Последнее Испытание

      День сегодня удивительно несложный, особенно по сравнению со вчерашним. Уже скоро дневное Обращение и обед, а я еще нигде не провинился и не оплошал. Невольно даже задумываюсь, что это неспроста. Меня сегодня отправили помогать на кухню и поручили перебирать крупы. Сразу несколько пузатых мешков ждали своего часа, и в любой другой день это стало бы нудной и утомительной работой, но те мешки, на которые мне ткнули пальцем, оказались с нутом и сушеным горохом. Перебирать их легко, а в подполе было прохладно и пахло чем-то уютно-вкусным. Я на радостях перебрал полтора мешка, а когда кадушка с порчеными зернышками почти наполнилась, как раз очень удачно в подпол заглянул жрец Беньяр и оценил мою старательность.       — Закончишь, отнеси кадушку в птичник, — велел он, с явным удовольствием погружая руку в ведерко с отборным горохом и пересыпая крепкие ядрышки с ладони на ладонь. Я его понимаю, приятнее только опускать руки в мешок с пшеницей, наслаждаясь живой силой будущего хлеба. Беньяр еще раз довольно вздохнул и с еле слышной скаредностью в голосе добавил: — Только пусть не высыпают все сразу. Пусть с остальным кормом замешают. А то разбалуем…       — Кого? Кур? — удивленно спросил я, высыпая на ладонь очередную жменю крупных зерен.       — Почему кур? Жрецов, — ворчливо отозвался Беньяр, отряхивая ладони, — пеструшки-то после прикорма хорошо нестись начинают. Яйца крупнее сразу, а иногда и с двумя желтками.       Я недоверчиво поднял голову, пытаясь сообразить, что же в этом плохого, а жрец Беньяр снисходительно закончил:       — Человек быстро к хорошему привыкает, а там — кадушка кончится, что прикажешь, хорошим горохом несушек кормить? А из чего кашу варить братьям будем? Вот и пойдут яйца снова мелкие, жрецы роптать начнут, еще настоятелю пожалуются… — тут он спохватился, что наговорил лишнего и строго закончил: — Обманутый Бог заповедовал нам: избегайте соблазнов и искушений! Негоже мне братьев своих толкать на опасный путь, подставлять перед богами… Ох, упаси Великая!       С этими словами жрец Беньяр поднял одухотворенное лицо к потолку, обнаружил там паутину, сердито крякнул и пошел за метлой. Я же, стараясь не смеяться, продолжил работу. Многие думают, что все служители Великих — истово чистые и праведные люди, пример для подражания, едва ли не безгрешные. Возможно, в чем-то люди и правы — лжеца или вора боги лишают своей милости: хорошего здоровья, подсказок на жизненном пути, талантов и своих даров. Такого жреца не спасет светлое облачение — впавшего в немилость видно сразу. Но взять, к примеру, меня. Великая наделила меня чудесным умением, чем явно выделила из числа других братьев, но разве можно назвать меня образцовым? Или вот жрец Беньяр. Такого прохвоста поди отыщи еще, не удивлюсь, что в прошлом он был тем еще пройдохой и жуликом, прежде чем нашел себя в служении.       В птичнике сегодня работал Мэйн, которому я искренне, от чистого сердца посочувствовал. Куриный помет и без того оставляет неизгладимое впечатление, а уж на такой жаре в курятник в принципе можно зайти и не выйти. Когда я пришел, Мэйн как раз заканчивал нагружать тачку грязной соломой, перьями и пометом. На насестах золотистыми подушками топорщились набитые свежей соломой гнезда, куда уже деловито закапывалась парочка рябых куриц.       — Привет, Тарде, — полным вселенской печали голосом поздоровался со мной Мэйн. Его ноги были по щиколотку грязные, ладони покраснели от лопаты, а в волосах запуталось несколько перьев. — С чем ты пришел? Надеюсь, с новостью, что сегодня, милостью Великих, обед начнется на час раньше?       Да уж, работа в птичнике не сказать что тяжелая, но очень грязная и вонючая. Помнится, я в первый день все скакал козликом, стараясь не наступать босыми ногами в помет, но уже к середине дня смирился с тем, что это не тот труд, в котором останешься чистеньким. А Авро как-то придумал встать ногами на изобретенную им конструкцию из перевернутых ведер и веревок. Это была середина весны, и птичий двор представлял собой редкостное болото. К сожалению, как и со всеми его придумками, ничем хорошим это не кончилось. Не то Авро зацепился за что-то, не то поскользнулся, но умудрился шлепнуться лицом в грязь и был в птичьем помете уже не по колено, а по уши.       — Увы, — я сочувственно пожал плечами. — Здесь горох и нут, жрец Беньяр сказал замешать в бочки с кормом.       Мэйн с легкой тревогой оглянулся на старый, покосившийся от времени сарай возле птичника. Именно там в огромных дубовых бочках и хранилось зерно, которым кормили птиц. Однако на коньке сарая, бандитски надвинув на глаза красный гребень, бдительно сидел огромный рыжий петух, которого не боялись разве что Крепускул и Диэс (и то, как мне кажется, боялись, но не признавались об этом вслух).       Сам по себе петух был не злым, просто так не нападал и не клевался. Разве только если считал, что его птичьему царству угрожает опасность. Не дай Великая пнуть или шугануть какую несушку. С яростным воплем петух вспархивал с сарая, норовя приземлиться на голову, безжалостно царапался когтистыми лапами и коварно клевался в спину (спасибо, что не пытался выклевать глаза). А потом гнал несчастного со своей территории, стремясь клюнуть если не в ногу, то в задницу.       Сарайчик, откуда глупые двуногие выносили птицам корм, петух тоже считал своей собственностью. Стоило кому-то из нас проскользнуть внутрь, чтобы набрать в миску зерна, пернатый бандит таился в засаде, поджидая жертву. Как только она делала шаг из сарайчика, петух с победным воплем пикировал на нее сверху, вынуждая шарахнуться, дернуться или отмахнуться, в общем, сделать что-то, отчего миска переворачивалась не в середине двора, где полагалось, а прямо возле входа. Вы когда-нибудь пытались отбиться от стаи голодных кур, которые увидали еду? Снесут как пить дать, сохрани Великая, чтоб не затоптали! Пока деморализованный противник пытался хоть как-то навести порядок, петух, жадно хлопая крыльями, запрыгивал на одну из бочек и поспешно жрал-жрал-жрал, пока кто-то из старших жрецов не ловил его за крылья и шею и не выкидывал во двор.       — Ну давай, — вздохнул Мэйн, забирая у меня кадушку. Я предварительно набросил сверху мешковину, чтобы обитатели птичьего двора не поняли, что это еда. Иначе, боюсь, до конца Испытания я рисковал бы не дожить. И то, петух как-то очень подозрительно поглядывал в мою сторону, поэтому я малодушно вручил кадушку Мэйну и торопливо отступил на нейтральную территорию.       — Что-то ты быстро, — удивился Беньяр, как раз закончивший сметать паутину с потолка и отряхивающий залепленные серыми нитками прутья.       — Отдал кадушку Мэйну и вернулся, — пожал я плечами, снова садясь на низкую скамеечку. Жрец недовольно пошевелил бровями, отставил метлу и поспешил во двор, негромко ворча себе под нос:       — Нашел кому доверить! Его ж любой цыпленок запинает! Просыпет еще…       Посмеиваясь про себя, я подвинул к себе новый мешок, развязал горловину и высыпал часть гороха в миску, когда с улицы неожиданно раздался страшный грохот и отчаянный вопль Мэйна.       Хотя я прибежал одним из первых, понять сходу, что произошло, я не смог. В первый момент я решил, что начался пожар, и искал глазами огонь, пока до меня не дошло, что это не дым, а пыль. Панически орущие куры носились туда-сюда, создавая еще большую неразбериху, в воздухе кружились перья и щепки, а в нос шибало трухой и гнилым деревом. Из порошившей глаза дымки вынырнул грязный и всклокоченный Мэйн с диким взглядом, вцепился в меня и закричал:       — Жрец Беньяр! Там жрец Беньяр! Скорее же!       Я машинально сделал за ним шаг, когда до меня дошло, что не так: вместо привычного сарайчика возле курятника высилась груда изломанного, щетинившегося щепками дерева. Прогнившая от времени и дождя крыша сарая рухнула, а затем вслед за ней внутрь сложились и дряхлые стены, каким-то образом потянув за собой одну из смежных стен курятника. Насесты, соломенная крыша обрушились сверху. Мэйн, путаясь в облачении, уже пытался самостоятельно отвалить одну из несущих балок, но несмотря на то, что дерево было старым и трухлявым, оно все равно оставалось тяжелым. Ничего не понимая, я бросился ему помогать. Рядом неожиданно оказалась толпа народу: все жрецы с кухонь, бросив свои дела, разбирали завал, мимо нас промчался бледный Авро с какой-то дубиной: «Рычаг! Возьмите рычаг!». Крепускул, на чьих руках очень явственно набухли шарики мышц, а на лбу и шее обозначились вздувшиеся вены, умудрился приподнять край стрехи, под которую инградец Денияр сноровисто подпихивал поленья. Им тут же стали помогать другие жрецы. Непонятно откуда появился мрачный Диэс с Лучиком. На него сразу набросились, потому что только осла тут не хватало, но буквально сразу рядом возник Ноктис с вожжами и веревками и, заикаясь от волнения, принялся тыкать пальцем на одну из балок.       — Если ее выдернуть в правильную сторону, — хмуро перевел его заикание Диэс, — то часть этого нагромождения съедет влево и освободит место. Быстрее, чем если разбирать вручную.       Кто-то из жрецов, не дослушав, уже принялся обвязывать веревками покосившийся деревянный столб.       — Сюда! И-и! Взяли!       Если бы мне довелось наблюдать за этим со стороны, а не находиться в центре действа, возможно, происходящее напомнило бы мне разворошенный муравейник. Забыв про жару, забивающую нос и глаза пыль, мы разбирали завал, передавали друг другу обломки балок и досок. Расчеты Ноктиса оказались правильными: стоило шокированному ослу даже не выдернуть, а наклонить опорный столб, как внутри него что-то треснуло, хрупнуло, и часть обвала медленно поехала вбок. Испуганный Лучик уже без всяких понуканий шарахнулся дальше, бесцеремонно отдавив Диэсу ногу. Не будь балка такой тяжелой, он бы пробежал куда дальше, а так замер через несколько метров, хрипло возмущаясь на своем ослином языке.       — Сюда! Берите с этого конца! На счет три толкаем! Раз-два-три! Берегись! Храни нас Великая! — раздавались всюду голоса жрецов. — Сюда! Здесь! Тяни!       Я, если честно, с трудом улавливал происходящее: вместе с Мэйном, инградцем и еще двумя жрецами мы таскали тяжелые обломки в сторону, расчищая другим дорогу. Глаза у Мэйна до сих пор были дикие, но работал он наравне со всеми, перекрывая упорством и деловитостью свой ужас от того, что на его глазах на живого человека рухнул дом.       — Здесь нет! Посмотрите там! Скорее! Нужно разобрать эту кучу, может, он внизу…       — Кадушка! — со слезами в голосе воскликнул Мэйн, вытаскивая из кучи общего хлама обломки того, что было той самой кадушкой, в которой я принес злосчастный горох. Я почувствовал, как у меня перехватило горло. Неужели жрец Беньяр…       — Тихо! — неожиданно прорезал общий гвалт голос настоятеля Рогнара. Белоснежность его одеяния выглядела очень сомнительно, один рукав порвался, а в волосах застряла солома, но смотрелся он все равно очень внушительно даже в таком виде. Замолчали не только мы, но и орущий сбоку осел. Даже куры, и те заткнулись. На несколько мгновений повисла странная, пугающая тишина, а затем откуда-то из середины полуразобранного нами завала, мы услышали какой-то звук, как будто кто-то долбит кулаком по дереву.       Жрец Гелион, который стоял ближе всех к источнику звука, подозрительно бросил взгляд вниз и резко, со свистом, крутанул в воздухе посохом. На секунду наши лица обдало жаркой волной, которая разогнала пыль и мелкий сор.       — Кажется, здесь, — неуверенно сказал Крепускул, ловко перескакивая с обломка на обломок поближе. Он наклонился, подцепил и, поднатужившись, выдернул что-то, что оказалось круглой крышкой от бочки с зерном. Внутри, трепетно прижимая к себе осипшего от страха петуха, сидел вполне себе целый и невредимый жрец Беньяр и недовольно жмурился от палящего ему в глаза яркого летнего солнца.       — Хвала Великой… — с облегчением выдохнул кто-то в толпе.       — А вот правильно я вам тогда сказал, настоятель, — засовывая петуха под мышку, заметил Беньяр, вылезая из бочки, — дубовые надо брать! А вы: дорого, дорого! Ан нет! Я же говорил: век стоять будут! Сразу видно — вещь! Спасибо Великой, что я вас тогда переубедил, от страшной смерти спасла!       И он с гордостью похлопал бочку по деревянному боку.       — Жрец Беньяр, — слабым голосом спросил кто-то из целителей, — ты в порядке? Тебе нужна помощь?       Беньяр деловито оглядел царящий вокруг погром и согласно кивнул.       — Конечно нужна! Дерева закупить, жердей… А то, может, теплый курятник сделаем, все равно же теперь сносить? Стены хорошие поставим, каменные, печку сложим, а, настоятель? Ведь что это, как не знак Великой?       Петух из-под его руки согласно кудахтнул.       Уже ночью, когда я устало вытянулся на своей кровати в келье, я запоздало сообразил, что из-за сегодняшнего происшествия установленный распорядок Обители был нарушен. Не то опасаясь, что Мэйн не совладает с петухом (и чего доброго просыпет горох или уронит кадушку), не то беспокоясь, что он не сможет выполнить его поручение правильно, жрец Беньяр решил, что лучше он перемешает бобы с зерном сам. Он успел вовремя, потому что коварный петух уже проскользнул под ногами Мэйна в сарайчик, намереваясь полакомиться в свое удовольствие. Когда над головой неожиданно затрещала крыша, ушлый жрец, недолго думая, схватил петуха и вместе с ним запрыгнул в ближайшую бочку, закрыв за собой крышку. Рыжий забияка был бы и не прочь посидеть в бочке с зерном, но не в такой компании. А когда сверху загремел обрушившийся сарай, петуху уже было не до радостей желудка. Так что Беньяр отделался только исцарапанным боком и немного исклеванными пальцами, пока петух не сообразил, что Беньяр в данном случае спаситель. Будь на его месте Мэйн, боюсь, всё закончилось бы куда трагичнее. Вряд ли бы он сообразил спрятаться в бочке, скорее, бросился бы к выходу, а именно несущие потолочные балки оказались самыми тяжелыми и прочными.       Пока мы спасали жреца Беньяра, время обеда прошло. Настоятель Рогнар отправил жрецов обратно на кухню снова растапливать печки и готовить, а сам, вместе с остальными, продолжил разбирать остатки сарайчика, отлавливать и пристраивать перепуганных кур. Я и другие целители занялись врачеванием возникших в ходе разбора завалов ран, растяжений и вывихов, не говоря уже о вытаскивании заноз и промывании глаз. В результате за стол мы сели уже тогда, когда пришло время ужина. После него настоятель провел в большой часовне благодарственную службу — Великая уберегла нас от трагедии, а затем мы наконец отправились мыться и спать. Сегодня никто не читал Покаяния, а в Час Искупления я вместе с целителем Потаром накладывал повязки, обрабатывал ссадины и чистил мелкие ранки на ногах.       В Час Искупления шестого дня я не был наказан за проступки, совершенные мною на пути моего послушания. Потому что в этот день никто из нас не понес наказания.