За горизонтом

Есть чему поучиться, наблюдая за сном — оздоровительный, он крепок и долог, — за тем, как мерно и тяжело поднимается-опускается грудь, теснимая вздохами, когда организм борется с лихорадкой. Здесь, в отчуждении замковых сводов, это напоминает о хрупкости, свойственной жизни, — о хрупкости, свойственной дражайшему мальчику, чьи скулы кокетливо розовели, пока он был полон крови, энергии, а теперь исхудал, такой маленький, слабый… Лицо и шея покрыты каплями пота, веки трепещут: в забытье не дремлют демоны разума. Кожа горит, губы влажные. Герберт смотрит — и хочет поцеловать. Он укладывает Альфреда поверх одеяла и располагается подле, льнет к дрожащему тельцу — бедный ребенок по-прежнему не просыпается. Было бы славно заглянуть в этот нежный разум, но фон Кролок доволен и тем, что ведет по нежной щеке закостенелыми пальцами… и тут его взор натыкается на отметину, жестокую в синюшном багрянце, опорочившем шею, и пятнышке крови на подранном воротнике. Отец поцеловал его мальчика. Его мальчика. Как прискорбно с учетом того, сколько щедрости было проявлено по отношению к Саре… Но отец не наелся Куколем, и Герберт бы был лицемером, сказав, что Альфред — невинный и свежий, неискушенный и тем даже более лакомый, чем королева их скромного торжества — мог остаться нетронутым. Хорошо, что он не достался кому-либо из придворных… В самом деле, их огорчило непредугаданное фиаско, и Герберт был благодарен за отсутствие жалоб — молчаливый упрек читался в шуршанье плащей и скрежетанье когтей по надгробьям, пока те ретировались, голодные, до новой зимы, до нового солнцестояния. Единственная забота сейчас — пропавшая Сара Шагал… Ее отец заберет на закате. И, честно, она — последнее, что может его волновать. Ведь Альфред внезапно шевелится, захлебываясь бормотанием, начинает метаться. Дурное предчувствие не дает ему мирно спать, толкает в смятенное пробуждение — опережая, он перекатывается на мальчика, подминает его под себя, опершись на локти и выжидающе впившись взглядом. Альфред, его бедный ангел, открывает глаза, сперва усталые, миг позже — испуганные. Он задыхается… Его поглощает беспомощная тишина. Вампир услажден: у Альфреда глаза, как у лани, огромны, блестящи, а зрачки сокращаются в точки. Поймать их легко — и мальчик пленяется, попадает в ловушку гипноза, упуская эфирность сознания; его сердце грохочуще бьется, и все силы уходят на то, чтоб удерживать связь с реальностью. Та растворяется… и ускользает… Альфред кончает сопротивляться; зрачки растут, достигают размера нормальных — и взгляд стекленеет, устремленный куда-то вдаль, за недосягаемый горизонт. Вампир наклоняется, чтобы поцеловать. Всего один раз. И еще один. И еще, потому что он ничего не умеет с собою поделать, проводя языком между этих чарующих губ, никем не целованных, бледных, но способных налиться красным, имеющих сочный человеческий вкус… Альфред под ним живой и послушный. Любимый. Он отступает, не спеша разорвать нить слюны, и гордится своими стараньями, восторгается ангелом, смакуя свершенное таинство. Какой же красивый мальчик. Герберт пред ним преклоняется. Вспоминает про злосчастный синяк. Взявшись за подбородок, поворачивает голову вбок, дабы скрыть это святотатство, и теперь сияние глаз направляется на портьеры — преграду, отделяющую от пейзажа, простертого на мили кругом, от нещадной зимы и волшебного горизонта. Вампир обнюхивает милую шейку, прежде чем быстро чмокнуть. Сегодня та самая ночь. Герберт знает. Он укусит его, возродив, и они будут совокупляться, подобно животным, часы напролет, пока его новоявленное совершенство не насытится чем-то другим, кроме крови. И тогда… тогда они займутся любовью. — Есть причина, по которой ты, папа, велел мне не торопиться, — он неохотно втягивает клыки. Обернувшись на тень, сгустившуюся в проеме, берет себя в руки и пробует уточнить: — Это так..? — Жар момента… Разве он не восхитителен? — Он всегда таков. — Что с ним станется, когда он умрет? — резонно вопрошает отец, хотя Герберт подозревает, что дело не только в Альфреде. Сара, в конце концов, сама не вернулась в замок — дала волю обретенным способностям, чтобы упиться свободой, к чему питала врожденную тягу. — Возможно, ты захочешь развлечься со смертным любовником, перед тем как позволить бежать. При жизни же разум податливей. Он все еще мыслит здраво, не обременяемый жаждой. О, эта песня крови и этот пульс, благозвучный, манящий… — Ты и сам хочешь с ним поиграть, — хнычет Герберт, не отнимая носа от хиленького запястья: запах пьянит. Альфред пахнет так приятно. — А я не люблю делиться. — Я тоже, — тон графа пресекает капризы. И если бы он вознамерился научить Альфреда любви — этой ночью или всякой другой, — сын не смог бы ему возразить. — Желай я его для себя, он бы уже был моим. Герберт скулит, глухо, низко, вибрирует самым горлом — так, что едва ли слышно. Одолевает усталость: солнце взошло, окрасив небо и снег, он помнит с земной поры, в разбавленный розоватый, и он почти не вкусил Куколя — ревнивую страсть затмевает иссохшая жадность. Однако идея с любовником-человеком ему безусловно нравится. Веками лишенный тепла, отвергнутый светом, в заиндевевшей ипостаси, порою он остро нуждается, как любой паразит, во всем, что получится выжать из жертвы. Ее липкий страх и ложное облегчение, борьба и смиренность, симпатия, выбивающая из колеи, обреченность надежды — лучший аперитив. Как он мог устоять? — Что-то я сомневаюсь, что наш дорогой Альфред оценит свои перспективы. Отец усмехается: — Дай ему год. Если такое существование он сочтет нестерпимым, мы предложим доступный выход, — в довесок к словам, безжалостным, безразличным, в оскале мелькают клыки, — в праздничной обстановке. Он воодушевляется: до бала еще целый год. Целый год его милый Альфред, румяный, застенчивый, с колотящимся сердцем, будет здесь, в этом замке и этой кровати, без влияния Сары и его недотепы-профессора… — Отлично, — лучится он. — Пусть отдыхает? — Почему бы и нет. Вряд ли наш гость куда-то отсюда денется. Он клюет его в щеку и бодается кончиком носа, а потом обрывает гипноз. Глаза Альфреда сразу же закрываются. Он будет спать, недвижно и безмятежно, до ночи. Бросив последний долгий, обещающе-томный взгляд, Герберт соскальзывает с постели, и тень его удлиняется, срастаясь с тенью отца; они следуют в темень склепа. Он позаботится о своем смертном, когда тот проснется… Он заключает: сегодня в мире все хорошо. Когда его будит шум птицы, ударившейся в окно, заторможенное сознание не выдает и крупицы испуга — зато всплывает факт из фольклора о противоречивых приметах, — и хочется погрузиться обратно в аморфный сон. Но сквозь его пелену накрывает осязание пота, клейкого и холодного, и аромат, маслянистый и терпкий. Он понимает: сегодня в мире не все хорошо. Конечности налиты свинцом, расплавленным, разогретым, что наводит его на вопрос, не на это ль похожа смерть — на притяжение, неумолимое, вечное, толкающее к неизбежному… Но шум затихает, и вместо того, чтоб поддаться сомнительному влечению, Альфред решает потратить время на выяснение, что ему уготовано — Богом или судьбой. По какой-то причине он жив, и причина находится за пределами самого смелого воображения. Сражаясь с приступом тошноты, он поднимает руку — провести по свалявшимся, засаленным волосам. Может, его отравили? Или он подхватил лихорадку? Это бы объяснило резь в глазах, и наждачный язык, и усталость… Рука его валится на подушку, и он фокусируется на луче, тонком и блеклом, на дальней стене — единственном источнике света, — проникающем в щель меж портьерами. Золото постепенно рыжеет, и рубиновые вкрапления предвещают закат, унося с собой благостный день… …ночью бал. Необходимо увести ее из-под самого его носа и умудриться сбежать. Если бы не тот факт, что Альфред своей слабостью парализован, он бы упал с кровати. Он в замке. В замке фон Кролок, если быть точным… Помоги ему, Господи. Тошнота возвращается, и он сглатывает слюну с привкусом кислой горечи, осмысляя серьезность ситуации. В прошлый раз, когда он вырвался-таки из замка, еле спасся — спасибо наставнику. Ныне нет с собой ни распятия, ни чеснока; нет красавицы, которая вдохновляла — не на подвиг, пожалуй, но преодоление страха, самопожертвование; никто ему не поможет и некому дать совет. Он безоружен и не в лучшей физической форме, а его похитители осведомлены о том, на что он способен, когда есть возможность действовать… Второго шанса не будет. Бог благоволил ему раньше — он не воспользовался этим, как надо. Теперь… у него нет ничего. Он отвлекается от терзаний: портьеры сдвигаются, погружая покои во мрак, всеобъемлющий, уплотненный, отчего становится жутко. Нет сил даже вздрогнуть — Альфред, затаив дыхание, лишь навостряет уши: кто-то постукивает каблуками и напевает мотив, знакомый и неотвязный, что должен бы убаюкивать, но вселяет боязнь, сопровождаемый шорохом ткани, — гость, убедившись в том, что окна ослепли, направляется прямо к кровати. Кто он, не нужно гадать. Зажигается лампа, чье тусклое освещение множит сонмы зловещих теней — те кишат по углам, разбредаются; Герберт — с ним рядом. Осклабившись. — Добрый вечер, chéri. Он заставляет себя дышать, у него кружится голова, он превосходно знает, сколь графский сын импульсивен. Он также знает, что надо Герберта заговорить — нет права на провалы в попытках, — если он хочет высвободиться сохранившим достоинство. — Вы действительно… изъясняетесь по-французски? Герберт мигает, застигнутый, очевидно, врасплох. Но затем он слегка смеется, будто одобрив шутку; изгиб его губ кажется человечней. — En effet! Я благородных кровей. Изучение прекраснейших языков мира, можно сказать, мой долг. Альфред отвечает кивком. — Что насчет тебя, дорогой? Практиковал ли язык любви? Он замечает двусмысленность, но стойко ее игнорирует, рассчитывая уберечь: себя — от роковой бессловесности, диалог — от поворота в то русло, что приведет к обнажению. Его устраивает своя одежда такой, какова она есть, — на нем. — Да, — признается он, поскольку путь ученых тернист и требует разносторонних нагрузок для мозга, — немного. — И только? — Ну, вообще… н-нет. — Неважно, — воркует Герберт, присаживаясь у бока, — там плоть до кости прошибает озноб. — Если ты пожелаешь, я мог бы тебя чему-нибудь поучить. Румынский так мелодичен… Он пробует отстраниться — хотя бы на дюйм — безуспешно: его, как мальчишку за дерзость, хлопают по бедру. И не убирают руку, а без стеснения щупают. Хватают повыше колена — небольно, но жестко и цепко. — Веди себя прилично, прошу. Будь я рабом своих вожделений, мы занялись бы чем-то пикантней беседы, не думаешь? В животе стыло-мутно. Тут он всецело верит… — Между тем, у меня к тебе предложение, — сжав бедро, в секунды окоченевшее, вампир устраивает кисти рук у себя на коленях. — Как вижу, ты наслаждаешься, хм, своей человечностью? — Да, — подтверждает он, пусть голос сипит, — …вполне. Герберт хмыкает. — Ты в курсе, что каждую зиму отец проводит небольшой званый вечер — семья не выбирается в свет, зарастает на кладбище плесенью… так что развеять скуку весьма и весьма полезно. Само собой разумеется, мы с отцом будем рады, если ты согласишься почтить нас своим присутствием в следующем году. Альфред ошеломленно моргает. — Вы хотите сказать, что у меня… есть выбор? Герберт смешливо фыркает — это не разряжает тлетворную атмосферу. — О да! Естественно, мой дорогой… И то, в какой роли и форме ты будешь блистать на балу, зависит лишь от того, как ты себя покажешь в течение месяцев. Он предпочел бы не знать, на что ему намекают: улыбка чересчур говорящая. — Наша с отцом задача, как мы определили, — спасти человечество от себя самого, — поясняет вампир, — и ты должен нас убедить, что лучше быть человеком, чем таким же, как мы. …Убедить..? …что лучше быть человеком? — Почему бы вам просто мне не поверить? Герберт выглядит так, словно жаждет к нему прикоснуться. Опять. Он надеется, что ошибается. К счастью, фон Кролок встает, оправляя манжеты, и обходит кровать. У него волевая осанка и шаг от бедра, почти танцевальный, беспечный; взгляд — неотводный и властный. Возвращается к месту, с которого начал, — к окну. Альфред скукоживается в постели, измученный, чахлый, у хищника на виду. Тот, наконец отвернувшись и ухватившись руками за бархат, пыльный и ветхий, скрипит по нему ногтями. Распахивает портьеры. Белокурую голову, как ореол, обрамляет свечение — не от прямых лучей, а от зарева горизонта, все еще обогретого солнцем. То почило на грешную ночь. Гаснут следом его отголоски, и снежный покров превращается в саван — мир оседает в гробнице без звезд. Запирает Альфреда с чудовищем. Никогда прежде его так не ранило собственное одиночество. — Ты не настолько наивен, как хотел бы, чтобы я полагал, — констатирует Герберт, оставаясь к покоям спиной. Вероятно, любуясь пейзажем. Звуча рассеянно, обманчиво мягко. — Ты юн и оттого восприимчив, нервозен, и невысокого мнения о себе, но ты внимателен с теми и к тем, в чьей компании, и ты печешься о безопасности своих спутников… Вот почему у тебя не получится притворяться со мною, mon trésor. Ты понимаешь, чего я хочу. И медленно оборачивается. Сложа руки за спиной, как франт на прогулке, сокращает метраж меж собой и постелью — играючи, забавляясь. Свет лампы алеет в зрачках. — Убеди меня, что тепло, источаемое твоим телом, бесценно, мой сладкий… — он упирается коленом в матрас, а затем и другим, ползет вверх, нависает — кончики прядей щекочут Альфреду лицо. — Срази меня наповал. Альфред забывает слова. Он не совладает с собой, с пагубным оцепенением. — Я… я н-не… — заикается он и, поперхнувшись, шепчет: — …не думаю, что смогу. Вампир не выказывает ни раздражения, ни досады. Мимолетом смотрит на шею, прежде чем потрепать по щеке — как щенка, унизительно-ласково. — А я думаю, ты способен на большее, чем сам же подозреваешь, Альфред. Но что-то я заболтался… Ты голоден. — Я не… — Чепуха! Это все лихорадка, — он осторожно приподнимается, ничего ему не отдавив, и спархивает с кровати. — И я приготовлю ванну. — Но… — Я должен, — вставляет Герберт. — Из-за крови, мой милый. От тебя ею прямо разит… Он запрещает себе принюхиваться, но стоит вампиру уйти — за неприметной внутренней дверью льется, журча, вода, — поддается-таки любопытству. Его нос ничего не улавливает, однако… Под рукою, метнувшейся к горлу, саднят и чешутся шрамы. Прошлой ночью, в бесовской экзальтации, на него набросилась Сара. И чуть не укусила его. Если бы не Абронзиус… Абронзиус… Ох. Профессор. Страх был основой этого вечера, но тоска — тоска для Альфреда внове. В горле — комок, в глазах — слезы; он корчится от уколов, буравящих сердце. Профессор спас своего непутевого ассистента, в буквальном смысле пожертвовавший собой, чтобы он не погиб… Бедный старик. Его глупый, добрый, замечательный профессор Абронзиус, ослепленный жаждой знаний настолько, что упускал все кругом — саму жизнь. У Альфреда нет способа отплатить, но ему нужно выжить, не сделав жертву напрасной. И продолжить работу наставника. Мир не падет пред уродством созданий ночи! Альфред о том позаботится. За дверью плещет вода, гремит и поет по трубам — экое новшество в древнем, как нечисть, замке, — Герберт ей вторит. Судя по аромату, он добавил масла; воздух клубится паром. До тех пор, пока он не решит залезть к нему в ванну или выкинуть что поотвратней, мальчику безразлично, чем вампир будет занят. У него есть в запасе год, чтобы составить и воплотить план побега, — данность в сухом остатке. Перевалившись на бок, он наблюдает, как мир за окном затопляет безлунная чернота. Небо сливается с лесом, с землею, стесает графитные горы. За горизонтом находится мир, который он любит… За горизонтом — свобода.