Тебе сказать словами?

Он думал об этом слишком часто, чтобы оставить фантазии подальше, растворить на подкорке или, допустим, преобразовать их в слепую ярость, полезную на заданиях, в командировках и банальных тренировках в зале; мог бы, конечно, и пошутить, свести всё в плохой британский юмор, но после окончательного признания самому себе это действие давно уже заблокировано. Джон, кажется, на него не смотрит. Именно сейчас, когда они оба собираются домой после изнурительных часов в местной «качалке», когда в раздевалке пахнет горьким одеколоном и занудным дезодорантом, ему легче всего наблюдать за Мактавишем, сканировать его, изучать — как в первый раз. Чуть смуглый после множества летних поездок сержант сегодня в хорошем настроении; бронзовая кожа поблёскивает остаточными каплями влаги, спадающими с отросшего ирокеза на грудь, стекающими по животу и впитанными в широкую и плотную резинку штанов. Саймону уже не стоит так реагировать, но, опять же, каждый раз — как первый. Фраза плотно залегла в разум и упоминалась всякий раз, когда на плотно сбитого Мактавиша переходило боковое зрение. Ему никогда не нравились сухие парни, у которых пресс выпирает так, что не оставляет места для полёта фантазии. Такие тела не сгребёшь в руки, не промнёшь как следует, не прочувствуешь, как под пальцами вместе с силой встречает ещё и плотная кожа с прекрасной прослойкой настоящего мужика, а не скользкого мальчонки. «Цк» — Райли щелкает языком, опуская голову и продолжая складывать футболку, теперь уже в пятый раз. Интересно, задумался ли Мактавиш о том, что лейтенант, вероятно, запутался в ней, раз обыкновенные сборы занимают такое растянутое время? Саймон облизывается, проводит языком по щиплющей от пота нижней губе, что от холода треснула ещё накануне, но всё ещё не отводит взгляда, — бокового, — от сержанта. Тот, уперев наполовину лишь глупый взгляд на какую-то переписку в телефоне, совсем его не замечает. Великолепно. Лучше и не может быть. Он крупный именно настолько, насколько требуется: чтобы грудь под рукой напряглась, но не стала противной стальной плиткой, чтобы сжимать её всё-таки вышло с тягучим и крепким удовольствием. Насколько Джон податливый в этом смысле? Насколько его глаза расширились бы, подойди сейчас Райли вплотную и, заткнув напрашивающимся поцелуем, толкнувшись в рот языком со всей скопленной жадностью, ввалил бы его в шкаф? Стал бы отпираться, задавленно мычать в рот, руками упираться, рычать? А потом, недовольно вытерев рот от слюны, посмотрел бы, своими блядскими голубыми глазами, и не смог бы и слова вымолвить? Слишком слащаво, как в плохой порнухе, что Саймон любит перематывать или выключать. Удивительно, как переигрываются карты, но каким-то образом раздражение от компании Джонни уже давно переросло в неумелый мужской интерес. Всё проще. Проще простого, — думает Райли, чуть прикрывая веки, когда Мактавиш громко и гортанно рычит. Что его разозлило? Саймон медленно проводит рукой по своему животу, проникает под мягкую футболку и зажмуривается. Он сгибается почти так, что голову за дверцей шкафчика не видно, торчат, вероятно, лишь растрёпанные волосы. Голова кружится от нахлёстывающего возбуждения, от фантазий ноет внизу. Ноет так, будто он не кончал целую ебаную вечность. Райли с такой же мерзковатой улыбочкой вспоминает очередной мерзковатый подкат. «Я потерял свои ключи. Можно я посмотрю в твоих брюках?» Забавно. Смешно. Только вот успокоиться не помогает. Райли очищает голову раз за разом, и в раздевалке становится настолько тихо, будто Мактавиш уже ушёл, но нет: спустя секунды он хлопает дверцей. Раздаются шаркающие шаги, затем звучит хрипловатое: — До пятницы, эл-ти! Саймон поднимает голову и выглядывает, выстраивая самую злобную из возможных гримас. Мактавиш на секунду морщится — ненавидит, когда из-за «ничего» на него «взъедается» начальство. — Куда-то уезжаешь? — только сейчас Райли осознает, что не «до завтра», а «до пятницы». — Ага. К двоюродной сестре. — кивает Мактавиш, следом пожимая плечами, — Шесть часов на поезде. — Хорошего отдыха. Если можно было бы оценить степень сухости, прорвавшейся в этой фразе, то пустыня была бы всё ещё на последнем месте. Райли раздражённо хлопает дверью, уже одетый, выходя из спортзала. Руки сжимаются в кулаки, приходится считать от одного и до миллиона, чтобы вернуться в нужное русло. Было бы проще, если бы не все эти смущения и стеснения. Было бы проще, будь он ровесником Джона, а не старше. А ещё — будь он активом. Потому что Райли не хочет трахать Мактавиша. Он хочет, чтобы Мактавиш трахнул... его. *** Такое тоже случается. Случается редко, но где-то в женских журналах, опасаясь за судьбу возлюбленных, пишут, что излишней маскулинностью, злостью и яростью к геям обычно прикрывают собственную гомосексуальность. Выходит, Саймон идеально сыграл свою роль и дорос в своей актёрской карьере настолько высоко, что разбил сержанту Мактавишу нос, заехав прикладом прямо на одном из заданий, выбесившись так, что от агонии потемнело в глазах. Снова раздевалка. Снова эта пустая комната, где кроме них — только одинокие шкафчики и неудобные лавочки. Плюющийся кровью Джон зашёл почти бесшумно, боязливо поглядывая в сторону, где Райли раздражённо швырял в сумку одежду. Он не мог поверить в то, что позволил себе так взять — и врезать со всей силы, оставив разбитую кожу посреди носа молодого шотландца. Сколько непонимания тогда было в его глазах! Да если бы он знал, насколько возбудится от этого вида, то ни за что бы не повторил это снова. Как это работает? Почему от охуевшего взгляда сержанта у него в штанах зажгло, как у спермотоксикозника? — Саймон...? — Джон появился неожиданно близко, вставая прямо за дверцей и укладывая на неё обе руки. Настолько грустным он давно не выглядел, по крайней мере — Райли не замечал. Пропитавшийся собственной эротической трагедией, он позабыл об эмпатии. А сейчас, благодаря этому глубокому голосу и такому же серьёзному взгляду, смог таки ответить. — Да? Мактавиш почесал затылок. — Что я делал не так? Я старался идти за тобой. Всё было ровно, да? Мы прошли тихо, никого не задели, ты прирезал того ублюдка и... — Всё прошло профессионально. — почти шикнул Райли. Он поднял голову только для того, чтобы сержант увидел его недовольство, проследил, что за ним скрывается. Он не хочет видеть его. Видеть всего его — плечи, спину, грудь, узкую дорожку тёмных волос, идущих к резинке штанов, пропитанной влагой после душа. Не хочет видеть, а вот пройтись языком — пожалуйста. Если закрыть глаза и широко раскрыть рот, ввинчивась поцелуем в рот шотландца, то и без слов — да, да, да, блять! Завалить сволочь на лавочку, изнасиловать собой, да почему бы и нет? Но нет. Потому что шотландская сволочь смотрит на него по-детски, как на учителя, наставника. — Иди нахуй, Мактавиш. — вдруг произносит лейтенант, — Дело не в работе, просто я ненавижу тебя. — Не верю ни единому слову. — точно так же отвечает Джон, почти срываясь на рычание, — Почему ты отмазываешься? Я тебя как напарник нихуя не устраиваю, поэтому ты вечно кого угодно, кроме меня, блять, просишь? Что за хуйня, Саймон? Райли выпрямляется, расставляет плечи, хрустит шеей. Нельзя. Нельзя портить лицо Джону Мактавишу. Это подло, учитывая, что солдат он — что надо, а личные дрязги — просто причина для ругани. — Ты же педик, да, Джонни? Стратегия выработана. Однажды сработала, сработает ли сейчас? Конфликт лучше мира. Лучше, потому что эмоции. Потому что грузит и душит. — Начинается... Мактавиш почти с грохотом отталкивается от занятого у шкафчиков места и уходит. Райли же, подорвавшись следом, уже изводится от клокочущей ярости. Он тянет за руку так сильно, что сержант, почти споткнувшись, разворачивается. — Посмотри на меня. — шипит Саймон. Нехотя, Джон смотрит. Щурится от неприязни, под пальцами лейтенанта его рука пульсирует венами, так сильно он хочет вырваться и вернуться к своему излюбленному уголку со спортивной сумкой. — Дело не в том, какой ты солдат, понял, придурок? — столько злобы вложено в последнее слово, что лицо Мактавиша искажает нетерпимость. Пока он молчит, Райли принимает решение действовать. Пусть будет драка. Пусть прольётся кровь. Он её хочет. И он хочет его. — Грёбанный педик. — шёпотом говорит лейтенант, возвышаясь над подопечным, но желая поменяться местами сейчас же, — И что у тебя есть в ответ? Его ладонь ложится на затылок Джона, пальцы поддевают мокрые волосы. Будь они чуть длиннее — вышло бы дёрнуть, но даже от этой глупой и безрассудной ссоры Райли немыслимо возбуждается. — Оскалься, псина шотландская. Бум. Спина ожидаемо ноет, когда Мактавиш, вырвавшись из оплотов рабочей вежливости, с грохотом валит лейтенанта на пол и, перетягивая обе руки, поднимает их над головой. Саймон, широко раскрыв глаза, также несдержанно улыбается. Удар пришёлся неплохой — во рту собралось немного крови от прикушенной кожи. — Хватит меня доводить, мать твою, блять... — от глухой ненависти в тоне шотландца в Райли что-то стонет. Ещё не он сам — в горле только хрип и смешок, но низ живота захватывает пламенем. Джон сидит прямо на нём. На его бёдрах, задевая задницей поднявшийся в ожидании продолжения член. На осознание требуется меньше минуты, и Мактавиш, уперев взгляд в глаза лейтенанта, медленно приоткрывает рот. Звон в ушах больше не мешает Райли двигаться; он шевелит бёдрами, чуть приподнимаясь, чтобы уверить — всё достаточно реально. Только слов так и не находится. Райли возвращается взглядом к рукам Джона, которые держат его запястья с огромной силой: они начинают белеть. Даже татуировки под ними почти расплываются в блекло-серо-синий. Ощущение обмана так и не покидает взгляда Мактавиша. Он неверяще наклоняется, пальцы разжимаются, выпуская руки лейтенанта из плена. Тот, гадко улыбаясь, вытягивает ладонь к мокрой груди сержанта и оставляет кончики пальцев.  Именно так — мягко, аккуратно. По-пидарски. Достаточно, чтобы показать — я безопасен. Да, больше тебя, старше тебя. Я убью тебя одним только движением, но сейчас ты можешь делать со мной всё, что хочешь. Я не толкаю.  Это не резкое пацанское «отойди», не тычок в рёбра, не упор на сражение. Это именно оно — прикосновение, которым просят продолжения. — Да ну... это же... — воздух в лёгких Джона ожидаемо плещется, когда он накрывает рукой ладонь Райли и медленно, сам, опускает её ниже. Ниже, по вздымающейся груди, следя за ним так, будто не хотел надеяться на розыгрыш. Проверяет. Прослеживает, где именно его обманут и засмеются. Но этого не произойдёт. Веки и ресницы Саймона вздрагивают в унисон, когда он ощущает под рукой долгожданный плотный живот, кожу, горячий пах. Грубые волосы, пульсирующие венки. Такой же вставший член под тканью штанов. Тёплый, налитый член. Слюна во рту не заставляет долго ждать. — Пиздец... — шепотом выдал Джон, когда Райли приподнялся и наклонился уже к нему. Тот как-то перепуганно отскочил, но не убрал лица, когда Саймон остановился у самих губ. — Тебе сказать словами? — вопрос повис тихо и сдавленно. Райли не шутил. Он говорил так, словно угрожал, но на деле просто до ужаса возбуждён. — Скажи. Я хочу услышать, иначе не поверю нахер... — Мактавиш чуть поёрзал, заставляя Саймона промычать прямо на ухо. — Хочу переспать с тобой, Джонни. Чтобы ты был сверху. Он не ждёт ответа.  Налегает грубее, чем может, жарко обдаёт губы сержанта дыханием, вдавливается так, что вырваться не получится, как ни крутись. Руками наконец-то схватывается с долгожданным телом, прощупывает, давит, проходится ногтями, но отторжения не следует. Джон смелеет, толкая Райли в грудь и заваливая на пол обратно. Наклоняется, почти вслух выстанывая, и садится между ног, уперевшись руками по обеим сторонам от лейтенанта. — Иногда интуиции стоит доверять. — говорит он, прежде чем целует уже сам, — Но ты меня поражаешь... каждый раз. Знает.  Саймон всё прекрасно знает, потому что уже давно прочитал его маленький чёрный журнальчик. Записную книжку, в которой зачеркнутая фраза отпечаталась на другом листке. «Я бы его трахнул. Точно трахнул бы Саймона Райли»