Последнее Испытание

      — Слушай, ну я-то понятно, — ворчал я, — а ты куда полез?       Без свечей в часовне было темно и неуютно. Ночное небо еле-еле просвечивало сквозь стекло мозаики на куполе, отчего потолок казался из дорогого мрамора: темный фон и чуть более светлые прожилки молний. Время было позднее, и будь наша провинность чуть менее серьезной, ее бы отложили на завтра. Но о каком хорошем сне можно говорить, когда на душе тяжесть вины от дурного поступка? Опять же, будет ли искренней Благодарность богам, если ложишься спать с тяжелым сердцем? Так рассуждали служители Великих, и я, если честно, был с ними согласен, правда, по другой причине. Ожидание наказания иногда страшнее самого наказания.       — Мы решили, что на меня никто не подумает, а пока брат Реневир будет проверять остальных, я незаметно верну трости обратно, — покаянно вздохнул стоящий рядом на коленях Ортус.       В целом, конечно, мысль была здравой и логичной. Мне бы тоже не пришло в голову обыскивать Ортуса.       — Так это твоя была идея? — удивленно протянул я.       — Нет, Меридиса, — возразил тот, неловко переступая с ноги на ногу. — Авро вообще собирался их сначала утопить, а потом нырять на дно, когда все утихнет!       — И что, не могли покрепче привязать? — проворчал я уже только потому, что мне хотелось на кого-то ворчать.       — Мы торопились, — смутился Ортус и вздохнул.       В часовню, бережно придерживая свечу, зашел брат Реневир, прошел мимо нас, даже не взглянув в мою сторону, зажег по паре свечей перед дверями и скрылся внутри. Пару минут спустя появился и брат Кальстен, за которым невозмутимо шагал Авро. Он благодарно кивнул нам и опустился рядом на колени, покорно опуская голову вниз.       — Если вам интересно, — прошептал он, когда мы остались одни, — то в паре Диэс-Крепускул победил Креп. А больше мы никого не успели… Эх…       Ортус на его слова только еле слышно фыркнул. Судя по жизнерадостности в его голосе, Авро ни капли не жалел о своем поступке и не переживал о предстоящем наказании, которого он вполне мог избежать, потому что ни я, ни Ортус ничего Реневиру не сказали. С другой стороны, Авро и в голову не пришло скрыть свое участие, оставив нас самих отдуваться за его поступок, так что, наверное, для него было не все потеряно. Ему-то определенно влетит больше, чем нам…       — Младший брат Авро, — со вздохом позвал его из комнаты брат Кальстен через пару минут.       Вряд ли наш шебутной друг успел раскаяться за это время (если вообще раскаивался), но он мягко поднялся с колен, подбадривающе подмигнул мне и, напустив на себя вид человека, угрызающегося совестью, печально зашагал в комнату Слёз. Я проводил его взглядом и беспокойно заглянул в лицо брату Реневиру, который вышел к нам, но он даже не взглянул на меня. В груди противно сдавило. Чувствовал ли я вину за то, что попытался помочь братьям? Ни капли. Уверен, даже Ортус, что сейчас неслышно шевелил губами, читая Покаяние, в иной момент все равно поступил бы так же. Но мне было очень не по себе из-за того, что я обманул Реневира, я чувствовал его разочарование и обиду, и это грызло меня куда сильнее всего остального.       «Пожалуйста, Великая, пусть брат Реневир простит меня!» — мысленно попросил я, стараясь не прислушиваться к еле доносящимся до нас из-за закрытой двери словам и всхлипываниям Авро. Он никогда не стеснялся своих эмоций, но при этом был достаточно умен, чтобы использовать их себе на благо. Бедному брату Кальстену, наверное, пришлось воспитать в себе стойкость и невосприимчивость к его слезам и жалобным взглядам. А вот Ортус прислушивался с беспокойством, и я только сейчас сообразил, что, скорее всего, свое отражение в Чаше Слёз Ортус сегодня увидит впервые. Не беспокой меня мысли о брате Реневире, который все так же хмуро стоял у стены, скрестив руки на груди, я бы рискнул посочувствовать и успокоить Ортуса, но стоило мне только бросить взгляд на строго сжатые губы старшего брата, как вина снова напоминала о себе, всплывая в воображении строчками Покаяния. И, как бы кощунственно это ни звучало, за этим Обращением стояли вовсе не лики богов.       — Брат Ортус, проходи, — дверь открылась, выпуская заплаканного Авро, с чьего облика можно было смело писать картину под названием «Раскаявшийся грешник». Нет, Авро не был неискренен, да и проступок у него был весьма серьезный, уверен, старший брат не жалел его, но все присутствующие, включая богов, прекрасно понимали, что глубоко внутри Авро считает цену своему поступку соответствующей и соразмерной. Он знал, чем все закончится, но он был из тех, кто не отвечает за свои грехи, а платит за них. А разница, поверьте мне, очень даже велика. Поэтому пусть сейчас он и страдал от боли, но уже завтра спокойно отпустит это все с чистым сердцем. Как в лавке торговца удовлетворенный клиент уходит, прижимая к груди давно желанный товар, с деньгами на который так не хотелось расставаться…       Кальстен проводил Авро таким холодным взглядом, что даже я поежился. Сердится… Мне показалось, что в глазах у него мелькнула усталость, хотя, может, дело было не в Авро и не в Ортусе, а просто в том, что, если бы не мы, он бы давно читал Благодарность богам, настраиваясь на сон. Я подумал об этом, и мне опять стало стыдно. Дверь за Ортусом закрылась, всхлипывания Авро постепенно становились все реже и реже, я бездумно скользил взглядом по полутемной часовне, снова и снова возвращаясь к брату Реневиру, небрежно прислонившемуся плечом к стене. На пару мгновений наши взгляды пересеклись, а затем старший брат вздохнул и отлепился от стены:       — Похоже, я мешаю твоему покаянию, брат Тарде, — сухо сказал он и перешел мне за спину. Мне стало в тысячу раз горше. Прости, Великая, но не могла бы ты там отправить ему какой-нибудь знак, божественное озарение или, на худой конец, божественный подзатыльник? Чтобы старший брат Реневир вспомнил о милосердии и не обижался на меня так сильно? Моя вина же не настолько велика, чтобы перестать меня любить и вечно на меня сердиться?       Пока брат Кальстен заканчивал с Ортусом, я уже весь извелся. Авро, наверное, очень удивился, что я с такой охотой подскочил с места и устремился за Реневиром в комнату для наказаний, но мне было плевать, что он подумает. Собственно, сама порка меня тоже не очень беспокоила (точнее, беспокоила, но в недалеком будущем, пока же мой зад был относительно невредим), главное, что теперь мы с Реневиром все-таки сможем поговорить.       — Раздевайся и становись сюда, — холодно кивнул на каменную чашу старший брат. Все свечи здесь зажигать не стали, оставив гореть только несколько, поэтому его лицо в темноте казалось высеченным из камня.       — Брат Реневир, простите меня, — попросил я.       — Тебе нужно просить прощения не у меня, а у богов, — непреклонно ответил он.       — Боги милостивы, в отличие от вас, — жалобно возразил я, — они никогда на меня не дулись… В смысле, не обижались! — поспешно поправился я, услышав, как Реневир возмущенно поперхнулся воздухом. — И я всегда чувствую их тепло и понимание… Ну брат Реневи-и-ир! Ну не сердитесь!       Я небрежно отбросил тунику и решительно пересек отделяющие нас несколько метров, крепко обняв старшего брата, как будто надеялся, что моего тепла хватит, чтобы растопить его холодную строгость. Он охнул, поднимая руки, чтобы не обнять меня в ответ, и это пробудило во мне смутное воспоминание — кажется, я не в первый раз таким способом пытался кого-то задобрить и помириться.       — Тарде, — выдержав паузу, заметил Реневир, — ты не одет.       — Я только с купальни, я чистый, — возразил я. Вот же дотошный, похлеще Ортуса! Да все в порядке будет с твоим одеянием, к тому же уже ночь, даже если что-то помну или испачкаю — все равно никто не заметит и не осудит. И вообще, нашел о чем переживать, когда я тут душу ему изливаю! — Пожалуйста, брат Реневир, простите меня. Я очень-очень не хотел вас обманывать! Я знаю, что это было неправильно, но… Просто я не мог поступить иначе! Если бы я знал, что это так вас обидит…       Я запнулся, не зная, как закончить. Богов не обмануть, и я соврал бы, если бы сказал, что в схожей ситуации не попытался бы спасти остальных.       — То есть если бы это был не я, то обманывать можно? — возмущенно спросил Реневир, пытаясь отцепить от себя мои руки, но я не собирался так просто сдаваться.       — Нет, никого обманывать нельзя, — грустно признал я, жалобно глядя на него снизу вверх. От одежд старшего брата вкусно пахло чистой тканью, а еще он был приятно теплым и, если бы не ситуация, обнимать его было бы одно удовольствие. — Но я и без того постарался! Я честно отказался принимать участие в этой забаве! И еще на этапе задумки попытался воззвать братьев к разуму, но… э… они в общем не очень-то и воззвались...       — Действительно, подвиг! Зачем они вообще вам сдались! — возмутился Реневир, и я, смутившись, наконец отлип от него, но он предупреждающе поймал меня на плечо. — Уже нет смысла отпираться и скрывать! Говори, зачем вам потребовались трости?       — Ну… Мы хотели испытать себя, сможем ли мы читать Покаяние, как вы… — нехотя признался я. — С тростью под коленями.       Старший брат так шумно выдохнул, что погасла одна из зажженных свечей.       — Великая, даруй мне терпения! — так искренне попросил он, что мне снова стало стыдно.       — Простите меня, — прошептал я, опуская голову. Спохватившись, я ощутил себя очень нелепо перед ним. Стою тут, голяка, вцепился в него как ребенок, спорю, трачу его время… Уже б получил бы свое и раскаялся, чтобы дать брату Реневиру нормально закончить день!       — И не пытайся меня разжалобить!       — Я особо и не надеялся, — обреченным голосом отозвался я, отходя к постаменту и наклоняясь к Чаше Слёз. На прозрачной глади отразилось мое несчастное лицо. — Лучше уж десять порок, чем вот это…       — Что «это»?       — Ваша сердитость!       — Нет такого слова, — мягко заметил надо мной Реневир. Я зажмурился и услышал, как он взял трость, легонько хлопнул по ладони, примериваясь… Сейчас… Вот сейчас… — Я не сержусь на тебя.       — Правда? — я радостно распахнул глаза, но тут трость за спиной свистнула, и я коротко взвыл: — Оу-у-у! А бьете так, будто сердитесь!       — Нет. Так, как ты заслужил, — невозмутимо отозвался Реневир, и трость свистнула снова, вынудив меня подскочить на цыпочках, — а говорил — «десять порок».       Я ничего не ответил, потому что объяснение вышло бы слишком долгим, а боль от ударов отнимала все мое внимание. Но, если бы Реневир сделал паузу, я бы ни капли не сомневаясь торжественно согласился вытерпеть десять порок в обмен на его прощение.       — Раз уж вы меня уже простили, то вполне можно ограничиться и одной, — на всякий случай быстро, между ударами, сказал я. Действительно, если разницы нет, то зачем терпеть больше?       Старший брат только хмыкнул, а затем безжалостно и жестко опустил трость ниже. Ох, а нам ведь завтра сидеть на твердых лавках… А потом работать… А потом еще и к жрецу Гелиону! И снова на порку! Мысль совпала с особенно болезненным ударом, и я горестно взвыл, жалея себя в целом и ту часть, которая страдала за мои поступки, в частности. А если завтра буду вертеться на завтраке, проявлю небрежение в работе и учебе — а это точно произойдет, — то не миновать мне повторного наказания… Ох! Может, брат Реневир этого и добивается? Не знаю, доживу ли я до завтрашнего вечера, вполне возможно, что я приму мученическую смерть еще на Камне Искупления. Да что ж так больно-то?! На поясницу предупреждающе легла ладонь старшего брата — увильнуть и увернуться не получится. Ум-м-м-м-м! Говорят, на севере умерших во имя веры канонизируют и причисляют к лику святых. Жаль, что мы не на севере, тогда мои страдания имели бы хоть какой-то положительный итог…       Трость снова свистнула, вызывая у меня долгий полустон-полукрик. У меня было такое ощущение, что моя задница вспухла, увеличилась раза в два и возмущенно пульсирует. Увы, видимо, ощущения расходились с действительностью, потому что брат Реневир явно не собирался прекращать порку, наоборот, придерживая меня, чтобы не вертелся.       — Бра-ат Реневи-ир! — прохныкал я, смутно надеясь хотя бы на передышку. Тело разуму уже не подчинялось и хотело убежать, пинаться, лягаться и драться — в общем, что угодно, но только бы избежать очередного удара.       — Что? — невозмутимо спросил тот, и трость снова глухо впечаталась мне в задницу. Если бы не вода передо мной, я бы ткнулся головой вниз, прижимаясь лбом к утешающему холодному камню, но увы, такой милости мне не полагалось.       — Я уже раскаялся! Честное слово! — я, как Авро, давить на жалость не умел, но с навыками Реневира это было и не нужно. Само получалось.       — Что-то незаметно, — устало отозвался старший брат, но трость, к моему облегчению, замолчала. Я оставался на месте, потому что вставать мне не позволяли, и только всхлипывал, чувствуя, как слез становится все больше и больше. Почему-то я начинал плакать в полную силу, когда все заканчивалось, а не в процессе. Видимо, я однозадачный. Либо страдаю от боли, либо рыдаю.       Брат Реневир еле слышно вздохнул и погладил меня по мокрому затылку.       — Вставай, брат Тарде. Одевайся. Сейчас ты трижды прочитаешь Покаяние, а завтра тебя будет ждать строгий обед и строгий ужин.       Ну вот, что так, что эдак, остался без черешни. Правда, если не ошибаюсь, строгим ужином наказали вообще всех, так что не так уж и обидно. А вот Авро вообще могли до конца недели на хлеб и воду посадить. Я грустно кивнул и шмыгнул носом. Глаза пекло от слез, и почему-то невероятно захотелось спать. Я дождался, пока брат Реневир затушит свечи, а потом вышел следом за ним в часовню. Авро и Ортуса уже не было — видимо, они дочитали свои молитвы и их отпустили.       Я уже хотел опуститься на колени, когда брат Реневир внезапно протянул мне свою трость.       — А? — непонимающе спросил я. Трость была тяжелая, гладкая и теплая. Не то от рук старшего брата, не то еще не остыла после порки.       — Ты же хотел попробовать, — невозмутимо сказал Реневир, — пробуй, я разрешаю.       Нет, ну я-то хотел, но если честно, не совсем так.       — Живее, Тарде, — строго поторопил меня старший брат, — давай, становись.       Не чувствуя никакого энтузиазма, я, тихо шипя и морщась от боли, опустился на свою плиту и аккуратно подсунул трость под колени. Ауч!       — Нет, не так, опусти чуть ниже, — велел Реневир и немного сдвинул трость. Мне даже показалось, что стало чуть полегче, но да — именно что «показалось», — теперь распредели вес. Спину выпрямить, руки перед собой, наклонись вперед, тебе же в глаза себе смотреть.       — Больно! — охнул я от неожиданности. Больно было не только под коленями. Из-за трости, чтобы ослабить нагрузку на колени, мне пришлось дополнительно напрягать ноги и бедра, а вся моя задняя часть была категорически против, чтобы ее напрягали.       — А ты думал? — с легким смешком спросил Реневир. — Не качайся и не ерзай, не переноси вес с одной ноги на другую, иначе потревожишь воду или соскользнешь с трости и придется читать Обращение заново. А теперь начинай. Вслух. Давай, я помогу тебе. Буду читать вместе с тобой.       Не знаю, может быть, если я все-таки бы остался тогда со всеми и попробовал свои силы в соревновании, наверное, я бы победил. Я продержался все три Покаяния, хотя на последнем Обращении я всхлипывал и запинался через слово: все — плечи, спина, задница, бедра — горело просто нещадным огнем. Конечно, свою роль сыграла и поддержка Реневира — если бы не он, я бы вряд ли выстоял больше одной молитвы. Но свой воспитательный эффект это определенно имело, я действительно раскаялся и придумал десятки способов, как можно было избежать всего этого: отговорить Авро и Мэйна и не обманывать старших братьев…       — Все, можешь встать, — наконец разрешил мне Реневир и подал руку, помогая на себя опереться. Очень кстати, потому что ноги у меня тряслись и не хотели выпрямляться. Я буквально повис на нем, дрожа всем телом. — Знаешь, зачем мы всегда носим с собой трости, Тарде?       — Чтобы было чем нас воспитывать? — попытался пошутить я, но вышло слишком жалко.       — Чтобы было чем воспитывать себя, — серьезно возразил старший брат. — Старшие братья тоже получают наказания тростью. Разве что назначаем мы их себе сами. Постоянно носить при себе трость — часть нашего служения. Напоминание о том, что наша ответственность и наш долг никуда от нас не деваются. Что за каждый поступок и решение мы сами вынесем себе кару. Когда я был младшим братом, я подумал, что это жестоко — сделать орудие наказания частью облачения. Сейчас я понимаю, что эта трость неплохо дисциплинирует меня и помогает удержаться на пути, который я выбрал.       Я тоже подумал, что это жестоко. Не представляю, как можно удержаться от соблазна и не «потерять» это орудие пытки где-нибудь в сортире.       — Поэтому забыть или потерять трость для старшего брата это не случайный проступок и не небрежное отношение к облачению, — продолжил Реневир. — Это указывает на слабость духа — вольно или нет, но мы забыли о своем пути, а это непростительно для будущего жреца. Так что, пожалуйста, не шутите так больше.       — Простите, мы не думали, что это для вас так важно, — признался я, а потом смущенно добавил: — Если честно, я думал, что старших братьев наказывают шестами.       — Ты, видно, очень на нас обижен, если и вправду так думал, — серьезно заметил Реневир. Я почувствовал, что краснею. — Шестом тоже прилетает, но это уже личное наказание жреца Гелиона.       — Он разве наказывает? — удивился я. Мне казалось, что жрец Гелион — оплот спокойствия и справедливости.       — Своих учеников — да. Я выбрал стезю жреца-воина. Но это не то, что ты думаешь. За небрежение и лень Гелион назначает время, в течение которого он сражается с учеником на ограниченной территории. У тебя, конечно, есть возможность защищаться и уворачиваться, но твой шест выбьют из рук в первые минуты боя, а потом тебя нещадно гоняют по кругу, пока не выбьешься из сил, а попадает в основном почему-то по заднице, — с легким смешком заметил Реневир, поймал мой испуганный взгляд и снисходительно заметил: — Тебе это не грозит, Тарде. Если ты останешься в Обители, то твоим наставником станет кто-то из целителей.       О да. Уверен, у них достаточно своих способов «украсить» жизнь нерадивого ученика. Например, компресс из крапивы или еще что-нибудь в таком роде…       Если честно, я думал, что уснуть этой ночью у меня не получится, но стоило моей голове коснуться подушки, как я мгновенно отключился. Правда, сны мне снились препоганые: я то толок в ступке мазь из мяты и жгучего перца, то убегал от целителя Потара, который гонялся за мной с имбирной клизмой из бычьего пузыря, то пытался разыскать собственную трость, украденную кем-то из младших братьев…