Скованные тенью

***

      Саурон в бешенстве от ее последних слов метался по залам полуразрушенного дворца Эрегиона.       Почему он не убил ее сразу? И не было бы сомнений, но ему же хотелось на миг растянуть удовольствие демонстрируя свою власть над эльфом. Машинально пригвоздив ее зубцом морготовской короны, он тогда не сознавал, что одна и та же отрава забурлит и свяжет их воедино ещё более крепко чем, когда он скитался с ней в человеческой ипостаси.       Теперь черная патока всемирного греха наполняла не только его тело, но и ее, связав их нервы и сущность воедино крепче чем брачный договор. Ее боль — его боль, ее сомнения — его сомнения. Он корчился от лучей Неньи на пальцах Элронда, он падал на колени от мольбы Гиль-Галада, его глушили вопли толпы эльфов, требующих расплаты. Не было ужаснее воздаяния за попытку поработить Келебримбора и ее. — Всетемнейший Лорд, прикажете выдвигаться? Саурон взглянул на себя в осколки зеркала Миранды. Не было больше нужды оставаться Аннатаром. — Собери всех в разрушенном зале, я буду держать речь перед своими преданными уруками. Капитан орков замешкался… — Что ты хочешь спросить, Урук? — елейным голосом произнес Саурон. — Вы убили одного из нас, я видел… — Предателю не место в наших рядах, ступай, я выступлю перед моим народом, подготовь трибуну.       Орк торопливо ушел, а Саурон остался стоять перед своим отражением. Слегка прикрыв веки он медленно прошипел на темном наречии молитву Морготу и тело стало принимать подобающий вид. Могучий стан сковала тяжёлая обсидиановая броня, лицо, безликое в своём совершенстве, бесполое и надменное, наглухо затянул шлем. Сквозь прорези на месте его глаз, как предупреждение, вырывались язычки пламени. Он — порождение Эру, вскормленное «молоком» матери Тьмы. Гул толпы орков резко оборвался как только массивная трехметровая фигура появилась на фоне разрушенного города, там, где когда-то была стена. Он возвышался в теперь уже своей короне, с копьём-скипетром, как древний дух войны. В исполине никто бы теперь не узрел того хитреца, что заставил создать ему кольца власти, не было тут короля людей — воришки и храбреца в одном флаконе, не было в нем и наивного, заносчивого красавчика Майрона. Но была глыба непримиримой злобы, сеющая ужас и смерть. — Создания мои! — обратился он к своей армии громоподобным густым голосом. — Ибо это я вам дал жизнь, а не прозябание в чертогах Мандоса. Дал возможность менять этот несправедливый мир под себя с помощью булавы и тесака. Дал возможность слышать сладкую колыбельную Тьмы и служить ей. Я призываю вас уничтожать ненавистные Матери Тьме монолиты гордыни эльфов, людей, Валар. Тех, кто создаёт догмы и решает за всех, что хорошо, а что плохо. Тех, кто презирает нас и кто отказывается принять уродство, погрешность, несовершенство в других! У нас всегда был свой путь! Адар звал вас детьми, но вы давно самостоятельная сильная раса, с которой должны считаться. Мы выдвигаемая в Мордор, где создадим оплот нового царства. Кто встанет на пути, сгинет. Флешбек: воспоминания былого — Майрон! — рявкнул хозяин, и юноша вздрогнул. Майа развернулся на сто восемьдесят градусов. Ну почему всегда он, почему нельзя его отпустить как других. — Ты это делаешь назло мне? — Я не понимаю, Владыка, что снова вам не по нраву? — Ты распустил своих воинов, они тебя не слушаются, — грозный вид Мелькора всегда подавлял лейтенанта Майрона, чье имя с недавних пор стало другим. — Что за разброд в войсках? Свободомыслие! Эдак они тебе нож в спину вонзят. Хорошая плеть научит их быть покорными! Лейтенант Саурон, снял шлем, высвобождая тугую золотистую косу, связанную наспех прочной травинкой, сорванной на поле брани. Взглянул невинным, бирюзовым взором Майа на господина, шмыгнул острым носом эльфа, заискивающе улыбнулся мягкой, ребяческой ямочкой на щеке, но обжегся о холодные, пронизывающие до костей, глаза Моргота. — Не будешь тверд как кремень, станешь одним из них, — поставил ультиматум хозяин и брезгливо отвернулся. — Виноват, мой господин, исправлюсь, — произнес майа смиренно, записывая в память ещё одно унижение на счёт хозяина и склонил голову, не смея поднять глаза на своего сияющего лорда.

***

Галадриэль знала, что рана не затянется навсегда. Яд циркулировал в ней, будто прощупывая тонкие места ее фэа, вызывая зуд и дикую тревогу внутри. Как только веки смыкались от слабости, к ней являлся он, барлог. Огненный демон, облаченный в раскаленные доспехи Тьмы. Он не говорил, а хлестал ее уязвимое тело своей огненной плетью. Каждый удар разрывал кожу до кости, сердце заходилось от боли, готовое так же разорваться, но она продолжала жить молитвами друзей. — Тебе меня не сломить, исчадие роковой горы, — прошептала она, жадно глотая воду из кувшина, принесенного служанкой. — Пусть ты и сам огонь, я им испепелю тебя, как только поднимусь на ноги. Он не отвечал, сняв шлем, вонзил пылающий взор в ее мысли. — Дверь все ещё распахнута, — произнес шипящий как у змеи голос, — Ты разделишь со мной путь тьмы, Галадриэль. — Заблуждаешься, демон, как бы не разгрызала мои «бастионы» морготовская жижа, я устою против твоей гнили. — Всего лишь вопрос вечности. Эллет с размаху запустила кувшин в него, но мираж рассеялся, а осколки, залив стену остатками родниковой воды, посыпались на мягкий ковер. — Снова мучает? — сочувственно произнес Элронд… — Ненавижу себя за то, что бессильна перед ним, — глаза девы горели яростью. — Ты не бессильна, ты борешься, а это дорого стоит, — успокоил ее Полуэльф.

***

      Саурон окунул в жерло Роковой Горы ёмкость с шипящим золотом. Будущее кольцо не сопротивлялось, смешиваясь с ихором создателя, огненные змейки лакомились божественным соком и, казалось, просили добавки. Он слил расплавленный металл в простую круглую форму, продолжая перешептываться со своим созданием. Когда отшлифованное Кольцо Власти уже сверкало перед его безразличным взором, Саурон произнес слова, отпечатавшиеся на артефакте по всему ободку. Кольцо завибрировало, но впитало заклинание… Оно было всегда голодно и, как сама Тьма, всасывало в себя все светлое, оставляя своим недолгим владельцам лишь их пороки. Стоило самому хозяину надеть его на палец, кольцо как верный пёс отдавало ему накопленную в себе энергию созидательного мира.

***

      Галадриэль вздрогнула, почувствовав, что ее куда-то тащит неведомая сила. Рука, на которой светилась Ненья занемела, отказалась слушаться. Сначала Галадриэль решила, что это из-за незаживающей раны, но сняв кольцо, поняла, что Саурон каким-то образом действует на него сильнее чем раньше. Теперь она ощущала его как кандалы, связывающие по рукам и ногам, тянущие в бездну. Сколько ещё он будет преследовать ее? Похоже ей удастся найти покой только в Бессмертных Землях, откуда она так опрометчиво сбежала. Неужели до конца дней ей придется чувствовать эту горечь в своих жилах? — Уйди из моей головы! — крикнула она и услышала отражающееся от стен эхо, ей кричали то же самое, но на черном наречии. Галадриэль прислушалась. — Твоё сияние меня обжигает, — говорил Саурон, сухо потрескивая поленьями в ее камине. — Ты меня плавишь, как кусок металла своей невинной чистотой. Она буквально чувствовала его ожоги внутри грудины, такие же обширные, как у нее. Галадриэль сжала кулаки, пытаясь унять дрожь, которая начиналась где-то в глубине ее существа и расходилась огненными волнами по венам. Она знала, что это всего лишь фантомная боль, эхо той связи, что он навязал ей своей Тьмой. Но это не делало ее менее реальной, менее мучительной. — Ты ничего не можешь сделать, — прошептала она, скорее себе, чем ему, — Ты всего лишь тень, призрак прошлого. Но даже произнося эти слова, она чувствовала, как ее решимость дает трещину. Словно он был зеркалом, отражающим ее самые темные страхи, ее подавленные желания. Она всегда стремилась к могуществу, к контролю, и он предлагал ей это на блюдечке с голубой каемочкой. В его объятиях она могла бы стать богиней, владычицей этого мира. — Цена слишком высока, — напомнила она себе, сжимая Ненью в ладони. Камень отозвался теплом, напоминая о том, что она не одинока, что есть еще силы, противостоящие Тьме. Внезапно фантомная боль усилилась, превратившись в невыносимое жжение. Галадриэль упала на колени, хватая ртом воздух, пытаясь удержаться за реальность. Ей показалось, что она слышит его смех, издевательский и торжествующий. — Ты не можешь сбежать от себя, — прошептал он, — И я, как бы не хотел, не могу с тобой не считаться. Бой между нами, всё равно, что с самими собой - всегда ничья. Галадриэль с трудом поднялась. Она найдет способ разорвать эту связь, чего бы ей это ни стоило. Даже если для этого ей придется пройти через огонь и воду, даже если ей придется пожертвовать всем, что ей дорого. — Я покажу тебе, что такое настоящая сила, — прошептала она, сжимая кулаки, — Сила света, которая сожжет твою тьму дотла. Ее слова повисли в воздухе, брошенные как вызов. Ответа не последовало. Но Галадриэль знала: это еще не конец. Их битва только начиналась. Саурон ухмылялся, наблюдая за ее внутренней борьбой. Он любил это ощущение — видеть, как ее воля расшатывается. Их существование переплеталось, каждая мысль, каждый вздох накладывали на нее клеймо его злобы и ненависти. На мгновение ему стало интересно: может ли эта ненависть превратиться в нечто большее? Этот странный симбиоз, эта связь, казалось, изматывала их обоих, оставляя лишь пустые оболочки. Но в глубине души они уже знали: ненависть — это лишь другая сторона любви. "Ты, как всегда, слепа к прекрасному", — прошипел Саурон, охваченный черной яростью. — "Твоя преданность этой наивной мечте убьёт тебя. Всё, чего ты добьёшься, — это страдания." Время тянулось, и как бы они ни пытались уйти друг от друга, их мрачные путы лишь затягивались с каждым новым столкновением. Со временем они поняли: их ненависть была лишь отражением того, что они когда-то имели вместе — и это было лучшее и худшее одновременно. В этой нескончаемой войне куски их сущности переплетались, как грозовые облака, скрывающие свет.