем, Обитель обтесала не только меня: я замечал, что у многих в движениях появилась эта сдержанная неторопливость и плавность (хотя последнее, возможно, — заслуга жреца Гелиона), молиться и не уснуть, глядя в глаза собственному отражению, оказалось не так уж и сложно, да что там — мы даже научились испытывать радость и удовлетворение после тяжелой работы. Авро стал немного спокойнее, Диэс — смиреннее, Тенебр уже не прятал глаза, утратив свою робость. Брат Реневир даже как-то сказал, что недалек тот день, когда в Час Искупления не будет названо ни одно имя. Мы с Авро после этих слов переглянулись и решили не расстраивать его раньше времени. В конце концов, должна же у человека быть надежда?       Вчера вечером, когда я поднялся к Меридису, чтобы идти с ним в купальни, мне сразу бросился в глаза знакомый медный тубус, небрежно брошенный на кровати. Друг, поймав мой взгляд, сразу же подобрал его и поспешно засунул на полку между книг.       — Это письмо из Совета Семи? Твое Испытание? — не удержался я от вопроса.       — Откуда ты знаешь, что из Совета? — немного растерянно спросил тот. Мне даже показалось, что Меридис просто тянет время, пытаясь придумать подходящий ответ. — Тебе тоже пришло? Ты мне не говорил.       — Нет, не мне, — по молчаливому соглашению мы с Авро не рассказывали никому о том, что произошло между Диэсом и Мэйном, — но я уже видел такой… кое у кого. Что написали тебе?       — Неважно, — смутился Меридис, дернув плечом, — давай не будем об этом.       — Если тебе нужна помощь или еще что-то… — начал я. В конце концов, в письме Диэса не было ничего о том, что никому нельзя говорить об Испытании, подсказывать или помогать.       — Не нужно, — поспешно сказал Меридис. Он быстро забрал с полки сменную одежду и торопливо выскочил из комнаты. Я, если честно, почувствовал себя немного уязвленным. Меридис проскочил мимо меня, явно стремясь оказаться как можно дальше от кельи и свитка, лежащего на полке, но в спешке наступил на подол своего облачения и грохнулся со ступенек.       — Мер! — ахнул я. Обе лестницы в башне были неудобные и узкие: при должном невезении можно было катиться аж до первого этажа, пересчитывая боками каменные ступеньки. А то и шею сломать. Я не исключал, что это было сделано нарочно — чтобы удержать будущих жрецов от излишней торопливости. К счастью, Меридис упал довольно удачно, затормозив руками. — Ты в порядке?       Я поспешно присел рядом, помогая ему опереться на стену. Так, ладони и колени содраны, но так-то в целом вроде видимых повреждений нет. Хорошо, что мы спускаемся в купальни. Источники живо залечат его ссадины.       — Да, вроде… — поморщился Меридис, когда я перевернул его руку, чтобы рассмотреть содранную ладонь. Я сочувственно покачал головой: эта пекучая досадная боль знакома каждому, кто хоть раз падал на камень. — Тарде, прекрати! Ничего серьезного, само пройдет.       Я запоздало одернул руку, но мою собственную ладонь уже знакомо защипало. Правое колено и бок отозвались тугим, ноющим эхом.       — Я нечаянно, — морщась, покаянно признался я, — оно само так получилось.       Главное, чтобы целитель Потар не узнал, а то быть мне снова наказанным. И хорошо, если просто выпорют, а если больше не пустят в лечебницу? Потар рассказывал, что контролировать наложение рук на первых порах очень сложно: иногда достаточно просто сочувствовать и искренне желать помочь больному. Поэтому теперь, когда я помогал страждущим, мне надо было внимательно следить за руками, упреждая собственные порывы утешающе коснуться человека. Пару раз я по привычке нарушал это указание, и хотя в те оба раза моего внутреннего самопожертвования было недостаточно, чтобы забрать чужую болезнь, целитель Потар все равно нажаловался брату Реневиру. С Меридисом же все вообще произошло как-то само собой.       — Прости, — отвернувшись, буркнул он. И прежде, чем я спросил, за что ему извиняться, Меридис тихо признался: — Я все равно его не прошел.       — Что? — не понял я.       — Испытание. Я провалил его, поэтому не хотел рассказывать, — мрачно сказал он.       Я сочувственно замолчал, не зная, что тут еще сказать. Точнее, в моей голове была куча вопросов: что было за задание, как его можно было провалить, почему он не обратился ко мне за помощью и много всего такого. Но ведь друзьям это все не вываливают на голову, особенно тогда, когда они упустили шанс, которого больше в жизни не представится.       — Я подумал… В общем, вряд ли я ставленник Дома Власти, — сбивчиво начал пояснять Меридис, — а пожалуй, только для него успешно пройти Испытание важнее всего.       — А как же Совет Семи? — смутно понимая его логику, спросил я.       — Советников себе выберет будущий король, понимаешь? — начал объяснять Меридис, и мне показалось, что он в большей степени убеждает самого себя. — А ему неважно будет, прошел я Испытание или нет. Он будет выбирать исходя из того, какой я друг, насколько мне можно доверять, окажусь ли я полезным и надежным. Это у представителей Дома Власти нет выбора — проходить Испытание или нет. У остальных есть. Я правда много думал об этом…       — Обидно будет, если ты все-таки ошибся, — небрежно заметил я, вспоминая свой разговор с настоятелем. На самом деле это не так уж и просто признаться себе в том, кто ты есть. Одно дело — замечать косвенные признаки, понимать и чувствовать, а другое — осознанно признать, что корона тебе не светит. Ведь так хочется оказаться герцогом, а то и принцем…       Меридис на это покачал головой и печально улыбнулся.       — Даже если я ошибся, мне не будет обидно. Есть вещи важнее Испытания.       Ага, например, не запирать тех, кто боится темноты, в погребе. Его слова да Диэсу бы в уши.       — Ладно уж, — прокряхтел я, поднимаясь со ступенек, — исключительно из-за моей любви к тебе, когда стану королем, так и быть, заберу тебя в Совет…       — Тарде… — Меридис посмотрел на меня с такой иронией и жалостью одновременно, что я не выдержал и пихнул его локтем в бок.       — Уже и помечтать нельзя. Идем. Ты так талантливо приложился боком о ступеньки, что у меня там синяк будет не меньше, чем у Миднокта…       Меридис спохватился, поспешно собрал выроненную мной одежду в один неопрятный ком и подставил мне плечо, чтобы я мог опереться.       — Признайся, ты это затеял исключительно из-за того, что мы идем сейчас в прачечную, — шутливо проворчал он, — давишь на мое чувство вины.       — А то! — согласился я и очень натурально застонал в полный голос. Своды башни подхватили гулкое эхо, и звук получился весьма жутким: как будто умертвию выдирают зубы. Я смущенно замолчал. До меня только теперь дошло, почему старшие братья так ревностно оберегали тишину в башне. Похоже, что говорить вполголоса — это не очередная жреческая блажь, а вынужденная необходимость. — Кхм… В общем, теперь тебе будет стыдно и, чтобы успокоить совесть, ты героически возьмешь на себя мою стирку.       — Фу! Я не прикоснусь к твоим портам, даже если ты вправду окажешься королем!       — Придется казнить, — развел я руками, — за оскорбление королевского облачения!       Меридис негромко рассмеялся, и тягостное впечатление от разговора об Испытании окончально исчезло.       — О-о-ох, — блаженно протянул я час спустя, когда наконец погрузился по шею в горячую воду. Ладони и ушибленное колено немедленно защипало, но это была приятная, утешающая боль.       — Извини, — смущенно отозвался болтающий ногами в воде Меридис.       — За что? — помимо нас здесь были еще Ноктис с Мидноктом и Оккас. Меридис неловко пожал плечами, бросил на меня вопросительный взгляд и рассказал про свое падение с лестницы и последующее исцеление.       — И часто у тебя теперь так бывает? — с интересом спросил Оккас, подплывая к нам поближе.       — Не очень. Это второй раз, если считать с инградцем, — ответил я. Наложение рук работало, как и любой дар, талант или умение. Первый успех происходит случайно, потом неожиданно снова, а потом опять все чаще и чаще, пока тело не привыкнет и не запомнит новые ощущения. Чтобы «поймать» процесс и научиться контролировать его, нужно практиковаться, вот только исцеление — не стрельба из лука, когда можно пробовать снова и снова без ущерба для себя. — Осознанно накладывать руки у меня не получается. Когда я делаю это под контролем целителей, ничего не выходит. А без присмотра мне пробовать нельзя. Так что не говорите никому, а то мне влетит.       — Жаль, — с легким сожалением заметил Оккас, — помог бы Миднокту. Он после того, как со столба грохнулся, уже полторы недели мучается.       Колено уже не болело, поэтому я легкомысленно подумал, что в принципе ничего не мешает мне попробовать снова. Если с Меридисом вышло, может, и с Мидноктом получится? В конце концов, он ведь тоже мой друг, а не чужой человек, любовь к которому надо наскрести по сусекам души… Я обернулся на Миднокта и с легким стыдом осознал, что вообще-то мне стоило предложить помощь самому и много дней раньше, а не ждать, пока Оккас подаст идею. Просто после того случая с Мэйном в подвале я не мог избавиться от настороженности и подозрений относительно Проводника Душ. Они и сейчас всколыхнулись, стоило мне поднять на него глаза, но я силой воли погасил их. Нет доказательств, что это Миднокт выдал Диэсу страх Мэйна. А значит, нельзя как-то выделять его и относиться к нему плохо.       — Мы можем попробовать, — сказал я, — это же просто ушибы.       Со столба Миднокт тогда рухнул очень эпично. Мы даже немного испугались, что он что-то отбил себе или сломал, но целители успокоили нас, выдали Миднокту какую-то мазь и настойку и отпустили. Сейчас его синяки уже потускнели и были бледно-желтого цвета. Первые дни он постоянно морщился при малейшем движении, а теперь разве что немного неловко пожал плечами:       — Оно уже и не болит совсем, только если на бок ложусь.       Я аккуратно пробежался кончиками пальцев по его коже. Обычно чужая боль охотно отзывается, будто толкается в пальцы, еле слышно дышит теплом, словно стремится вырваться из-под кожи и сбежать. Однако я не почувствовал от Миднокта вообще ничего. Закрыв глаза, я попытался настроиться, вспоминая свои ощущения рядом с умирающим инградцем и Меридисом. Каким-то образом тогда я смог почувствовать их боль, как свою, сейчас же… Я вспоминал это тянущее ощущение в боку, тугой жар воспаленной кожи, растекающиеся острые искорки боли, когда невольно коснешься синяка… Я даже явственно представил, как моя кожа расцветает желтовато-зелеными расплывчатыми пятнами, но это никак не помогло.       — Нет, я не могу это исцелить, — виновато признался я, в глубине души ощущая почему-то злость на себя и облегчение одновременно. Я открыл глаза и грустно покачал головой. — Целитель Потар говорит, что нельзя заставить себя захотеть забрать боль только потому, что надо. Желание должно быть искренним и… спонтанным, что ли? Тогда на лестнице я испугался за Меридиса и не думал о себе, а сейчас, похоже, хотя я и хочу тебе помочь, внутренне я не готов забрать твою боль.       Я немного приврал, потому что не мог же я сказать им о том, что искренне захотеть мне не дают недавно возникшие подозрения. Мне было слишком далеко до настоящего жреца-целителя, способного отрешиться от того, что за человек перед ним нуждается в помощи. И как Ортус не мог заставить себя желать выздоровления вонючему бродяге, так и я словно натыкался на прозрачную стену между собой и Мидноктом.       — А чего бояться, мы же на источниках, они быстро помогут, — удивился Оккас.       — Миднокту, как видишь, не помогли, — многозначительно отозвался Ноктис, а сам Миднокт утешающе улыбнулся:       — Или просто там уже нечего исцелять, все само уже почти прошло. В любом случае, спасибо, что попробовал, Тарде.       — Пожалуйста, — машинально отозвался я, отплывая подальше. А ведь и правда. Источники уже давно должны были помочь Миднокту, да и мази целителей действуют быстрее, чем обычно. Синяки же как будто заживали сами по себе…       Я машинально опустил глаза на руку. Царапины, конечно, никуда не делись, хотя ободранная ладонь уже не саднила. Но я уже сталкивался с таким, когда источники не утешали рану, а целители не могли помочь.       — Не думаю, что дело в тебе, — негромко сказал мне Ноктис, присаживаясь рядом на горячий камень, — скорее всего, Миднокту даже опытные целители не смогли бы помочь.       Я рассеянно кивнул, задумчиво проведя пальцем по тому месту, где в свое время порезал ладонь обсидианом.       — Великие судят каждого по его ноше, — задумчиво повторил я неоднократно слышанное изречение.       — А, так ты уже сам все понял? — догадался пухляш, вытягивая ноги. — Великая лишила его своей милости. Интересно, за что?       — О чем вы? — удивился слушавший нас Меридис. — Я думал, это касается только жрецов.       Ответить Ноктис не успел, потому что к нам, радостно хлопая босыми пятками, вприпрыжку подбежал Авро.       — Я добыл их! — потрясая в воздухе знакомыми тростями, воскликнул он.