Последнее Испытание

      Сегодня мне не повезло. Меня и Тенебра отправили на ворот, поднимать воду для полива. Сначала мы толкали тяжелые деревянные брусья, наполняя до краев огромную бочку, потом уже бегали с ведрами: сначала к птичнику, потом в хлев, потом в огород.       Жаркое солнце было беспощадно: листья под ним желтели и сворачивались, трава сохла, люди и животные изнемогали от жары. Случайно пролитая на босые ноги вода высыхала за каких-то полминуты, воздух дрожал и давил на виски, а от терпкого запаха трав, кипарисов и можжевельника кружилась голова. Пожалуй, это действительно был идеальный день, чтобы послать все далеко и надолго.       — Ох, — устало вздохнул Тенебр, сваливая ведра возле бочки. Там уже снова показалось дно, а это означало, что пора становиться к вороту. Он подошел к потемневшим от времени брусьям, печально потрогал пальцем грубое дерево, а потом просто плюхнулся на землю, оперевшись спиной о рычаг. Я поступил немного мудрее — перевернул ведро и сел на него. Так хоть задницу не пекло, а беспокоиться за чистоту облачения уже не было смысла. Во-первых, мы и так жутко вспотели, во-вторых, пару раз не удержались и будто бы случайно облили друг друга водой. Это даровало нам целых полчаса блаженства и строгий выговор от зашедшего проведать нас брата Гунара. Так что терять уже было нечего.       — Как ты думаешь, — негромко спросил Тенебр, — тот человек, это был посланник Совета?       Говорят, в Норхейне двери Обителей открыты всем нуждающимся. Усталый путник может остаться на ночь, бедняк — попросить еды и приюта, случайный прохожий — спастись за толстыми стенами от врага. В Та-Мирэне дела обстояли немного иначе. Обитель Великих — место служения, а не постоялый двор или крепость. Для мирян открыт отдельный вход: они могут помолиться в часовне, поговорить с богами в уединенном местечке, могут получить помощь целителей и наставников, но на этом все. Нуждающегося направят в Приют, страждущего — в лечебницу при крепости, как раз и построенную для того, чтобы тяжелобольным не надо было подниматься в горы. Прятаться здесь от врагов не имеет смысла, стены дома богов не предназначены для обороны, в случае чего, жрецы сами спустятся в Тармивен. Так что оставаться в стенах Обители на ночь позволено только другим жрецам. И вот этого, похоже, наш ночной гость не знал, подняв шум в Час Покоя. Хотя я его понимаю: после долгой и изнурительной дороги хочется вымыться, получить теплый ужин и свежую постель, а тут тебя разворачивают и говорят: ступайте в крепость, господин хороший. И это притом что двух пришедших вместе с тобой странствующих жрецов впустили без всяких вопросов. Увы, насладиться представлением нам не удалось: таинственный гонец, конечно, был принят настоятелем, однако, как посланник ни возмущался, остаться ему не позволили, со всеми почестями сопроводив в Тармивен. Сегодня с утра знакомая лошадь сердито фыркала на калек и больных у входа, и я вместе с остальными тоже бегал на нее смотреть: блестящая гладенькая шерсть, шикарная темно-коричневая грива, забавная светлая отметина-звездочка на лбу. Авро все подзуживал Оккаса или Диэса попытаться вскочить на нее, пока не явился брат Кальстен и не разогнал нас работать.       — Да ну… — лениво отмахнулся я. — Ты видел его одежду? Обычный посыльный, просто немного с гонором.       Тенебр кивнул, задумчиво разглядывая свои ладони, а потом сказал:       — Я тоже смотрел на одежду, но лошадь у него не из простых. Обычному гонцу такую не выдадут. А Ноктис заметил, что взгляд и манера разговора выдает в нем человека высокого чина.       — Обнищавший аристократ? — предположил я.       — О нет, — засмеялся Тенебр, — обнищавшие аристократы, как никто другой, держатся за свою гордость. Они будут спать на вшивых простынях в холодных комнатах, потому что не хватает денег на дрова, недоедать, жить в долгах, снова и снова чинить когда-то дорогие уборы, но никогда не унизятся до того, чтобы надеть пусть и новую, но одежду не их статуса.       Я задумчиво почесал подбородок, печально глядя на бочку, которую нам следовало наполнить, а потом усилием воли заставил себя подняться с ведра.       — Значит, «ряженый». А зачем? — я положил ладони на потемневшее от времени бревно, чувствуя, как заныли натертые мозоли.       Тенебр вздохнул, поднялся и тоже пристроился напротив меня. Тихо заскрипел поворачиваемый ворот, в трубе что-то глухо забулькало, пару раз кашлянуло брызгами, но вода полилась только тогда, когда мы прошли два полных круга.       — Вот и мне интересно, — отдуваясь, продолжил разговор Тенебр, — зачем переодевать гонца? Может, это королевский посланник по нашу душу?       — До конца Испытания еще долго, — возразил я, — что им тут могло потребоваться? Опять же раньше настоятель пользовался голубиной почтой.       — Гонец движется быстрее голубя, — глубокомысленно заметил Тенебр, — а переодетый гонец вероятнее сохранит и доставит послание. Особенно если оно тайное.       Я вздохнул и тоскливо посмотрел на палящее солнце. В животе завязывалось узлом нехорошее предчувствие грядущих неприятностей. Вряд ли эти детали подметили только Тенебр с Ноктисом, а значит, уже сейчас где-то Авро строит очередной безумный план, чтобы узнать, что это за гонец, что за новости он принес и почему скрывается.       Однако, как выяснилось, моих друзей занимали совсем иные проблемы. Гораздо страшнее и масштабнее, если считать в рамках нашей младшей братии. Дело в том, что Оккас решил отказаться от Испытания. Что именно оказалось той песчинкой, что переломила спину осла, я так и не понял. Меридис вместе с Оккасом чистили плиты в той части Обители, которая была открыта для прихожан, когда последний неожиданно отшвырнул от себя щетку и принялся яростно срывать с себя облачение прямо на глазах у мирян.       — Он просто как закричал ни с того ни с сего: «Надоело! С меня хватит! Да катись эта вся Обитель в Бездну!», — беспокойно моргая, рассказывал Меридис, — я сначала даже не понял ничего. Думал, может, ему солнышком голову напекло?       — А и могло, — живо подтвердил Авро, чья шея и плечи были алыми после изнурительной работы в огороде. Вот уж в чьем характере устроить подобную выходку. — Сегодня жара такая, что и с ума сойти не долго. Ты с ним говорил?       — Ну… попытался, — уклончиво вздохнул Меридис, печально оглядываясь на одну из башен Обители, где находились комнаты настоятеля, — но он и на меня вызверился. Просто… Понимаете, — Мер снова вздохнул и поморщился, — это же все на виду было. Вокруг прихожане, люди молятся возле чаш, Проводники Душ там что-то по беседкам рассказывают, целители со страждущими, жрецы эти инградские, как назло, в двух шагах, а тут он при всех начинает ругаться, поминать Бездну и все такое. Представляете, что там было?       Я честно представил и, несмотря на то, что солнце нещадно жарило, поежился от холода. Если один из жрецов в центре Обители вдруг поминает хаос и Бездну и чуть ли не отрекается от богов… Это даже не просто кощунство. Тут уже тростью не отделаешься…       — А тут еще эти калеки полупьяные как давай кричать: «Так им! Молодец, парень!», а потом еще какая-то бабища на всю Обитель начала вещать про всякие откровения-видения, про гниль, прикрываемую белыми одеждами, и про алчных жрецов, которые захапали источник и не пускают к нему простых людей… — мрачно продолжил Меридис.       — Ох… — тихо выдохнул Ноктис.       — Не будь это наш Оккас, я решил бы, что это тщательно спланированный спектакль, — неожиданно сказал молчавший до этого Диэс. Мы все обернулись к нему, и он, поморщившись, пояснил: — Как будто кому-то была здесь нужна суматоха, бунт. Или того хуже — кто-то решил очернить Обитель.       — Но зачем? — удивился я.       — Затем, что здесь проходит Испытание, — ответил вместо Диэса Ноктис. Он прикрыл веки, но было видно, как беспокойно двигаются под ними его глаза. — Если уцепиться за то, что решение было принято в опороченной Обители, а потом правильно поднять волну, то это может кончиться очень плохо.       — Но никто не знает, что мы здесь. О Последнем Испытании сообщают только тогда, когда оно заканчивается. Мало ли в Та-Мирэне Обителей! Послушников же набирают каждые несколько лет, — возразил Мэйн.       — По двенадцать человек? — с иронией спросил Веспер.       — Мэйн прав, — покачал головой Диэс. — Уверен, что должна быть еще пара-тройка мест с большим набором. Значит, дело в чем-то другом или это совпадение. Просто уж больно умело поднялась шумиха. Ладно пьяницы и калеки, но бабка-вещунья! Еще и источники приплела!       Мы все замолчали, напряженно обдумывая произошедшее.       — Вы еще здесь? — строго спросил подошедший к нам брат Гунар. Выглядел он еще мрачнее обычного. — Спускайтесь в часовню, время Обращения.       — Старший брат, — робко спросил Тенебр, — а как же Оккас?       Гунар строго свел брови, но Тенебр так трогательно заглядывал ему в лицо, что взгляд старшего брата немного смягчился. Он коротко вздохнул, глядя на наши встревоженные лица, а потом с сожалением признал:       — Брат Оккас решил добровольно оставить путь служения. Настоятель Рогнар сказал нам, что он покинет Обитель уже до вечера. Не уверен, что вам разрешат попрощаться.       — Он вернется домой?       Гунар замялся, не зная, можно ли нам рассказывать, а потом все-таки решился:       — Не думаю. Испытание еще не закончено. Скорее всего, Оккас будет дожидаться его окончания где-то еще. А теперь — довольно болтовни! Спускайтесь в часовню!       Мы послушной змейкой потянулись на лестницу, ведущую в часовню. Случайно или нет, но Оккас выбрал интересное время, чтобы отступиться. Слишком жарко, слишком сложно, слишком искушающе было сдаться и последовать вслед за ним. Ведь если один смог, значит, и остальные могут. Уверен, когда сегодня мы обращались к Великим с Прошением, все, даже такие, как Диэс и Авро, искренне просили сил и стойкости. Дойти до конца, выдержать Испытание и не отступить. В глубине души мне очень хотелось, чтобы все произошедшее оказалось неправдой. Я представлял себе, что Оккас получает медный тубус с Испытанием, а там написано что-то вот такое… Хотя нет. Помянуть Бездну и так опорочить Обитель… Такого задания быть не может. Вдруг там было написано что-то вот как у Диэса? Что-то непоправимое, неприемлемое? Он мучался, переживал, колебался, и в конце концов это его доконало? И Оккас решил, что лучше совсем отказаться от Испытания, чем совершить страшный выбор, заключить сделку с совестью? И тогда, может быть, Обитель его испытывает? Он уедет, а на полпути его развернут и скажут: ты прошел, ты справился? И мы увидим его на обеде: довольного и сияющего?       Я даже почти в это поверил. Когда мы зашли в трапезную, мое сердце пропустило удар — за нашим столом кто-то сидел. Однако это был не Оккас, а миловидный, синеглазый юноша чуть старше нас в мантии младшего брата. На его правом виске был аккуратно выбрит знак Великих, а длинные волосы с левой стороны были заплетены по инградскому обычаю в тугую, змеящуюся по черепу косу. Я запоздало вспомнил про жрецов-инградцев, которым Обитель вчера предоставила кров.       — Это младший брат Денияр, — представил нам юношу брат Реневир. — Его наставник — давний друг жреца Тифара, и некоторое время они погостят в нашей Обители.       — Он займет место Оккаса? — удивленно спросил Крепускул, как всегда даже не озаботившись понизить голос.       — Будь сдержаннее, младший брат, — укоризненно сказал Реневир, — у нашего гостя свой наставник и своя Обитель. Просто младшим братьям не пристало сидеть вместе с жрецами, когда у них есть свой стол.       А… Если честно, услышав, что инградец будет просто сидеть вместе с нами, моя досада и ревность немного притупились. Бедняга и так весь сжался и втянул голову в плечи: мало того, что незнакомое место, отсадили от единственного близкого человека, так еще и мы, излучающие недоверие и злость. Мне даже стало его немного жалко — не в самое удачное время они к нам попали. Странные гонцы, скандалы, еще и стали свидетелями, как один из младших братьев сошел с пути. Инградцам не расскажешь же про Испытание, это та-мирэнский обычай. А в их глазах Отречение — очень значимое происшествие. Святотатство.       — Здравствуй, — немного помявшись, сказал Веспер, сидевший теперь к гостю плечом к плечу. Тот жалобно заморгал и неуверенно кивнул — не то испугался, не то обычай запрещал им разговаривать во время обеда. И норхейнийцы, и инградцы, и многие другие славили Великих, но каждый народ привносил в веру что-то свое. В Норхейне считали, что первые люди тоже были крылаты, как и их божественные родители. Когда Обманутый Бог позволил стихиям обрушиться на мир, крылья отсохли, но их зачатки так и остались на спине. До сих пор в династии Норхейна рождались горбатые дети, а сраженным этим недугом обычным людям всегда была открыта дорога в норхейнийские Обители. Про инградцев я помнил только то, что их служителям было не только можно, но и нужно заводить семьи. Из любви Великого и Великой был рожден этот мир, а значит, и жрецы должны были наследовать своим богам. Так что, возможно, молчание за столом было еще одной традицией, которую я просто не знал.       Веспер неуверенно переглянулся с нами, пожал плечами и принялся за еду. Инградец, робко поглядывая на нас, тоже начал аккуратно клевать, старательно пережевывая кусочки и словно прислушиваясь к ощущениям, будто наша еда могла как-то отличаться по вкусу от инградской. Похлебка да мелкая речная рыбка — вряд ли по ту сторону гор у них другой вкус.       Брат Реневир оказался прав: стоило обеду закончиться, как инградец с легкостью бабочки подхватился с места и почтительно занял место за правым плечом своего наставника — ширококостного, кряжистого и массивного человека с обветренным и обожженным солнцем лицом. Судя по стертому основанию его посоха, он и вправду был из странствующих жрецов. Да уж, им с жрецом Тифаром будет о чем поговорить друг с другом.       В келью я поднимался с тяжелым сердцем. Найти Оккаса, чтобы поговорить и попрощаться, мы не смогли, его келья уже была пуста. У коновязи уже не стояла красавица-лошадь, похоже, и странный гонец, и наш друг покинули Обитель. Оставалось только гадать: что за новости привез этот таинственный человек, и почему Оккас так неожиданно сорвался. Увы, на обе эти загадки у меня не было ответа. Я толкнул свою дверь, заходя в келью, облитую фиолетово-розовым с оранжевыми переливами светом, отражающимся в мозаике и воде из чаши для молитв, и замер на пороге.       На моей кровати, прямо на подушке, лежал медный тубус, запечатанный воском со знакомым гербом Та-Мирэна: корона, книга, меч и крылья.