Ничего серьезного

      Она была восхитительна и величественна, стоя напротив войска со своей непомерно раздутой и торжественной речью. Та самым удивительным образом внушала мотивацию стоять по колено в грязи, питаться полевыми пайками и при этом чувствовать гордость за достигнутое. Её причёска была лишь слегка потрёпана, на светлой коже тонкой шеи красовалось пятно крови, создавая образ воинственной королевы. От Голфри тяжело оторвать взгляд, она забирала всё внимание, сосредотачивая его только на себе. Даже сама героиня этой битвы на её фоне меркла, стоя позади неё недовольной тенью. Уставшая Тессара, слушала Голфри и словно смотрела в пустоту.              Две разные женщины: сияющая королева, в дорогих доспехах и верящая в божественные небылицы, и угрюмая командор Тессара, на которую надели ошейник и дёргают за поводок, ставя для неё всё новые и новые цели, словно она вол в упряжке.       «Как мило» — подумал Дейран. — «Королева возвышается над кучей символичных камней, как изысканный бокал над обломками стола после праздника».       За спиной у королевы дымились кованые ворота цитадели; идеальный фон для монаршей аллегории: мы стоим на пепле, но готовы взлететь. Очевидно, кто-то из её драматургов получил прибавку к жалованию.       Королева начала говорить — округло, ровно, с выверенными паузами. Голос её разносился за счёт того самого стального авторитета, о котором хвастливо едва ли не проповедуют крестоносцы во всех углах Мендева.       — …Сегодня мы доказали: человеческая решимость готова увязнуть в крови и грязи, но никогда — в страхе. Дрезен пал, да. Но снова поднялся вместе с нами. И пока хоть один меч останется чист — мы будем идти вперёд. К самой зияющей ране мира, пока она не затянется.       Дейран отсалютовал бокалом в воздухе — если уж поддерживать спектакль, то с декорациями. «До самой язвы, говорит. Надо же, как поэтично. Можно ещё куплет о том, как наши светлые внутренности драгоценным бисером устелют дорогу? Запишу и пришлю бродячему барду».       Речь текла по ожидаемой колее: доблесть, честь знамени, мёртвые — живы в наших сердцах, но главное — «нести свет». Толпа затаив дыхание втягивала эти слова, ведь не каждый день перед тобой выступает сама королева и восхваляет твои заслуги.       «Сколько раз она уже сказала «свет»? Пять? Шесть? Это становится слишком предсказуемо. Предлагаю заменить на «прекрасный отблеск моих доспехов» — звучит честнее».       Голфри была в своём репертуаре, поставив командора во главе отвоёванного Дрезена, нагрузив её ещё большими обязанностями и поставив новую цель — дойти до крепости Из.       Холодная маска слетела с лица командора, когда королева, не спрашивая, отдавала свой новый приказ. На смену пришло молчаливое, но крайне нецензурное выражение.       Дейран и Тессара обречены быть здесь до самого конца. А сама командор не уроженка Мендева, которая даже не помнит, как и зачем вообще оказалась в Кенабрисе.       Он стоял среди воинов, чьи лица пылали от ликования, и несмотря на язвительные мысли ощущал то же самое. Победа — это прекрасно. Внутри всё вибрировало от странной смеси раздражения и восторга. Он был частью этой битвы, о которой потом напишут в учебниках, его имя будет на его страницах, о нём будут говорить, как об одном из спасителей. Ученики будут разбирать по абзацам этот бой и некоторые из них, возможно, будут даже спорить по поводу тактики, а другие обязательно подрисуют ему карикатурные усы. И всё же ошеломляющее чувство победы превалировало над раздражением.       Это как перепить какого-нибудь самодовольного маркиза, а потом переспать с его женой, пока он пьяный вусмерть валяется где-нибудь под столом в праздничном зале, и на утро смотреть на его перекошенное лицо, пока краснеющая и неверная жена смущённо убирает локон за ухо, и кидает на Дейрана взгляды полные надежды, что это не в последний раз.       Когда Голфри закончила свою речь, Тессара нахмурившись отошла. Её губы шевелились, наверняка она тихо «благословляла» королеву по-своему. Дейран снова ощутил жжение между рёбер, которое возникало каждый раз, когда он видел королеву в непосредственной от него близости и он подошёл к кузине, пригладив свои сияющие локоны.       — Надеюсь, дорогая кузина, вы не пожалели, что настояли на моём присутствии? Всё же после такой победы моё имя будет звучать почти так же громко, как и ваше. Может быть, даже чаще, если хорошо потрудятся летописцы.       Королева обернулась с идеальной монаршей улыбкой.       — Нисколько, граф Арендей. Я уверена, вы хорошо послужили новому командору. Возможно, вас стоило и раньше отправить в крестовый поход.       — Как говорится, всему своё время, — отозвался Дейран, склоняя голову чуть ниже, чем надо.       — Я уверена, вы принесёте ещё больше пользы. Командору понадобится помощь — войско растёт, а нужды множатся. Ваши связи превосходно послужат для создания хорошей репутации и привлечения новобранцев. Признаюсь, изначально я недооценила вас, граф. Думаю, что советник по ненаправленным коммуникациям для вас была слишком мелкая роль.       Он моргнул. Голфри собиралась повесить на него новые обязанности.       — Благодарю, что оценили мои способности, но я думаю, что…       — Я попрошу леди Кономи, нового советника командора Тессары, найти для вас место в дипломатическом совете.       Дейран недовольно стиснул зубы. Тиранша. Он не надеялся на то, что Голфри освободит его от этого крестового похода, но новые обязанности из-за которых ему придётся просиживать штаны в совете, а может и выполнять дополнительные поручения — как будто вылазок и лечения ран обожаемых спутников ему было мало — совсем не радовали.       — О! Неужели вы, моя дорогая кузина, решили, что из меня получится хороший дипломат? Почту за честь, но вряд ли командору захочется прислушиваться ко мне.       — Я думаю, что наоборот. Вы… растёте. Под её влиянием, — с холодной лаской сказала Голфри и, кивнув, развернулась прежде, чем он смог изобразить оскорблённое отчаяние, и ушла. Плащ за её спиной колыхнулся.       Он остался с бокалом в руке и яростью под рёбрами. Тессара совсем не влияет на него. Ему совсем не хочется оставаться участником этого крестового похода, не хочется воочию увидеть триумфальное завершение и проводить с командором ещё больше времени, совсем не хочется увидеть её портрет со знаменем Иомедай — желательно, конечно, чтобы только знамя прикрывало её — и уж точно не хочется смотреть на её лицо, когда он в качестве шутки предложит ей скандальное решение, чтобы потом понаблюдать, как в поте лица будут бегать дипломаты и решать назревающий конфликт, если она согласится.       — Под её влиянием? — пробормотал он. — Если только в том смысле, что я всё чаще хочу сбежать через балкон.       — А я всё слышу, — раздалось у него за спиной.       Тессара стояла, прислонившись к стене. Уставшая, в потёртых доспехах, с прищуром в глазах.       — И что ты слышала? — он поднёс бокал к губам, делая вид, что пьёт.       — Что ты хочешь сбежать. А это обидно. Кто же тогда будет развлекать меня во время дипломатического совета? — она склонила голову. — Я прямо мечтаю увидеть тебя спорящим с послами. Надеюсь, ты не забудешь свой кубок.       — Никогда не выхожу из шатра без него. А ты, между прочим, не выглядишь особенно взволнованной перед новой задачей.       — Потому что я не в восторге от того, что мной командуют, — отрезала она, повернув голову в бок. Войско потихоньку расходилось к импровизированным столам, чтобы отметить тяжело давшуюся победу. — Особенно, когда это подаётся как благословение.       — Тессара, это и есть настоящее крестоносное чудо: на тебя натягивают упряжку и просят сказать спасибо.       Она усмехнулась.       — Ну, хоть ты останешься рядом. Это как минимум гарантирует нескучную дорогу до Иза.       Он чуть склонился к ней ближе:       — Ты просто хочешь, чтобы я вновь лечил тебя в палатке, когда ты решишь кинуться на очередного демона.       — Возможно. Или просто хочу смотреть, как ты мучаешься, делая вид, что не скучаешь.       — О, я мастер страдать красиво. Особенно рядом с теми, кто этого достоин.       Они стояли на фоне дымящихся руин, среди победителей, которым уже вручали пайки и мысленно придумывали очередные приказы. А Дейран, к своему удивлению, совсем не хотел уходить. И впервые за долгое время — не потому что некуда, а потому что… может быть, здесь действительно происходило что-то важное. И, к его ужасу, он в этом участвовал.       И ему это начинало нравиться.