Скажите ветру и огню

Ему удалось продержаться целых два дня, отгоняя навязчивые мысли. Для Чимина это стало почти чудом — не предаваться размышлениям о том, что ждёт в Сеуле. Но теперь избежать этого было невозможно, и именно поэтому он проснулся на рассвете с тяжёлым чувством тревоги. Она сдавливала желудок, заставляя вновь и вновь возвращаться к неизбежному. На кухне, залитой первыми лучами солнца, его ждала привычная картина: мать сидела за столом с остывшим чайником и пустой чашкой. Чимин молча опустился рядом. Его лицо ещё хранило следы сна, а взгляд безучастно скользил по оконным стёклам. Через мгновение он упёрся локтями в столешницу, опустив голову на сложенные руки и закрыв глаза. Мать мягко провела пальцами по его взъерошенным волосам — нежные движения постепенно растопили внутреннее напряжение. Лишь тогда он осознал, как сильно сжимал челюсти до боли. — Я устал, — прошептал он, не поднимая лица. — Знаю, — так же тихо отозвалась женщина. Они замерли в этом молчаливом диалоге, не нарушая его ни словом, ни движением. Солнце поднималось выше, а рука матери замедляла свои поглаживания, словно растворяясь в утреннем свете. Проснувшийся Юнги, зайдя на кухню, стал негласным сигналом к отъезду. Чимин, приняв контрастный душ и собрав скромный багаж, попрощался с матерью. Он пообещал вернуться при первом же намёке на ухудшение её здоровья — вечная драматизация! — чтобы успеть проститься «в последний раз». Минджон, казалось, осталась довольна потаканию сына, а затем, с тем же энтузиазмом ещё раз пригласила Юнги в Пусан — но только после того, как тот поможет ей обсудить детали будущих похорон. Тот, к удивлению Чимина, не стал подшучивать или смущаться, а лишь кивнул с непривычной серьёзностью. «Он добрый», — подумал Чимин, наблюдая за их прощанием.

__________

Поездка в машине тянулась медленно, погружённая в гнетущую тишину. Смертоносное напряжение витало в воздухе, сковывая младшего, позволяя ему отвечать лишь односложно на простейшие реплики Юнги. Ещё немного — и разговор о погоде окончательно превратил бы ситуацию в абсурдный фарс. Размышляя о последних сорока восьми часах, Чимин ловил себя на попытках определить неясное чувство, пульсирующее где-то в глубине. Юнги вёл себя непривычно, словно сбросил привычную маску высокомерия, позволив мелькнуть чему-то иному. Да, его влекло к Мину — и это уже не сводилось к простому физическому желанию. За несколько дней их близость ограничилась парой моментов, но внутренний шторм в душе Чимина не стихал. Что теперь? Какое решение их ждёт? Или Бан Шихёк уже всё решил за них? — Прекрати уже, — резко оборвал его мысли Юнги. — Чего? — вздрогнул Чимин. — Я слышу, как ты думаешь. — Не могу перестать, — он неловко переменил позу на сиденье. Юнги вздохнул и включил музыку, подняв громкость ровно настолько, чтобы перекрыть тишину. — Тогда спой. Чимин уловил неловкую попытку поддержки. Уголки его губ дрогнули в улыбке, пальцы потянулись к своему плейлисту. Спустя три часа, среди шумных улиц Сеула, Пак попросил высадить его у дома Тэхёна. Они не обменялись и словом, когда машина Юнги замерла у обочины. Никто из них не пытался разрядить напряжение — и, возможно, это было к лучшему. С тяжёлым сердцем он постучал в дверь друга. — Чимин? — Тэхён распахнул дверь, и его глаза округлились от неожиданности. — Что… ты здесь делаешь? — ответом стали порывистые объятия. Тёплые руки младшего, с опозданием приземлившиеся на талию Чимина, на мгновение приглушили тревогу. Пак уткнулся лицом в чужую шею, позволяя реальности наконец накрыть себя. — Минни, ты в порядке? — спросил Тэхён, слегка отстраняясь. — Не знаю, — пробормотал тот в складки его одежды. — Что случилось? — тёплый взгляд стал изучающим. — Почему ты здесь? — Разве я не могу навестить лучшего друга? — Конечно можешь, просто… не ожидал. По спине старшего пробежал холодок. Тэхён никогда раньше не смущался его визитов. Что-то было не так. — Ты что, занят? — прищурился он. — Нет, нет! — тот заёрзал, а взгляд заметался по комнате. Чимин усмехнулся. Тэхён врал — а врал он только тогда, когда пытался скрыть чьё-то присутствие. — Здесь кто-то есть? — шагнул вперёд Чимин, загоняя друга в угол. — Что? Нет! — Серьёзно, Тэ? Кого ты прячешь? — Ты что, считаешь меня… — Шлюхой, — усмехнулся Чимин, вспомнив их старые шутки. — Очаровательной. Непревзойдённой. Красивой. — Да как ты смеешь! — Тэхён возмущённо вскинул подбородок, но под напором взгляда сдался. — Ладно, не могу отрицать, но… — он скрестил руки, защищаясь. — Здесь никого нет. — Значит, если я загляну в спальню, не увижу там незнакомого красавца с торчащим членом? — Чимин приподнял бровь, едва сдерживая смех. Ким энергично качает головой. — Хорошо, — он широкими шагами идёт по коридору, ведущему в комнату хозяина, — это значит, что я иду на твою кровать. Но не успевает он сделать и двух шагов, как Тэхён хватает его за руку и тут же загораживает собой. — Блять, ну, — тихо ругается Тэхён. — Он мне не чужой, — просто говорит он, прикусывая губы в смущённой гримасе. Сначала Чимин не понимает и думает, что младший просто тянет время в ожидании одной из своих безумных идей, что поможет ему найти решение. Однако затем все части головоломки встают на свои места. — О Боже мой, — шепчет он, осознавая, что происходит. Его взгляд устремляется на дверь спальни Тэхёна, и он подносит руку ко рту с преувеличенно шокированной гримасой. — Чимин, Чимини-и-и, — встревоженно качает головой Тэхён. — Это всё очень неловко… — Для тебя или для меня? — Для него. Особенно для него, — кивнув, Тэхён указывает на дверь. — Пожалуйста, ну не смущай его. — О, — Чимин чувствует, как из его груди вырывается смех и начинает безудержно сотрясать его тело. — Пожалуйста, не смейся, — пробует остановить его Тэхён, но голос дрожит от смущения. Легче сказать, чем сделать. Чимин не сдерживается — его звонкий смех разрывает тишину квартиры, заставляя щёки Кима пылать ещё ярче. — Прости, не могу остановиться, — сквозь смех выдыхает он, совершенно не пытаясь скрыть искреннего веселья. — Он мне правда нравится. Не хочу, чтобы испугался и сбежал, — тихо произносит Тэхён, и в его взгляде мелькает мольба. Чимин на мгновение замолкает, делая глубокий вдох. Однако серьёзность друга оказывается настолько неожиданной, что новый приступ смеха вырывается наружу — то ли от абсурдности момента, то ли от нервного напряжения, граничащего с отчаянием. — Соберись уже, дурак! — внезапно огрызается Тэхён, надувая губы. — Или уйди, если не можешь. — И лишить себя шанса увидеть, как ты продолжишь этот спектакль? Нет уж, — парирует тот, игриво приподнимая бровь. Тэхён в отчаянии бьёт его кулаком в плечо, но жест лишь подпитывает чужое веселье. — Ладно, ладно, — наконец сдаётся Чимин, поднимая руки в шутливой капитуляции. Улыбка попрежнему играет на его губах, когда он откашливается и выпрямляется. — Мне некогда дурачиться — дела ждут. Иду в гостиную, — Тэхён прячет лицо в ладонях, и Чимин невольно ловит себя на мысли, насколько это трогательно. — Присоединяйся, когда придёшь в себя, — бросает он, уже направляясь в другую часть квартиры. Затем стучит в дверь соседней комнаты, добавляя громче: — И ты тоже, Чонгук-а!

__________

Позорное шествие Чонгука и Тэхёна стало для Чимина одним из самых комичных зрелищ за последние лет так пять. Возможно, оно даже входит в его личный топ-десять за всю жизнь. Он изо всех сил сдерживается, чтобы не расхохотаться вновь, но это невероятно сложно, когда два виновника торжества напротив упорно избегают взглядов и пытаются сохранить подобие достоинства. — Я, если что, могу подождать ещё, — с наигранным сочувствием интересуется Пак. — Заткнись, — сквозь зубы бросает Тэхён. Чимин покорно замолкает, хотя искушение поддразнить друга всё ещё велико. Как ни забавно наблюдать за его мучениями перед тем, кто ему нравится, собственные проблемы начинают перевешивать шутливый настрой. — Я всё испортил, — неожиданно вырывается у него. Тэхён и Чонгук, сидящие на диване, молчат. Чимин воспринимает это как разрешение продолжить: — Не знаю, как выбраться из этой ситуации. Я к такому не был готов. — Речь о фотографиях или о Юнги? — уточняет Тэхён, и его многозначительный тон заставляет сжаться. Он не может всё свести к шутке. Да и сам не до конца понимает, где проходит грань между личным и профессиональным. — Обо мне и моей работе снова пишут. Всё больше статей нарушают мою приватность. — Фотографии лишь подтверждают их догадки, — замечает Тэхён, складывая руки на груди. — Ты ушёл от него ночью с засосом на шее и растрёпанными волосами, — Чимин морщится от неприятного воспоминания. Чонгук толкает Кима локтём, и тот недоумённо пожимает плечами: — Что? Вряд ли он пришёл сюда обсуждать агентство и СМИ. Дело не в этом, верно, Мини? — Ты же знаешь, как я отношусь к работе! Конечно, это важно, — защищается Чимин, но голос звучит неубедительно. Врёт. Тэхён видит это как на ладони. Он приподнимает бровь, изучающе вглядываясь в друга, словно взрослый, поймавший ребёнка на лжи. От этого Чимин теряет остатки самообладания. — Работа? — Тэхён фыркает. — Ты всегда справлялся. Можешь заявить, что провёл ночь за работой. — И кто в это поверит? — раздражённо парирует Чимин. — Он прав, — тихо вступает Чонгук. — С тех пор как я начал работать с Юнги, видел всякое. СМИ интересует только сенсация, а не правда. Сейчас все уверены: вы с Юнги… близки. Откровенность формулировки заставляет Чимина покраснеть. Он не ожидал таких резких слов от обычно сдержанного младшего. — Это… — он бессильно машет рукой. — Всё произошло так быстро. Месяцы напряжённой работы — и теперь всё рушится не так, как планировалось. Тэхён наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Его взгляд становится пронзительным: — Ты переживаешь из-за карьеры… или из-за того, что больше не увидишь Юнги? Вопрос бьёт в самое сердце. Пак резко вскидывает голову, пытаясь скрыть дрожь в голосе: — О чём ты, чёрт возьми? — он бросает беглый взгляд на Чонгука, но Ким уже замечает этот жест. — Он тоже всё понял, — кивает он в сторону Чона. — Чонгук, наверняка ты первый заметил. — Я его телохранитель, — спокойно подтверждает тот. — Вижу больше, чем другие. — Я не… не понимаю, о чём вы, — бормочет Чимин, но защита звучит фальшиво. Тэхён нетерпеливо вздыхает: — Перестань притворяться, Мини. Тебе нравится Юнги. — И ты ему, — добавляет Чонгук. Чимин открывает рот для возражения, но вместо слов издаёт лишь бессильный стон. Отрицать бессмысленно — что-то между ними определённо есть. Да, они поддались страсти. Да, за этим последовала странная близость — то ли в кафе после дня рождения, то ли в ту ночь в Пусане. Но как это назвать, он не знает. — Почему тебя так пугает эта мысль? — мягко спрашивает Тэхён. — Это не конец мира. — Конец! — взрывается старший, вскакивая с места. — Я всё испортил, поддавшись желанию! Мы ненавидели друг друга, пока эта ненависть не переросла в… не знаю во что. Теперь он словно читает меня, а я ничего не понимаю! Последние слова повисают в тишине. Тэхён и Чонгук молчат, давая другу время осознать сказанное. Наконец Ким подходит и садится рядом, кладя тёплую ладонь на его колено: — Не беги от проблем. Попробуй разобраться шаг за шагом. — Как? Я не знаю, что буду делать даже через пять минут! — Поговори с ним, — предлагает Чонгук. — Это сложно, но лучше честности ещё ничего не придумали. — И что я скажу? Тэхён улыбается без тени насмешки: — То, чего боишься произнести вслух. Чимин мысленно возвращается к тому дню, к моменту, когда переступил порог дома Юнги. Возможно, ошибка была раньше — в первую встречу, когда проигнорировал сомнения. Но сейчас, анализируя прошлое, он понимает: сожалений нет. И впервые за долгое время осознаёт — иногда не исправлять ошибки, а принять их… бывает правильным выбором.

__________

Следуя первому совету Тэхёна, Чимин решил действовать постепенно. Будучи практичным человеком, он начал с визита в кабинет Бан Шихёка — не стал ждать вызова, решив самостоятельно разрешить конфликт и спасти то немногое, что ещё оставалось под контролем. Он вошёл после короткого ожидания у двери, подавив вздох. — Чимин-щи, присаживайтесь, — встретил его директор, не отрываясь от клавиатуры старого ноутбука. Его поза была расслабленной, а тон равнодушным, будто Пак не заслуживал особого внимания. — Простите за внезапность, но в текущих обстоятельствах это кажется единственно правильным, — начал Чимин, стараясь сохранить деловой тон. Он сел напротив, выпрямив спину, но слегка отклонился назад. Шихёк наконец оторвался от экрана, повернувшись к гостю: — Успели ознакомиться с прессой? Чимин отрицательно покачал головой: — Сознательно избегал. — Понятно, — глава агентства поправил круглые очки, изучающе взглянув на собеседника. Его палец механически постукивал по смартфону, лежащему на столе. — Полагаю, вы здесь, чтобы обсудить инцидент. Чимин сделал глубокий вдох, сжимая ладони на коленях: — Я пришёл подать на увольнение. Брови Шихёка едва заметно дрогнули, выдавая удивление: — Увольнение? — Да. Это единственный выход. — От мастера вашего уровня ждал иного подхода, — произнёс тот без упрёка, но его нейтральный тон ударил сильнее крика. Чимин горько усмехнулся: — Видимо, переоценил свои способности. — Я тоже обдумывал ситуацию, — продолжил Шихёк, сложив пальцы в замок. — Не вижу смысла сокрушаться о случившемся. Меня интересует, как извлечь пользу. Единственный способ снизить накал — вывести историю из тени. Чимин нахмурился: — В каком смысле? — Вам с Юнги стоит предстать перед публикой как пара, — сердце младшего болезненно сжалось, и затем забилось в бешеном ритме. — Представьте, как это улучшит его имидж: рэпер-бунтарь остепенился, найдя стабильность в любви, — Шихёк говорил методично, словно презентовал бизнес-план. Слова висели в воздухе, обволакивая сознание Чимина тяжёлой дымкой. Он готовился к увольнению, но не к такому циничному расчёту. Глоток не смочил пересохшее горло. — Не могу его использовать, — прошептал он. Директор наклонился вперёд: — Сомневаетесь в его стойкости? — Юнги ненавидит игры с медиа, — выдохнул Чимин, представляя, как тот сморщится от отвращения при мысли о фальшивых отношениях. Сама идея причинить ему такую боль оказалась невыносимой. — Это часть его работы, — парировал Шихёк. — Он живёт музыкой, а не пиаром, — голос Чимина дрогнул. Комок в горле мешал говорить. — Простите, я отказываюсь. — Уверены? Ответом стал немой кивок. Желудок скрутило спазмом, подступившая тошнота заставила стиснуть зубы. Шихёк замер, оценивающе всматриваясь в собеседника. Секунды тянулись как часы. Наконец он откинулся в кресле: — Даю три дня на раздумья. Если решение не изменится… — пауза, едва заметный вздох, — жду заявление об уходе на своём столе. Чимин молча поднялся, кивнул и вышел, оставив за спиной тишину кабинета.

__________

Сотрудники агентства старательно отводят взгляды, когда Чимин проходит по коридору. Лестница кажется бесконечной — каждый шаг даётся с усилием, но он сознательно избегает лифта. Мысль о посторонних глазах, выискивающих правду в скандальных заголовках, вызывает тошноту. Теперь он понимает Юнги с его ненавистью к публичности: это и вправду невыносимо. Он останавливается у двери студии, коротко стучит и входит без ожидания ответа. Юнги, погружённый в работу, сидит с наушниками, уставившись в монитор. — Привет, — произносит Чимин, запирая дверь. Голос звучит неестественно тихо. Мин поворачивается в кресле. В его взгляде мелькает растерянность, смешанная с неожиданной теплотой: — Ты… зачем? — Просто заглянул, — бормочет Чимин, переминаясь с ноги на ногу. — Разговаривал с Шихёком? — Юнги маскирует тревогу под равнодушием, но пальцы нервно постукивают по столешнице. — Нет, — лжёт Чимин, отводя глаза. — Хотел узнать, как продвигается трек с Ынсоком. Это не совсем обман. Их совместный проект с молодым айдолом — единственное, что пока держится на плаву. Юнги, словно ухватившись за спасательный круг, оживляется: — Ынсок прислал правки к тексту. Представляешь, этот щенок осмелился критиковать мои строчки? Чимин фыркает, наблюдая за комично надувшимися щеками рэпера. Раньше подобное высокомерие раздражало, но теперь сквозь него проступает почти детская непосредственность. — Как он посмел? — подыгрывает он, прикусывая губу, чтобы скрыть улыбку. — Ты смеёшься? — Юнги сужает глаза, но уголки губ дёргаются вверх. Тот отрицательно качает головой, однако смех всё же прорывается наружу. — Невероятно, — ворчит через некоторое время музыкант, запуская пятерню в волосы. — Меня так неправильно поняли, — признание заставляет Чимина замереть. Юнги всегда серьёзен в работе, и эта черта внезапно кажется ему притягательной. — Чего-то не хватает, — продолжает рэпер, вращая в руках карандаш. — Не могу понять, чего именно. — Например? — осторожно спрашивает Чимин. Ему хочется остаться здесь, в этом звуконепроницаемом коконе, где существуют только музыка, кофе и Юнги, раскрывающийся сильнее обычного. Тот замирает, будто решая, пустить ли кого-то в святая святых своих мыслей. Наконец начинает, глядя в пространство: — Желание… помнишь тему? Ынсок добавил нотки разочарования. Я пытаюсь это переварить, — он вздыхает. — Говорит о любви, а я… не эксперт. Но должен понять, как передать это без банальностей, — Чимин медленно шагает по комнате, делая вид, что изучает плакаты. Юнги погружается в монолог, жестикулируя и забывая о слушателе. — Как измерить любовь? Словами? Поступками? — он вскидывает руки, будто ловя невидимые нити смысла. — Потерей, — неожиданно врезается Чимин. Рэпер обрывается, поворачиваясь к нему: — Что? — Любовь измеряется тем, как ты переживаешь её потерю. Глаза старшего расширяются: — Цинично. — Прагматично, — поправляет Чимин. — Осознаёшь ценность, только когда её теряешь. Тишина сгущается, наполняя пространство невысказанным. Её нарушает скрип двери — в студию входят Намджун и Хосок, застывая на пороге при виде гостя. — О, простите, — Джун кладёт руку на дверную ручку. — Не знали, что ты занят. Неловкость висит в воздухе. Все знают. Но делают вид, что не замечают. Для Чимина это невыносимо. — Мне пора, — бросает он, избегая взглядов. — Удачной работы. Пак выходит, оставляя за спиной тяжёлый взгляд Юнги и нерешительные улыбки коллег. Когда дверь закрывается, а Намджун и Хосок окончательно убеждаются, что Чимин покинул помещение, они устраиваются в разбросанных по комнате вращающихся креслах и пристально уставляются на Юнги. Их взгляды лишены привычной легкости — они тяжелые, давящие, лишающие воздуха. Юнги чувствует себя загнанным в угол. Эти двое не оставят его без последствий. Помни, Мин Юнги: ирония и сарказм — твоё главное оружие. Они будут давить. Не отступай. — Чего? — вырывается у Юнги резче, чем он планировал. — Еду хотя бы принесли? Или так и будете глазеть? Хосок приподнимает бровь, делая удивлённое лицо. — Мы думали, ты уже наелся... эм, — бормочет, глядя в сторону недавно закрытой двери. Юнги сдерживает порыв пнуть его ногой, понимая, что это лишь развеселит менеджера, но не изменит ситуацию. — Просто заглянули проведать, как дела, — Намджун отвлекается, катаясь на кресле от стола к стене. — Мы же не общались с тех пор, как... — он нарочито обрывает фразу, оставляя её висеть в воздухе. — Это Джин тебя подослал? Ким прикладывает руку к груди, изображая театральное возмущение. — Не все мои действия связаны с мужем, если ты не в курсе. — Конечно, — язвит Юнги. — Особенно после того, как ты посвятил ему целый любовный альбом. Хосок неожиданно скрещивает руки, перебивая их перепалку: — Ладно, объясни. Что происходит между тобой и Чимином? Юнги замирает. Мысль солгать или уйти от ответа мелькает, но он ловит себя на желании выдохнуть накопившееся. Он отводит взгляд, глухо роняя: — Не знаю. — Хочешь услышать моё мнение? — Хосок наклоняется вперед. — Нет. — Думаю, ты запутался в собственных же играх. Мин закатывает глаза, раздражённо бурча: — О чём ты вообще, Хоба? — Вы создали какие-то дурацкие правила игры, а теперь не можете выбраться, — вторит Намджун Хосоку. Юнги поворачивается к Киму, вглядываясь в его спокойное лицо. — Ты под чем? Ничего не понял. Хосок пожимает плечами, игнорируя чужую агрессию. — Громкие люди притягивают, но ты оказался не готов. Юнги невольно сжимает кулаки. В голове всплывает образ Чимина — его смех, слова, взгляды. — Он не «громкий», — неожиданно вырывается у него. — Он... мягкий. Хосок медленно поднимает бровь. — Я говорил не о голосе. Юнги замолкает, уставившись в стену. Тревога сжимает грудь, дыхание становится прерывистым. — Стесняешься? — Намджун мягко нарушает тишину. — Нет! Просто... — Юнги резко обрывает себя, осознавая, что не находит слов. — Не хочу об этом говорить. — Боже, он тебе правда нравится, — Намджун произносит тихо, почти с нежностью. Рэпер замирает. Горло сжимает спазм, мешающий выкрикнуть отрицание. Тело предательски молчит. — В симпатии нет ничего плохого, — осторожно продолжает младший. — Понимаешь? — Не буду я с вами это обсуждать, — Юнги встаёт, ища путь к отступлению. Он всегда был таким: если не хочет говорить, стены сговорчивее. Хосок, знавший его годами, отступает первым, давая пространство. Намджун, перебирая бумаги на столе, вдруг спрашивает: — Помнишь Джиын? Ту сценаристку? — Твою знакомую? — Она как-то сказала, — он делает паузу, собирая мысли, — что сцена всегда начинается чуть раньше и заканчивается позже, чем кажется. Так автор видит суть. Но чтобы убрать лишнее, нужен чужой взгляд. — И? — Юнги хмурится. — Возможно, Чимин для тебя — тот, кто отсекает лишнее, — Джун улыбается едва заметно. — Пробивается сквозь твой шум. Мин глотает ком в горле. Воспоминания о последних днях давят: слова, жесты, молчание. Воздуха не хватает. — А если мой шум... не исчезнет? — срывается он, ломая собственное упрямство. Он пытается собрать остатки самообладания, но тщетно. Намджун мягко улыбается, и в этом движении губ — нежность, смешанная с неизбежностью. — Боюсь, выбора у тебя и нет. «Ангел», — мелькает в голове Юнги, но язык будто каменеет. Горло пересыхает, подкатывает тошнота. Чимин не раз повторял это — еще при первой встрече, потом снова и снова. Юнги отмахивался, списывая на браваду или игру. Теперь же, спустя время, осознает: это не шутка. Возможно, даже предостережение. Ангел. Со всем, что несёт в себе это слово — светом, тяжестью, последствиями. — Я всё испортил, — голос Юнги глух, ладони прикрывают лицо, а с губ срывается надломленный звук, похожий на смех сквозь слезы. — Всё испортил... Намджун откидывается в кресле, в его смешке — попытка разрядить напряжение. — Да брось. Ничего страшного ты не натворил. Юнги медленно опускает руки. Его взгляд, устремленный на друзей, заставляет воздух в комнате сгуститься. В этих глазах — слишком откровенное признание, слишком явный страх. Хосок замирает, пальцы непроизвольно впиваются в подлокотники. — Юнги... — голос менеджера теряет привычную лёгкость. — Что ты натворил? Ответа нет. Молчание Юнги становится тяжелее слов. Давление невысказанного висит в пространстве навесной скалой.

__________

В доме Чимина давно погас свет, и лунный свет сменил солнечный. Он давно усвоил: боль не исчезает, стоит лишь отвлечься на повседневные дела. Сегодня, впервые за долгое время, он не пытается заполнить пустоту активностью — лежит, укрывшись одеялом, пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Каждый раз, когда тревога накатывает с новой силой, он глубже зарывается в ткань, словно создавая барьер между собой и миром. Разум лихорадочно ищет рациональные пути, но обрывки фраз Бан Шихёка, Тэхёна и Чонгука сплетаются в хаос, заглушая логику. — Не могу дышать, — шепчет он в темноту, прижимая ладонь к груди. — Почему? Лицо погружается в сгиб локтя. Темнота успокаивает, а ровное дыхание становится якорем. Контроль всегда был его спасением, даже если правду приходилось прятать под слоем дисциплины. Но что дал этот контроль сейчас? Слёзы подступают без причины, и это пугает. Он хочет выплакаться, но не понимает источника боли. Растерянность гложет сильнее. Почему мысли о Юнги стали таким испытанием? Ответ, возможно, кроется в том, что он годами избегал. Часть его кричит о признании, другая яростно сопротивляется. Чимин всегда встречал проблемы лицом к лицу — боль была ступенькой к решению. Почему с Юнги всё иначе? Что сломалось? Чимин с усилием отрывается от кровати, пьёт воду большими глотками. Холод обжигает горло, но не проясняет ум. На экране телевизора мелькает знакомый эпизод сериала. Героиня на кладбище сражается с нелепым, немного неуклюжим вампиром. Чимин пытается увлечься, пока сюжет не приводит её к Ангелу — большой любви девушки. — Когда я тебя поцелую, — голос Баффи дрожит, — ты не проснёшься от глубокого сна и не обретёшь счастье. — Зато, когда ты целуешь меня, — Ангел касается её щеки, — я готов умереть. Чимин резко отворачивается, будто сцена с поцелуем обжигает. Пульс стучит в висках, пальцы сжимают пульт до хруста. Телевизор гаснет. Он натягивает куртку, шнурует ботинки — движения резкие, почти механические. Дверь захлопывается за ним, оставляя вопросы висеть в пустом доме.

__________

Холодный воздух впивается в кожу, пока Чимин идёт от парковки к подъезду. Дорога заняла меньше времени, чем нужно, чтобы подготовиться. В лифте необдуманно жмёт на кнопки, прежде чем осознаёт абсурдность своих действий, и наконец стучит в дверь, стянув губы в нервную улыбку. Юнги появляется через минуту — мокрые волосы, свободная одежда, глаза расширены от неожиданности. Ни «привет», ни вопроса. Просто молчание, прерываемое тиканьем часов в прихожей. — Я соврал, — выдыхает Чимин, не переступая порог. Ноги словно вросли в пол. — Я разговаривал с Шихёком и больше ни с ним, ни с тобой не работаю. Ты свободен. Юнги ждёт ощущения облегчения, но внутри лишь пустота. Разве не этого он хотел? Вместо ответа — шаг в сторону, немой жест приглашения. Чимин заходит, сохраняя дистанцию. Напряжение висит плотной завесой. — Он заставил тебя? — голос старшего хрипит. — Нет. — Тогда почему… — Мне не понравилось его решение проблемы. Юнги сжимает кулаки, заставляя себя спросить: — Какое решение? — Притворяться парой ради имиджа. Объявить, что трахаемся официально. — Отказался, потому что сама мысль тебя отвращает? — Нет, — резко бросает Чимин. — А тебя? — Нет, — сердце Чимина замирает. Юнги неподвижен, но за маской читается буря. — Почему ты отказался? Вопрос висит в воздухе, острый и окончательный. Чимин понимает: это последний шанс. — Мы спали. Ругались. Говорили гадости, — начинает он, заставляя голос не дрожать. — И где-то посреди всего этого… — он глотает воздух, не уходя от пронзительного взгляда. — Я начал чувствовать нечто большее. Ненавижу себя за это, но скрывать не буду. Ты открылся мне в день рождения. Рассмешил. Сделал счастливой маму. Ты... — голос срывается, пальцы непроизвольно сжимаются. — Сейчас я чувствую много и чувствую к тебе, Юнги. Руки дрожат. Чимин засовывает их в карманы, готовясь к удару. Тишина длится вечность, пока Юнги не разбивает её шёпотом: — Ты заглушаешь мой шум. — Что? — В голове. — Юнги приближается, касается его щеки. Прикосновение обжигает своей нежностью. — Представляешь, каково это?... Там постоянный гул, а ты пробиваешься. Голос Чимина предательски дрожит: — О чём ты… — Не спрашивай, — в голосе старшего слышится мольба. — Не сейчас. В этой хрипоте — обнажённая боль. Чимин чувствует, как что-то сжимается в груди. — Чего ты хочешь? — Поцеловать тебя. — Взгляд Юнги скользит по его губам. — Можно? Пауза. Воздух густеет. Кивок. Поцелуй вспыхивает мгновенно, без осторожности, без оглядки. Руки Чимина впиваются в шею Юнги, пальцы запутываются в мокрых прядях. Мир сужается до жара губ, до прерывистого дыхания. — Пойдём в спальню, — хрипит Юнги между поцелуями. — Быстрее. Юнги тихонько посмеивается. — Кто бы мог подумать, что ты так нетерпелив. — Заткнись, — обрывает его Чимин. Их тела пылают, а одежда превращается в досадную преграду, которую оба спешат сбросить. — Просто сними её, — властно произносит Пак, и от его тона по спине Юнги пробегает электрический разряд, заставляя член вновь напрячься. Младший прижимается к нему всем телом, ладони скользят по горячей коже, но даже этого недостаточно — никогда не бывает достаточно. Жажда обладания душит горло, лишая рассудка. — Пожалуйста… — вырывается у Чимина сдавленный стон, и Юнги теряет последние остатки самообладания. Они оба понимают: до спальни не дойти. Время сжимается пружиной, а воздух становится густым от желания, требующего немедленной разрядки. — Боже, — хрипит Мин, впиваясь губами в чужую шею, вдыхая терпкий запах кожи. — Ты как наркотик. Чимин, дрожащими пальцами расстёгивая ширинку, стаскивает штаны резким движением. Неловкость жестов не имеет значения — лишь бы скорее освободиться от ткани. Когда последний предмет одежды падает на пол, Юнги внезапно отстраняется, застывая в шаге от него. Тяжёлый, изучающий взгляд заставляет Чимина слегка замереть, но он не отводит глаз. Вместо этого закатывает их с видом напускного безразличия, позволяя тому разглядывать себя. Юнги не спешит с прикосновениями — сначала он исследует его глазами, медленно, с почти болезненной тщательностью. Взгляд скользит по бёдрам, задерживается на паху, поднимается к груди, останавливается на лице, залитом румянцем возбуждения. — Вот оно, да? — тихо спрашивает Чимин, ловя его взгляд. — Настоящее желание. Юнги не удостаивает ответом. Он вновь прижимается к нему, впиваясь в губы так яростно, что Пак откидывается головой на прохладную стену. Ладонь старшего обхватывает его эрекцию, ритмично сжимая, и Чимин подаётся вперёд со стоном. Секс с Юнги не должен был сводить с ума. Не должен был заставлять колени подкашиваться от каждого прикосновения. Чимин инстинктивно раздвигает ноги шире, всем телом выражая готовность. — Нужна смазка, — выдыхает Мин, делая шаг назад. — Отойдёшь — убью, — рычит Чимин, вцепляясь ему в запястье. Тот усмехается, и в его глазах вспыхивает знакомый озорной блеск. — Тогда придётся как-то выкручиваться. Прежде чем Чимин успевает понять намёк, Юнги опускается на колени. Крепко ухватившись за его бёдра, он притягивает его ближе. Чимин закидывает голову, подавшись вперёд, но осознание приходит слишком поздно. Тёплое дыхание касается входа, а затем кончик языка скользит вокруг напряжённого отверстия. — Какого чёрта?! — взвизгивает Пак, судорожно кусая губы. Ноги дрожат, но железная хватка не даёт ему упасть. Юнги воспринимает происходящее как согласие, без раздумий продолжая исследовать теплую кожу влажными прикосновениями языка. Его губы скользят по поверхности, пока она не начинает блестеть от слюны. Дрожь в ногах младшего, зажатых в его ладонях, не утихает. Осознание, что именно он вызвал эту необузданную, первобытную реакцию, заставляет сердце Юнги учащённо биться от восторга. Резко отстранившись, он заменяет язык двумя пальцами, проникая внутрь в тот же миг, когда поднимается во весь рост. Его взгляд притягивает раскрасневшееся лицо Чимина, искажённое смесью удовольствия и напряжения. — Чёрт… — вырывается у того стон. Юнги гадает, что стало причиной: его зубы, впившиеся в тонкую кожу шеи, или подушечки пальцев, растягивающие напряженный вход. Но неважно — Чимин одобряюще кивает, его стоны сливаются в хвалебный хор, а тело предательски выдаёт согласие. Волна жара накатывает на рэпера, вырывая из его груди сдавленный вздох. Он мечтает сбросить одежду, но не может оторвать от младшего взгляд. Одной рукой расстёгивает свои брюки, позволяя им соскользнуть на пол, другой продолжает изучать каждую линию обнажённого тела. Чимин опускает глаза, и его взгляд, горячий, почти физически ощутимый, заставляет Юнги почувствовать себя… единственным. Да, в этих глазах — безраздельная потребность, иллюзия, от которой он уже не хочет избавляться. — Ты невероятно красивый, — вырывается у Мина прежде, чем он успевает обдумать слова. Щеки Пака заливает новый румянец, и Юнги не сдерживает довольную ухмылку: — Почему краснеешь? Это не комплимент — констатация факта. Пальцы Чимина скользят по его рукам, останавливаясь на плечах, чтобы вцепиться в них для опоры. — В красоте нет объективности, — возражает он, голос дрожит от попытки сохранить контроль. Юнги качает головой. — Вода не может стать мокрой. Огонь не способен гореть. А ты — быть ещё прекраснее. — Настоящий поэт, — тихо смеется Чимин, но смех обрывается, когда внутрь входит третий палец. Его ногти впиваются в чужую кожу, мышцы непроизвольно сжимаются. — Блять... Нетерпение овладевает. Движения старшего становятся резче, провоцируя Пака на громкие, бесстыдные звуки. Это похоже на игру — каждое прикосновение рождает новую ноту в мелодии их страсти. — Юнги… — он стонет, беспорядочно повторяя. — Юнги, пожалуйста… Собственное имя, сорвавшееся с пухлых губ, сводит его с ума. — Хочешь, чтобы я вошёл? — глухо спрашивает он, едва узнавая свой голос. — Прижми сильнее, — шепчет Чимин, и в этой уязвимости — что-то разрушительное. Юнги обнимает его так, будто пытается стереть границы между их телами. В этом объятии мир сужается до точки, где остаются только они — и это единственное, что имеет смысл. — Теперь… давай. Пальцы стремительно освобождают пространство, заменяясь натиском члена. Чимин обвивает его талию ногами, прижимаясь спиной к стене. Юнги входит одним уверенным резким движением, и воздух вырывается из лёгких младшего хриплым стоном. Тот выгибается, внутренние мышцы сжимаются вокруг возбуждения с такой силой, что Юнги готов навсегда остаться в этой плене. Их тела сливаются в ритме, прерываемом лишь стонами и шёпотом кожи. Полумрак коридора поглощает всё, кроме их обнажённых тел и страхов, выставленных напоказ яростнее, чем физическая нагота. Раньше слова давались Чимину проще, но сейчас Юнги понимает: даже молчание стало ложью. Этот союз болезненнее, глубже, неистовее прежних. И в этой ясности — определение тому, что он не смеет назвать. — Скажи ещё раз, — он прижимает губы к уху Чимина, голос срывается от напряжения. — Скажи, что чувствуешь ко мне. Его бедра продолжают движение — поиск оргазма, что так близок, но ускользает с каждым медленным толчком. — Ненавижу тебя, — выдыхает Пак, пальцы впиваются в чужую спину. — Но не только… Юнги продолжает ритмично двигаться внутри, чувствуя, как узел напряжения внизу живота неумолимо затягивается, готовый взорваться резким разрядом. — Ты влюблён в меня, — произносит он, и слова звучат как непреложная истина, лишённая сомнений. Погружённый в пучину наслаждения, Чимин прикрывает веки, уголки губ дрогнули в слабой улыбке. — Думаю, ты тоже, — Юнги вместо ответа входит резче под другим углом, с удовольствием слушая громкие стоны, пока их мышцы не начинают умолять о пощаде. Но тела продолжают двигаться в унисон, и Чимин находит опору, прислонившись лбом к лбу Мина. Вот она — связь, от которой теперь невозможно убежать. — Не останавливайся, — выдыхает он, голос прерывистый, словно надломленный волной удовольствия. — Могу я остаться внутри тебя? Чимин ахает, пальцы впиваются в спину. — Заставь меня кончить, Юнги. Нежный поцелуй в губы, смена угла — последний сильный толчок выбивает из младшего сдавленный стон. Чимин стонет, содрогается, освобождаясь от напряжения. Его член, зажатый между их животами, пульсирует, оставляя следы на коже. Юнги видит вспышки за веками, теряя связь с реальностью. Он замирает, кончая глубоко внутрь, позволяя им обоим постепенно опуститься на пол, всё ещё соединёнными, словно боясь разорвать хрупкую нить между мирами. Они не поднимаются, даже когда всё заканчивается. Усталость окутывает их тяжёлым покрывалом, но Чимин прижимается ближе, горячим дыханием опаляя шею Юнги. — Не могу пошевелиться, — бормочет он, уткнувшись лицом во впадину плеча. — Надо, — возражает тот без убеждённости, пальцы лениво рисуют круги на чужой спине. — Ещё немного. Он сдаётся, понимая, что не может сказать «нет» принимая неудобную позу, которая завтра аукнется болью в мышцах. Они лежат, слившись в потном, липком единстве, где слова становятся излишними — только синхронное биение сердец нарушает тишину. — Иди сюда, — через некоторое время нарушает молчание Юнги, высвобождаясь из объятий, чтобы отодвинуться на дюйм. Чимин ворчит, морщась по-детски, но позволяет стащить себя за ноги по полу. Мин ловит себя на мысли, что даже сейчас, с растрёпанными волосами и следами зубов на шее, тот кажется безбожно очаровательным. — Нам нужен душ. — Вместе? — в голосе младшего слышится вызов, игривость, прикрывающая уязвимость. — Ты такой нуждающийся. — Ох, иди ты. — Вот таким тебя и знаю, — усмехается Юнги, но в уголках глаз теплится нежность. Движения его нарочито медленны — Чимин, капризничая после оргазма, саботирует каждый шаг, цепляясь за дверные косяки и ворча. Проходит вечность, прежде чем им удаётся оказаться под тёплыми струями воды. Неожиданно близость в душе не перерастает в новую волну страсти. Юнги наблюдает, как младший зевает, изучает покраснения на его коже от своих пальцев, следы на бёдрах. Желание тлеет где-то на задворках сознания, но он гасит его — сейчас важнее ясность, а не сиюминутный голод. Одевшись, они ложатся на кровать, и тишина между ними обретает вес. В свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь жалюзи, Чимин кажется хрупким, почти неземным — ангелом с обломанными крыльями. От этого — щемящая боль в груди, будто кто-то неаккуратно сжал лёгкие. — Скажите Ветру и Огню, где остановиться, но не говорите мне. — неожиданно цитирует Юнги, ломая тишину. Чимин хмурится, поворачиваясь к нему на боку. — Что? — Из той книги, что ты читал. Я запомнил. — Используешь в песне? — в уголках его губ играет улыбка, пальцы перебирают край подушки. — Не доставлю тебе такого удовольствия, — фыркает Юнги, но взгляд смягчается. — Дурак, — смеётся Чимин, но тут же серьёзнеет. Взгляд становится пронзительным, будто пытается просверлить. — Ты так и не сказал мне, что, по-твоему, это значит. Юнги тянет время, перебирая мысли. — Думаю, ты прочитал это неслучайно. Тишина. Чимин переводит дыхание, собираясь с духом, пальцы непроизвольно сжимают простыню. — Что будет завтра, Юнги? Пауза растягивается, наполняясь гулом уличного движения за окном. — Ты, наверное, проснёшься раньше, — наконец отвечает тот, избегая прямого взгляда. — Будешь бродить по дому, как призрак, потому что не можешь сидеть без дела. Потом дойдёшь до кухни, уверенный, что сможешь что-нибудь приготовить, и обнаружишь, что мой холодильник пуст. — Ты знаешь, о чём я, — настаивает Чимин, голос тише, но твёрже. — Знаю. — Чего ты хочешь? — вопрос звучит лезвием, разрезающим плёнку недоговорённостей. — От нас? «Будущего», — чуть не вырывается ответ, но губы шевелятся иначе. — Не знаю, — говорит вместо этого Юнги, и это не совсем ложь. — А я знаю. — Чимин приподнимается на локтях. Взгляд твёрд, несмотря на дрожь в руках. — Не хочу менять то, что между нами. Ну, кроме твоего упрямства и вреда, которое ты причиняешь сам себе. Хочу, чтобы ты продолжал бороться рядом со мной. Трахал. Говорил о музыке. О книгах. Как тогда в кафе. Он замолкает, дыхание неровное, но глаза не отводит — вызов, смешанный с надеждой. Юнги чувствует, как что-то сдвигается внутри. — Ужасная идея, — роняет он, наблюдая, как лицо Чимина меркнет. — Но я согласен. Мгновение — и облегчение разливается по чертам младшего. Иногда попытка бывает ценнее результата. Перед сном Пак осторожно сокращает расстояние между ними, не прося объятий. Юнги, лёжа на спине, слегка придвигается, чтобы их руки соприкоснулись — мизинец к мизинцу. — Тогда в кафе... Ты говорил о том, что у тебя есть цель, — нарушает тишину Юнги, глядя в потолок. — До сих пор думаешь, что дело в деньгах? — в голосе Чимина звучит усталая ирония. — А в чём? Тот закрывает глаза, умиротворённый. — Когда мы встретились, твой язык был мне непонятен. Твои метафоры, паузы... Я пытался расшифровать. Потом осознал — ты сам как язык. Отдельный. Я просто хотел понять и выучить тебя. Юнги не до конца понимает, но мысль о том, чтобы годами разгадывать эти слова, вызывает странное тепло под рёбрами. Мин не спит до рассвета. Как уснуть, зная, что все меняется? Когда запретный плод уже съеден, а расплата — тень за горизонтом, неумолимая и неотвратимая?

__________

Юнги оказался прав. Хотя его слова обычно не внушали доверия, на этот раз Чимину пришлось признать: предсказание сбылось с пугающей точностью. Он проснулся раньше обычного, проведя ночь в тревожных грёзах, о чём красноречиво свидетельствовали взъерошенные волосы и подвешенное состояние. Теперь же он замер перед пустым холодильником, словно повторяя сцену, детально описанную Юнги накануне. Однако Чимин не собирался мириться с поражением. Одевшись бесшумно и прикрыв дверь так, что та не издала ни звука, он твёрдо решил отправиться в ближайшее кафе. Главное — не дать Юнги встретить утро с той надменной усмешкой, которой тот неизменно встречал каждое подтверждение своих пророчеств. Перед выходом он на мгновение задержался, размышляя, не написать ли Тэхёну, но, переступив порог, отбросил эту мысль. Лучше обсудить всё при личной встрече. Холодный воздух обжёг лёгкие, заставив плотнее затянуть куртку. Проклиная промозглую погоду, Чимин направился к воротам, но внезапно застыл на месте. Краем глаза он уловил едва заметное движение. Сначала решил, что это игра теней, но тень дёрнулась снова. Прищурившись, он медленно повернул голову и через несколько секунд различил за углом чью-то фигуру. Незнакомец пригнулся во дворе, его лицо скрывали кепка и маска, но больше всего внимание привлекла массивная камера на толстом ремне, болтавшаяся на груди. Чёртов папарацци. Чимин резко рванул вперёд. Репортёр, поняв, что раскрыт, попытался бежать, однако тяжёлый рюкзак и неловкие движения, вызванные попыткой уберечь технику, сковали его. Чимин быстро настиг беглеца за несколько шагов, вцепился в капюшон и прижал к стене. — Какого чёрта! — закричал мужчина, задыхаясь. — Отстань! — Ты вообще в своём уме? — прошипел Пак, дёрнув ремень камеры. Тот врезался в шею папарацци, заставив его захрипеть. — Когда ты оставишь его в покое? Неужели нет ничего святого, кроме этих сенсаций? Голос Чимина дрожал от сдерживаемой ярости. Он отчётливо понимал: стоит повысить тон — и соседи вызовут полицию. Зрение заволокла красная пелена, челюсти свело от напряжения. Бессилие лишь подпитывало гнев. — Отпусти… — хрипел мужчина, беспомощно вырываясь. — Тебе мало того, что уже разрушил? Неужели мало?! — Я просто работаю! — выкрикнул тот, и эти слова словно подожгли фитиль в душе Чимина. Пальцы судорожно впились в ремень камеры, будто он мог разорвать его голыми руками. Невыносимо было осознавать, что кто-то оправдывает подобное ремесло. Теперь, приглядевшись, Чимин отметил невзрачные черты незнакомца: широко расставленные глаза, заурядные черты лица, лишённые даже намёка на зловещность. Лишь страх, искажавший привычные линии. — Убери руки, или заору! — просипел мужчина. — А я заявлю в полицию за вторжение на частную территорию, — зашипел Чимин, не ослабляя хватки. Репортёр издал удивлённый вздох, а голос прозвучал едким и насмешливым. — Вам, ребята, пора научиться жить в согласии с собственными мозгами. Чимин замер. Он сморщил лоб, во взгляде растерянность смешалась с неловкостью. — Простите? — Вы, богачи, сначала сами звоните, а потом начинаете ныть, — сердитый мужчина фыркнул, явно раздражённый. Осознав, что продолжать диалог на равных невозможно, Чимин резко отстранился, разжав пальцы на куртке папарацци. Тот шумно вдохнул, поправляя воротник, а Пак, не скрывая отвращения, бросил сквозь зубы: — Ты… проклятый паразит. — Мне за это заплатили, малыш, — мужчина усмехнулся. — А мне не нужны деньги, чтобы врезать тебе по лицу. — Чего ты, чёрт возьми, добиваешься, а? — репортёр недоверчиво покачал головой, машинально ощупывая карманы. Убедившись, что камера на месте, он продолжил, снизив тон: — Это он вышел на меня пару недель назад. Велел прятаться под домом, снимать каждого, кто войдёт или выйдет. Золотом сыпал, лишь бы получить сенсацию. — Кто… он? Мужчина замер на мгновение, затем выдохнул имя, признаваясь в поражении: — Мин Юнги. Секунда. Две. Мир замирает на мгновение, будто затаив дыхание, а затем медленно начинает вращаться, заставляя ноги подрагивать. Чимин инстинктивно отступает назад, пытаясь дистанцироваться от услышанного. — Ты лжешь. Мужчина усмехается. — А мне-то что с этого? Он явно насмехается над ним. Но почему тогда Пака внезапно охватывает тревога, холодной волной растекаясь по телу? — Зачем ему это? — голос предательски дрожит. — Что я знаю… Он далеко не первый и не последний знаменитый человек, использующий папарацци для создания шума или распространения странных слухов. Кровь в жилах будто леденеет, сковывая мышцы. Тихий, ядовитый шёпот прокрадывается в сознание, угрожая отравить каждую мысль. А вдруг это правда? Чимин чувствует, что малейшее движение — и он потеряет равновесие от потрясения. Но этого не может быть… Не сейчас, когда они с Юнги только начали выстраивать что-то настоящее. Мир не может быть настолько жестоким. Он резко качает головой, отбрасывая навязчивые мысли. — Уходи, — холодно бросает он. — Убирайся, или я действительно вызову полицию. Не дожидаясь повторения, репортёр стремительно исчезает за воротами комплекса, а Чимин мысленно проклинает его, надеясь, что тот где-нибудь споткнётся и разобьёт свою дурацкую камеру. Как только мужчина скрывается из виду, Чимин ощущает, как из него будто выходит весь воздух. Тело наливается тяжестью, и он едва сдерживает желание прислониться к ближайшей стене — кажется, если он это сделает, то уже не сможет заставить себя сдвинуться с места. Ему необходимо собраться. На секунду мелькает мысль просто выйти за ворота и уйти, но, вопреки логике, ноги сами несут его обратно — в квартиру Юнги. К ответам.

__________

Он не знает, как долго сидит, уставившись в пустоту на кухонном столе, прежде чем рэпер наконец просыпается и бесшумно приближается к нему в мятой от сна одежде. — Я был прав, — произносит Юнги, собирая отросшие волосы в небрежный хвост. — Всё-таки понял, что мой холодильник пуст? Его голос, хоть и хриплый от сна, звучит непринуждённо, почти игриво. Настолько спокойно, что сначала он не замечает тяжёлую тишину, окутавшую младшего грозной тучей. Чимин не знает, как реагировать. Тело будто парализовано, а в ушах непрерывно звенит с тех пор, как он опустился на стул и начал прокручивать в голове произошедшее. Молчание затягивается, и взгляд Юнги постепенно теряет расслабленность, становясь пристальным и насторожённым. Он обходит стойку, останавливаясь прямо перед ним, и по мертвенной бледности Чимина мгновенно осознаёт: что-то не так. — Всё в порядке? — Под твоим домом был репортёр, — выдавливает тот ледяным тоном, который даже самому себе кажется чужим. Юнги застывает. — Что? — Он сказал… — Чимин опускает глаза к ладоням, сжатым на столе так, что кости белеют под кожей. — Что ты заплатил ему за... это, — медленно поднимая взгляд, он ловит ответный, отчаянно надеясь увидеть в нём возмущение, растерянность — что угодно, что развеет жгучий ужас в груди. Потому что этого не может быть. Зачем Юнги… — Скажи, что он солгал, — голос Чимина дрожит, обнажая трещину в показной холодности. — Скажи, Юнги. Пожалуйста, — старший замирает. Ни тени гнева, ни потрясения — лишь тяжёлая, невыносимая пауза. Сердце Чимина резко замирает, проваливается в пустоту, оставляя лишь ледяное онемение. — Ты обманул меня, — звучит шёпот, что жжёт горло кислотой отвращения. Он резко мотает головой, в тот же миг ощущая, как к горлу подкатывает тошнота, а глаза предательски наполняются влагой. Юнги наконец нарушает тишину: — Я могу объяснить. Шок сменяется яростью. Она вскипает в жилах, вырываясь наружу. Пак вскакивает, за мгновение сокращая расстояние между ними. Мин не отступает. — Объяснить? — Чимин толкает его в грудь, пытаясь выплеснуть боль в этом жесте. — Что ты наделал, а? — Пожалуйста, выслушай… — Ты вообще слышишь себя? — он шипит, голос срывается на крик. — Ты заплатил какому-то репортёру, чтобы он снял меня у твоего дома? — Юнги молчит. — Отвечай! — рычит Чимин, вцепляясь в его рукав. — Да. Воздух вырывается из лёгких, как после удара. Чимин судорожно ловит ртом пустоту, не в силах вымолвить слово. — Зачем? — Чтобы убрать тебя с дороги, — Чимин застыл, чувствуя, как осознание накрывает ледяной волной. Омерзение сковывало грудь, смешиваясь с горечью унижения. Он ошибался. С самого начала. Его жестоко обманули, и виновником оказался тот, кого он меньше всего ожидал увидеть в этой роли. Подавленность не наступала — ярость, пылавшая в жилах, не давала упасть. Но он знал: рано или поздно боль настигнет, сокрушит. Зачем? Зачем Юнги поступил так? — Чимин… выслушай. Это, да... правда, — голос старшего дрогнул, словно пробиваясь сквозь тишину. — После нашей первой ночи… я заплатил тому типу, чтобы он запрятался где-нибудь и следил. Клянусь, я не понимал, зачем. Надеялся, что сплетни заставят тебя отступить. Ненавидел тогда. Хотел, чтобы ты исчез. Но это было давно, я… я не отдавал себе отчёт. — Ты сумасшедший! — Чимин выдохнул, отшатнувшись, как от удара. Его пальцы сжались в кулаки. — Ты вообще слышишь себя?! Юнги нервно усмехнулся, избегая встречного взгляда. — Я никогда не скрывал, кто я. Сердце Чимина сжалось, а голос задрожал, предательски выдавая боль. — Ты прав. — Он отступил ещё на шаг, будто физически отдаляясь от правды. — И это… самое ужасное. — Все пошло не по плану — Юнги резко запустил ладонь в волосы, пытаясь остановить невидимый поток мыслей. — После той ночи в кафе я забыл о репортёре, даже не думал… — он замолчал, будто в горле застряли слова. Признание, что он так боялся, вырвалось наружу, но было уже поздно. — Что ты не думал, Юнги?! — Чимин вскинул голову, крик сорвался с губ, хриплый от ярости. — Говори! — Я облажался, понятно?! — Юнги вскинул руки, его тон стал резким, защитным. — Ты что, всерьёз поверил, что я смогу измениться?! Чимин скривился, почувствовав горький привкус правды. — Не унижай себя. Это отвратительно. Юнги замер. Слова, которые он готов был выкрикнуть — извинения, оправдания — застряли где-то внутри, сдавленные невидимыми тисками. Он знал, что этот момент наступит. Чимин смотрел на него теперь так, будто видел впервые. Не человека — чудовище, в существование которого сам же отказывался верить. — Прошлой ночью я… открылся тебе. — голос Чимина стал тише, тонким, как надтреснутое стекло. — Переступил через страх. Дал шанс. И ради чего?.. Слёзы подступили внезапно. Он стиснул зубы, пытаясь сдержать дрожь. Не сейчас. Ещё не сейчас. Но гнев, замешанный на отчаянии, уже разъедал изнутри. Он действительно верил. Верил, что между ними возможно что-то иное. — Я не обманывал тебя, Чимин. Не всегда. По крайней мере, с той ночи в кафе… Но всё произошло слишком быстро: поездка в Пусан, мы… Всё, что я говорил и делал на прошлой неделе — это не было ложью. Чимин усмехнулся, и звук, сорвавшийся с его губ, прозвучал горько и влажно от сдерживаемых эмоций. — И я должен тебе верить? Ты хотя бы осознаёшь, что натворил? — Я… — голос Юнги дрогнул, оборвавшись на полуслове. — Я боялся. Он действительно не знал, как исправить содеянное. Предпочитал не копаться в этом, зарывая проблему глубже в тщетной надежде, что всё само самой рассосётся. Юнги и правда не ожидал, что его действия обернутся для Чимина такой болью. — Мне следовало рассказать тебе всё сразу. Я собирался… Правда в том, что я думал: если разрушу твою жизнь, то не позволю себе влюбиться. Боялся твоих слов, того, что ты заставлял меня чувствовать. Я пытался причинить боль не тебе, а наоборот себе. — А теперь посмотри, что вышло. Кому сейчас хуже? — Пак резко вскинул взгляд, впиваясь в него глазами. В его голове чётко выстраивалась цепь событий: их первая близость, после которой Юнги начал его отталкивать, будто не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Затем та ночь перед днём рождения, когда начали вспыхивать чувства, что сложно было объяснить, и Юнги снова потерял контроль, позволив эмоциям взять верх, и с этого момента всё пошло наперекосяк. Он вёл себя отвратительно, но, видимо, не видел другого выхода. Чимин ловил себя на мысли, что Юнги, возможно, и правда говорит искренне. Он не лжец. Он — хаос, воплощённый в человеке. Пальцы Чимина судорожно сжались, а в горле запершило от подступающих слёз. — Мне нужно уйти, — он отступил назад, готовый развернуться и бежать прочь. — Чимин, прошу… — голос прозвучал надломленно. Тот замер, с силой втянув воздух, будто пытаясь вернуть себе контроль. Резко повернувшись, он шагнул к старшему, угрожающе вытянув указательный палец. Слова рвались наружу сами, будто их диктовала ярость: — Знаешь что, Юнги? Ты чёртов трус. У тебя есть всё: успех, деньги, друзья, которые тебя любят и готовы на всё ради тебя. Тяжёлое детство? Прекрасно, но может стоит оглянуться и увидеть всё остальное? Мир не крутится вокруг твоих страхов! — Чимин замолчал, пытаясь унять дрожь в голосе. — Мне жаль, но ты не заслуживаешь той любви, которую получаешь, — он ждал яркого ответа, но Юнги молчал, лишь крепче стиснув челюсть. Его глаза сверкали гневом, но губы оставались сжатыми. — Тэхён как-то сказал, что ты успокоил его мир и сделал его тише, — голос Чимина внезапно смягчился, став хрупким, как тонкий лёд. — Но мой мир ты спалил дотла. Слёзы наконец прорвались, застилая взгляд. Пак резко отвернулся, чтобы скрыть их, и зашагал прочь, оставив рэпера в одиночестве. Тот стоял, не в силах пошевелиться, повторяя в голове единственный вопрос: почему потеря — это мера любви?

__________

Гудок. Второй. Третий. — Юнги? — взволнованный голос Хосока прозвучал в трубке. Тишина. — Юнги? — Хо-Хоба… — дрожь в собственном голосе заставила его сжаться. Почему тело не слушается? — Юнги, ты меня пугаешь. Что случилось? — беспокойство в тоне Чона резко взметнулось. На заднем плане зашуршало, будто он куда-то заспешил. Послышался отрывистый стук клавиш. — Ты дома? Ты один? Юнги впился зубами в губу, пока острая боль не пронзила сознание. Говорить было невозможно — не из-за физического страдания, а из-за странной опустошённости, накрывшей волной. Это напоминало те редкие случаи, когда он перебарщивал с таблетками, и теперь ирония ситуации вызывала горькую усмешку. — Он знает… — наконец вырвалось шёпотом. Тишина в трубке подтвердила серьёзность слов. Юнги почти физически ощутил, как Хосок замер, перестав дышать. — Я в машине, — после паузы прозвучало сдавленно. — Дай мне десять минут, буду у тебя. Дорога заняла семь — Хосок не просто чуткий менеджер и бывший неудавшийся гонщик «Формулы-1», но прежде всего друг, готовый нарушить все правила. Он предвидел этот кризис с того дня, когда Юнги, опустошённый, признался ему и Намджуну в содеянном. Тогда тот рассказал, как заплатил журналисту, чтобы подставить Чимина, но потерял контроль над ситуацией, запутавшись в собственных эмоциях. Намджун взорвался гневом — редкое для него явление — а Хосок, хоть и не оправдывал поступка, пытался понять. Мин не был каким-то злодеем. Просто человек, слишком долго живший в тени, способен на отчаянные глупости, пытаясь поймать луч света. Распахнув дверь квартиры рэпера (код он знал наизусть), Хосок бросился вглубь коридора. Старший сидел на полу, прижавшись спиной к стене, с закрытыми глазами и коленями, обхваченными руками. Волосы взлохмаченны, лицо помято, но в позе читалось странное умиротворение. Хосок, облегчённо выдохнув, прислонился к косяку. Медленно подошёл и присел рядом, вытянув ноги. — Чем я могу помочь? — спросил мягко. — Тебе что-то нужно? — Чимин… — имя прозвучало без прежней натянутости, лишь с обнажённой болью. Хосок кивнул. Принял эту боль как должное. — Пытался поговорить с ним? Объяснить? — Что тут объяснять? — Юнги горько усмехнулся. — Я предал. Отнял то, что для него значило очень многое. — Неправда. Ты для него тоже важен. Мин бессильно пожал плечами. — Теперь нет. Он разрушил то хрупкое, что образовалось между ними, и всё, что теперь у него осталось — это потеря. Горячая волна гнева прокатилась по нему, заставив сжать зубы до хруста. Слова вырвались сквозь стиснутые губы: — Ненавижу его. Я был жесток — да, но он сам такой глупый. Глупый, если верил, что можно мне доверять… Сука! — голос сорвался на хриплый крик, и Хосок вздрогнул, отодвинувшись. — Ну чего он ждал, а? Что я вдруг изменюсь? Я всегда был собой — только собой. И Чимин сам виноват, что забыл об этом. Да, бо́льшая часть вины лежит не на нём, но... Решил, что меня возможно починить. Но он не прав — механизмы изношены. Заменить нельзя. Жалкое зрелище. Гнев иссяк так же внезапно, как и вспыхнул. Плечи Юнги обмякли. Хосок, не отрывая взгляда, произнёс с деловитой серьёзностью: — Мне его похитить? Для тебя — без проблем. — Это жутко, — прошептал Мин. — Джин бы помог. Намджун сначала взорвался бы, но в итоге присоединился. Ради Джина, конечно. Чонгук… Ну, он бы засвидетельствовал в суде, если б нас поймали. А поймали бы — тут даже спорить не о чем. Юнги замер, не находя слов. — Дерьмовый план, — наконец выдохнул он. — Я всё равно сделал бы. И они тоже. — Почему? — Потому что это ты. Юнги уставился на свои ладони чтобы не расплакаться — сухие, потрескавшиеся, с проступающими венами, будто синевой набросанными под полупрозрачной кожей. — Но он прав. Я не заслуживаю всей этой… любви, — Мин сжал пальцы так, что побелели костяшки. Руки дрожали. Из всех ударов, что нанёс Чимин, эта правда жгла сильнее. — Эй! — Хосок резко хлопнул ладонью о пол, заставив Юнги вздрогнуть. — Хоть секунду смотри на меня, — его взгляд стал твёрдым, почти строгим. — Если мы тебя любим — то не от глупости или скуки. Ты заслужил. И Чимин это знает. Мир не рухнет, если Мин Юнги снова наломает дров. Нагадил много, серьёзнее других — но блять! Искупить можешь. Передо мной. Перед всеми, кто тебя любит. — Как? — выдохнул Юнги. — Перестав искать своих родителей на каждом шагу своей жизни, надеясь, что сможешь доказать им, что справился. Цель уже достигнута — каждый раз, когда ты заслуживаешь нашу любовь. Мою, Сокджина, друзей. Даже Чимина. Слёзы подступили, но Юнги сглотнул их. Перед глазами встал Чимин — взгляд, полный боли, будто сердце разбито. Это… тоже любовь? Неужели доверие было настолько глубоким, что предательство его сломало? Может, он сам ослеп, пытаясь догнать призрак прошлого, своё маленькое «я», не видя, что всё уже в руках? — Ты влюблён в него? — Хосок осторожно нарушил тишину. Вопрос вдавил в грудь. — Я ничего не вешу, — Юнги хрипло рассмеялся. — Плохие новости для мальчика с крыльями. — Тогда сбрось груз. Отпусти. Иди налегке. — Уголки губ Хосока дрогнули в фирменной сердечной улыбке. Тепло разлилось по онемевшим мышцам Мина. Он откинул голову к стене, закрыв глаза. Груз воспоминаний, привычек, страхов — нести это годами. Сможет ли отпустить? Вряд ли. Но сейчас… Хоть на миг поверить приятно. — Хоба… — Да? Юнги повернулся к нему лицом: — Останови меня. — От чего? — От всего. Хосок нахмурился, изучая чужие эмоции. — Конкретнее. — Не хочу снова сорваться. Но знаю — сорвусь. Буду искать таблетки, алкоголь, случайные связи… Стану хуже, чем был. — Юнги провёл ладонью по лицу, смазывая непролитые слёзы. — Не дай мне в этом утонуть, — Хосок кивнул, не отводя пристального взгляда. — Заранее прости… — А я скажу спасибо, — рука младшего легла на его голову, пальцы впутались в чёрные пряди. — За то, что попросил о помощи. И дышать стало чуть легче.

__________

Прошло несколько часов, прежде чем Чимин набрался смелости ответить на звонок Тэхёна. Голос дрожал, и лучшему другу хватило трёх секунд — одна из которых оборвалась сдавленным всхлипом — чтобы понять: что-то не так. Он примчался мгновенно. Но Тэхён не ожидал такого. Чимин не из тех, кто поддаётся эмоциям — всегда держался иначе. Чувствительный, да, но не истеричный. Мелодраматичным из них двоих был сам Тэхён. Поэтому он застыл, когда с порога на нём оказался ревущий, как ребёнок, Чимин. Слова спотыкались о слёзы, но постепенно Тэхён уловил суть боли. И, как это делают лишь самые близкие, начал плакать вместе с ним. Он обхватил Чимина за талию, прижался щекой к его спине. Тот не сопротивлялся, лишь глубже сгибался, шепча обрывки фраз меж рыданий: — Я не смог его вылечить… — Тебе и не нужно было, — тихо ответил тот, сжимая сильнее. Чимин зажмурился. Слёзы стекали по ресницам, оставляя солёные дорожки на коже. — Зачем он так?.. — прошептал он. — Разве меня так сложно любить? Тэхён резко отстранился. Глаза горели. — Да как ты смеешь? — голос сорвался на хриплый шёпот. — Как смеешь такое говорить, а? Ты мой лучший друг. Думаешь, мне трудно тебя любить? Ты так низко ценишь всех вокруг? — Пак выпрямился, поражённый. Ладонь дрожала, когда он вытирал лицо. Молчал. — Ты прекрасно знаешь, что это не так. Прекрати. Юнги — кретин. Его поступок непростителен, но к тебе это не имеет никакого отношения. — Знаю… — Тогда больше ни слова об этом, — голос Кима дрогнул, и Пак почувствовал, как сжимается сердце. — Любить тебя — самое лёгкое, что я делал в жизни. Чимин опустил голову. Вскоре Тэхён увёл его на кровать, обнял так, будто пытался срастить сломанные части. Гладя по спине, шептал утешения, перемежая их тишиной. — Я здесь, Чимин-и. Всё наладится. — Я знаю... — Сходим в парк? А потом в театр… Давно не были, да? Ответа не последовало, но Тэхён и не ждал. Он знал: Чимину нужно слышать его голос. И говорил до тех пор, пока за окном не сгустилась ночь, а тело не заныло от неподвижности. Лёжа на боку, он прижался к спине друга, а Чимин уставился в темноту. — Как ты себя чувствуешь? — наконец спросил Тэхён, едва слышно. — Преданным. Рука младшего замерла в светлых волосах. Он приподнялся на локте, вглядываясь в чужой профиль. Лицо теперь было пугающе бесстрастным. — Не знал, что он тебе настолько нравился… — пробормотал Ким. Пауза растянулась. — Я так сильно в него влюбился. Тяжёлая и густая тишина снова их накрыла. — Почему именно он? — не сдержался Тэхён. Чимин закрыл глаза. Усталость давила. — Он сказал, что я перекрывал его шум… — ответил он через несколько секунд. Слова растворились в темноте, оставив за собой горький след.

__________

На следующий день Чимин проснулся с ощущением пустоты в желудке и сухостью под веками. Последний приём пищи остался где-то в прошлой ночи, а глотки воды лишь обожгли пересохшее горло. Губы, потрескавшиеся от обезвоживания, слипались при попытке сглотнуть. Мысль о сигарете мелькнула неожиданно — раньше он презирал курение, но сейчас вообразил, как дым заполнит лёгкие, вытеснив хоть на миг тяжёлый ком в груди. Разум тут же отбросил идею: саморазрушение не выход. Но пока всё терпимо. Ещё можно вернуться в смятую постель, укрыться с головой и раствориться в беспамятстве до вечера. Ровно через сутки Тэхён, не терпящий такого состояния друга, вытащил его из кровати. Заставил умыться ледяной водой, натянуть чистую одежду и покорно последовать в кафе. «Свежий воздух прочистит мысли», — твёрдо заявил он до комичности серьёзным тоном. Каждое утро теперь должно начинаться с маленького усилия — тактичный намёк, что жизнь продолжается. Мир не замер в ожидании, хотя сердце Чимина всё ещё ныло обломками. Но время словно подстроилось под его шаг: секунды тянулись вязко, часы расплывались в тумане, а дни складывались в ритм, где каждое движение отзывалось эхом недавней боли.

Месяц спустя.

Всего за неделю до выхода была анонсирована песня, записанная юным Ынсоком в сотрудничестве с Мин Юнги. Столь сжатые сроки анонса стали результатом просьбы самого́ рэпера, который намеренно отказался от участия в промо-кампании. Для Ынсока это не имело значения; он был безмерно рад наконец представить публике плод многомесячных усилий. Молодой артист с удовольствием посещал телепрограммы и давал интервью, активно продвигая совместную работу. Его назойливый менеджер пытался протестовать и создавать помехи. К счастью, ситуацию разрешил лично Бан Шихёк: прослушав композицию, он вмешался и сумел заключить сделку, поставившую менеджера в безвыходное положение. В итоге выход песни удовлетворил все стороны. Более того, маркетинговая команда использовала этот релиз как эффективную стратегию: он позволил сместить фокус общественного внимания с недавних слухов вокруг Юнги на его музыку. Мин и его печально известное скандальное поведение больше не были в центре внимания. Рэпера перестали видеть в клубах или других неподобающих местах. Возможно, причина крылась в том, что теперь он проводил бо́льшую часть времени в уединении дома, сознательно избегая прежних соблазнов. Он был окружён заботой, и в этом, возможно, ему повезло: Хосок и Чонгук навещали его ежедневно под предлогом рабочих обсуждений. Намджун и Сокджин регулярно организовывали совместные вечера, стремясь поднять ему настроение. — Надеюсь, тебе нравится проводить время со своим чудесным братом, — говорил тот. — Сводным братом. И нет, — неизменно отвечал Юнги. — Но я всё же тут. Юнги не стремился быть трагическим героем. Он пытался мыслить рационально и заново научиться защищать свое сердце. Тем не менее, его охватывала грусть. Грусть потому, что в моменты краткого отвлечения или в ночной тишине его первой мыслью неизменно становилось то, что могло бы быть у них с Чимином. Он вспоминал ту ночь, когда всё закончилось, ночь, когда он нашёл в себе смелость открыться, как не открывался никому прежде. Юнги скучал по Чимину. И это чувство было невыносимым. Пак не должен был так глубоко проникнуть в его душу. Однако если и есть нечто положительное, чему Юнги учится день ото дня, так это его стойкость. Однажды Сокджин осторожно предложил ему рассмотреть возможность реабилитационного центра — попытаться встать на путь, который увел бы его как можно дальше от алкоголя и наркотиков. Юнги отказался. В этом не было необходимости. Он никогда не был кем-то вроде наркомана, и правда заключалась в том, что в последнее время постоянное присутствие боли помогало ему жить; он больше не стремился так сильно от нее избавиться. Это было глубоко иронично с его стороны, но что ещё ему оставалось? Конечно, это не означало, что он совсем не думал о веществах и не пытался их применить с тех пор, но почему-то они перестали казаться ему привлекательными. Некоторые дни были тяжелее других. Например, когда он узнал, что Чонгук всё же попался в загребущие руки Тэхёна и не сказал об этом ему, чтобы не расстраивать. Юнги снова почувствовал себя виноватым, но пришлось согласиться со своим младшим: мысль о том, что Чимин так далеко, но при этом физически находился всего в нескольких шагах от него, была травмирующей. Он отчаянно хотел поговорить с ним и всё объяснить, но Пак не отвечал на его звонки и сообщения. Хосок в конце концов запретил Мину искать и беспокоить его, когда он явно не желал иметь с рэпером ничего общего. Судя по всему, Чимин подтвердил своё увольнение одним звонком, и вскоре от него не осталось и следа — ни в агентстве, ни среди друзей. Ни в постели Юнги. Сегодня Мин рано заканчивает свою музыкальную практику, так как работы в последнее время не много. Хотя в агентстве уже начали говорить о следующем альбоме, Юнги не торопится, размышляя о том, не стоит ли ему снова поработать с Ынсоком, чтобы расширить свой творческий процесс. Прежде чем уйти, Юнги проходит мимо стеклянной стены конференц-зала, чтобы помахать на прощание Хосоку, увлеченно обсуждающему что-то с другими работниками кампании. На первом этаже, как он и ожидал, его уже ждет Чонгук, готовый отвезти его домой. — Сегодня Намджун заставлял меня пойти к ним с Джином на вечер игр, — заявляет Юнги, как только садится в машину. — Я бы лучше выстрелил себе в голову, чем пошёл один, поэтому я сказал, что ты тоже идешь. — Хён! — фыркает Чонгук в ответ. — Это же чистая пытка. — И я не могу быть единственным, кого пытают, — парирует Юнги. — Неужели у нас нет никаких оправданий? Юнги драматично вздыхает: — Мы использовали их все, — он начинает загибать пальцы. — Заразные болезни, смерть родственника, животного, даже амнезия. Мы должны подойти к восьми часам. — Чёрт. Юнги невольно улыбается — ситуация забавляет. Внезапно телефон Чонгука звонит. — Извини, я отойду на секунду, — парень отходит в сторону, чтобы ответить на звонок. Юнги наблюдает за ним издалека, тщетно пытаясь читать по губам. Это бесполезно, потому что Чон довольно откровенен в выражении своих эмоций, и по тому, как он хмурит брови, сразу видно, что его что-то беспокоит. Мин видит, как младший кивает и завершает разговор. Он с любопытством смотрит на Чонгука, когда тот возвращается — на лице застыла обеспокоенная гримаса. — Все в порядке? — спрашивает Юнги. Чонгук сжимает губы в тонкую линию, колеблется, но, кажется, хочет что-то сказать. Мин подозрительно прищуривается. — Что происходит? — Хён, ты можешь доехать до дома сам? — наконец выдает Чонгук. — Мне нужно помочь другу, эм, и я задержусь на пару часов. — Какому другу? — тут же уточняет Юнги. Чонгук пытается улыбнуться, но тот отчётливо видит, что ему не по себе. — Ничего серьезного, я обещаю. — Это не то, о чём я спросил, — настаивает рэпер, не сводя с него пристального взгляда. — Мне, правда, нужно идти, — Чонгук собирается передать ключи от машины, но Юнги хватает его за запястье, не давая уйти. Он отчётливо чувствует, что что-то не так. — Чонгук-а, ты выглядишь обеспокоенным, — голос старшего звучит напряженно. — О чём был разговор? Чонгук — личность многогранная, но лжец он никудышный, да и актер из него неважный. Его эмоции и мысли всегда написаны у него на лице, видимые невооружённым глазом. Сейчас он явно пытается решить, как и в какой мере сообщить Юнги то, что знает. В голосе старшего сквозит тревога. — Хён... — Чонгук, просто скажи мне, — настаивает тот. Младший тяжело вздыхает: — Тэхён попросил меня заехать к Чимину домой, потому что сам застрял на частной вечеринке в своём клубе и не может уйти, — выпаливает он на одном дыхании. Юнги ощущает, как комок в горле перехватывает дыхание. Услышав имя Чимина, произнесённое так небрежно, он всем телом вздрагивает. Мысленно ругая себя, он изо всех сил старается не выдать своих чувств. Затем медленно кивает. — И почему же? — Ему... нездоровится, поднялась температура, — осторожно поясняет Чон. — Тэхён волнуется, потому что он не отвечает на звонки. Юнги смотрит на него бесстрастно, но эта каменная маска на самом деле кричит о бурлящих внутри эмоциях. Все попытки сохранять спокойствие рухнули. Почти не раздумывая, он достаёт из кармана ключи от своей машины и протягивает их младшему, кивая: — Тогда пошли. Чонгук мгновенно понимает невысказанное и энергично мотает головой, его глаза округляются больше обычного. — Хён, нет. Я не думаю, что это хорошая идея. — Меня не волнует, о чём ты там думаешь, — Он болен, — пытается возразить Чонгук. — Лучше не волновать его ещё больше. Чонгук, конечно, прав. Но что-то сломалось внутри Юнги, и он не хочет себя останавливать. Не хочет до такой степени, что смотрит на младшего и впервые позволяет ему увидеть эту каплю своей уязвимости. Это то, чему он учится: сглаживать углы своей грубости, находить общий язык с теми, кого любит. — Чонгук-а, пожалуйста, — тихо, но настойчиво произносит он. — Мне это нужно. А Чон, как всем прекрасно известно, не способен сказать «нет». Он фыркает: — Тэхён возненавидит меня. — И я обещаю, вы отлично после этого потрахаетесь, — парирует Юнги, его голос внезапно обретает привычную твёрдость. — Потом меня поблагодаришь. Пойдём? Мин не ждёт ответа. Уверенным шагом он разворачивается и направляется к парковке.

__________

Ближе к вечеру Чонгук паркуется на углу улицы, где расположены магазин 7-Eleven и небольшой китайский ресторан. Сразу за углом начинается дорога в гору, ведущая, по словам Чонгука, к небольшому зданию, в котором живет Чимин. Юнги с трудом, но всё же удаётся убедить молодого телохранителя остаться внизу и позволить ему подняться одному. На всякий случай он берёт код от квартиры, что Тэхён отправил Чону, и быстрым шагом направляется к дому. Перед дверью Юнги колеблется, решаясь постучать. Никто не отвечает. Убедившись, что Чимин не откроет, Юнги вводит код и входит в квартиру. Впервые с момента их знакомства он оказывается в доме младшего. Он снимает обувь у входа, оглядывается и тихо зовёт Пака. Кажется, того нет дома; в уютной гостиной царит хаос. На полу стоят наполовину наполненные стаканы, у дивана валяется смятое одеяло, на кофейном столике беспорядочно разбросаны бумаги. Юнги внезапно остро чувствует себя незваным гостем. Правильно ли он поступил, придя сюда? Может, стоило позволить Чонгуку подняться вместе с ним? Что, если Чимин испугается? Или, что ещё хуже, начнет кричать на него и угрожать вызовом полиции? Неужели он настолько его ненавидит? Теперь отступать поздно, и ему ничего не остаётся, кроме как продолжать. Боже, прошло больше месяца с их последней встречи, и Юнги осознаёт, как бешено колотится его сердце, а дыхание становится прерывистым. Он открывает единственную закрытую дверь в небольшой, погруженной в полумрак квартире. Спальня. Именно там он и находит Чимина. Сначала его трудно разглядеть под грудой пышных одеял. Он настолько маленький, что легко мог бы слиться с подушками, если бы не растрёпанные светлые волосы, торчащие из-под одеяла. Юнги парализованно застывает у входа, не зная, что предпринять. Но сейчас он не может позволить себе быть трусом. Только когда он обходит кровать и осторожно приближается к спящему, лицо Чимина наконец предстаёт перед его взором. Его глаза закрыты, он погружён в сон, но дышит тяжело, словно испытывая боль. — Чимин? — тихо зовёт Юнги. Тот не отвечает — слишком глубоко спит. Его бледная кожа покрыта испариной, несколько прядей волос прилипли к вискам и щекам. Похоже, температура действительно высокая. Юнги опускает взгляд на маленькую ладонь Пака, сжатую в тугой кулак рядом с подушкой. Почти не раздумывая, он садится на край кровати и протягивает руку. Мин пытается осторожно разжать чужой кулак, но тот сжат слишком сильно, и Юнги с трудом разгибает его пальцы. Тогда он убирает руку, и как только хватка Чимина чуть ослабевает, Юнги успевает просунуть палец в кулак. В этот момент, бессознательно, Чимин снова сжимает ладонь, заключая палец старшего в свой горячий захват. — Чимин-а, проснись, — шепчет он. Пухлые губы наконец дрогнули, и через несколько секунд младший открывает глаза. Они были воспалёнными, опухшими и блестели болью от высокой температуры. — Юнги..? — его тонкий голос дрожит. — Это ты? — Это я. Вот, выпей воды, — он берет стакан с прикроватной тумбочки и подносит к чужим губам. — Можешь сесть? Когда Чимин не отвечает и продолжает лежать, уставившись на него, Мин осторожно кладёт руку ему под затылок и приподнимает, поднося стакан ближе. От прикосновения к горячей коже невольно вздрагивает. Чимин прищуривается, с трудом делая глоток. — Тэхён скоро придёт с лекарством. А пока постарайся поспать. — Мне холодно, — слабо говорит Чимин. — У тебя есть ещё одеяла? Пак едва заметно качает головой. — Останься со мной. Сердце Юнги замирает. Он думает, что ослышался, и молчит несколько секунд. — Лучше не надо. Постарайся поспать, я буду рядом, если понадоблюсь. — Придурок, боже, — шепчет он, сдавленно кашляя. — Зачем ты тогда пришёл? Судя по его взгляду и интонации, Чимин, вероятно, даже не осознаёт реальности происходящего. Возможно, ему кажется, что Юнги — лишь часть тяжелого сна. — Ты болеешь, — констатирует старший. — Я знаю, — бормочет Чимин в лихорадочном бреду. — Иди к чёрту. — Я стараюсь быть уважительным, и это та реакция, которую я получаю? — в голосе слышится напряжение. Чимин судорожно вздыхает: — Даже не пытайся. У тебя никогда не выходило. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — раздражение вдруг прорывается в голосе Мина. — Я, наверное, последний человек, которого ты хочешь видеть. И теперь, в жару, ты хочешь, чтобы я лёг с тобой в постель? Несмотря на болезненное состояние, в глазах младшего вспыхивает огонек. Его взгляд становится острым, жёстким. — Мое сердце уже разбито, Юнги. Что ещё я могу потерять? Не говоря больше ни слова, Чимин отодвигается, освобождая место на кровати, и отворачивается, закрывая глаза. Юнги колеблется несколько секунд, размышляя, а затем сдаётся, понимая, что проиграл с самого начала. Он медленно ложится рядом и прижимает к себе горячее, влажное от пота тело Пака. Сначала он напряжён, его тревожит каждая деталь, кроме самого факта близости Чимина. Всё кажется неправильным. Он чувствует себя чужим. Юнги смотрит на светлый затылок, пока в комнате не гаснет свет. Некоторое время спустя, убедившись, что Чимин снова спит и его сон стал спокойнее, Мин отстраняется и выходит из комнаты. Близость их тел начинает возвращать его в те воспоминания, куда он не хотел погружаться снова. В маленькой гостиной Юнги достаёт из пачки в кармане сигарету. Не найдя пепельницы, он стряхивает пепел в носовой платок. Подходит к окну, приоткрывает его для дыма и молча смотрит на улицу. Время идёт, и он чувствует неожиданное умиротворение. Мысли, обычно обволакивающие его тяжёлым туманом, отступили. Юнги не может определить, истинное ли это спокойствие или просто оцепенение. Но в его голове тихо. Шума нет. Он понимает, что Чимин стоит позади него, лишь когда уже слишком поздно. — Я всё же думал, ты галлюцинация, — раздаётся тихий голос. Юнги резко оборачивается, застигнутый врасплох. Чимин закутан в плед, бледный, как полотно, с потрескавшимися, чуть порозовевшими губами, что делает его вид болезненно уязвимым. Полупрозрачная кожа, ещё недавно покрытая потом, теперь сухая; дрожь, кажется, прошла. Возможно, температура спала. — Тебе не следовало вставать, — говорит Юнги. — А тебе не следовало приходить, — парирует Чимин. Юнги молчит. Пепел на сигарете готов упасть на запястье, но он замечает это и осторожно стряхивает его в платок на подоконнике. — Чувствуешь себя лучше? Чимин стоит неподвижно, закутанный, сохраняя дистанцию, что кажется непреодолимой. Его взгляд на Юнги бесстрастен. — Думаю, температура спала, но она вернётся. Юнги кивает. — Тэхён идёт, — он делает затяжку. — Я всё ещё не понимаю, зачем ты здесь, — повторяет Пак. Юнги отводит взгляд — ему легче дышать, глядя на пустынную улицу за стеклом. — Я волновался, — наконец произносит он. — И я хотел тебя увидеть. — Трус, — шипит Чимин, стискивая зубы. Мин делает глубокий вдох. Потребовалось огромное мужество, чтобы произнести следующее: — То, что я сделал, было ужасно. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я это осознал. Злая, разъярённая часть Чимина рвалась послать старшего к черту. Но другая часть понимала: для Юнги это признание – шаг огромной важности. Чимин имел право на свою боль, но он также видел, как далеко продвинулся Юнги с их первой встречи. Как же это больно. — Я много думал о тебе, — признаётся старший. — Прекрати, — резко обрывает его Пак. Юнги делает последнюю затяжку, невозмутимо гасит окурок о подоконник и выбрасывает в окно. Поворачивается к Чимину полностью, спиной к улице, и сцепляет руки на подоконнике, словно сдерживая порыв приблизиться. Его взгляд спокоен. — В своих снах я даже прикасался к тебе. Чимин прикусывает внутреннюю сторону щеки, стараясь не дрогнуть, не выдать себя. Присутствие Мина сдавливало горло, наполняло невыносимым дискомфортом. Как будто все те молитвы о новой встрече теперь оборачивались против него жестокой иронией желания. — Чего ты хочешь сейчас? — выдыхает он. — Я бы хотел вернуться, — просто отвечает Юнги. В горле у Чимина пересыхает. — И стереть всё, что ты сделал? Слишком просто. — Я бы целовал тебя чаще, — прямо говорит Мин. — Я бы чаще был с тобой. Я бы больше старался рассмешить тебя. Я бы больше говорил с тобой. — он не понимал, почему выговаривает всё это. Лгать стало невозможно с тех пор, как в его жизни появился Чимин. — Я бы пригласил тебя куда-нибудь. Я бы попросил сходить со мной за продуктами, потому что я сто лет не был в обычном магазине, и мне бы хотелось, чтобы ты отругал меня, если я возьму слишком много сладостей. Губы Чимина задрожали, шея запылала, в висках застучало. Стресс снова поднимал температуру. Юнги, должно быть, заметил – его бесстрастное лицо исказилось от беспокойства. Младший прерывисто вздохнул. — Я бы предпочёл, чтобы ты солгал мне. На этот раз Юнги не отворачивается. Он уже перестал прятать взгляд. — Прости. — Ты извиняешься потому, что жалеешь о причиненной мне боли? Или потому что на самом деле влюбился? — Чимин горько усмехается. — Ты же и сам не знаешь. Юнги молчит. Рука сама тянется к сигаретам в кармане, но он не достаёт их. Просто вертит одну папиросу в пальцах, стоя спиной к Чимину. Смотреть на него сейчас невыносимо. — Знаешь, что самое поганое? — Чимин нарушает тишину, и в его полуулыбке — горечь. — Я до сих пор думаю, ты один из тех, кого хотел бы любить сильнее всех. — Так люби, — резко бросает старший. Чимин с трудом качает головой: — А что будет со мной, Юнги? Когда мы снова поругаемся? А мы поругаемся. Ты сбежишь и найдешь нового? Устроишь цирк в клубе? На пресс-конференции? Чёрт. Унизительно. Юнги не спорит. Он может только принять удар. Что ему делать? Снова валяться в ногах? Каяться в том, чего не понимает? Бесполезно. Это просто добьет его. — Хочешь, чтобы я ушел? — наконец говорит он. Чимин напрягается — его держит только жалкий остаток злости. — Хватит придуриваться. — Сам перестань казаться крепким орешком. — Признай! — Чимин стискивает зубы. — Признай, что тоже влюбился. Так ведь? Тоже? Юнги молчит. Молчание — его единственная броня. Оно хоть не даёт наломать дров. Боль в глазах Чимина и так слишком явная. Усугублять нельзя. На этот раз отводит взгляд Чимин. Каждая секунда без слов — как нож. — Я устал, — он кутается в одеяло, закрывая глаза. — Вернёмся в кровать. Ненадолго. Юнги умирает ещё немного внутри, когда идёт за младшим и снова обнимает это измученное тело. Зная, что, наверное, в последний раз. Значит, это прощание. Слушая, как дыхание Чимина становится ровнее и глубже, Юнги вдруг осознаёт: тишины нет. Скрип старой батареи. Шаги соседей за стеной. Гудок машины на улице. Сердце сжимается от тревоги. Шум вернулся.

__________

Тэхён приходит через час. Он резко хлопает спящего по груди, и Юнги мгновенно пробуждается. Он осознаёт, что заснул, крепко обняв Чимина. Он чувствует неловкость, как никогда прежде; это, пожалуй, самая компрометирующая поза, в которой он когда-либо оказывался. – Убирайся отсюда к чёртовой матери сию же минуту, – шипит Тэхён. Юнги решает прикусить язык и не возражать, чтобы не потревожить всё ещё спящего Чимина. Он медленно поднимается с кровати и выходит из комнаты вслед за Кимом. Но Чимин не спит. Никто из них не замечает этого, и он предпочитает сохранять видимость сна. Несмотря на возвратившийся жар и стучащие от холода зубы, ему удаётся сосредоточиться на приглушённом шёпоте за дверью его комнаты. Пассивно-агрессивный тон Тэхёна отчётливо различим, в то время как более сдержанные ответы Юнги разобрать сложнее. – ...запретительный судебный приказ, если ты снова выкинешь что-то подобное. – Я не ёбанный преступник, – глухо произносит Юнги. – Ты уже втянул меня в ссору с Чонгуком, не усугубляй всё ещё больше. – Это не его вина. Я его заставил. – Что ж, теперь я заставлю тебя уйти, – отрезает Тэхён. Чимин никогда раньше не слышал в его голосе такой беспощадной строгости. – Пожалуйста, не делай хуже. Ты уже наворотил дел достаточно. Пак не слышит ответа Юнги, если тот вообще был. Но вскоре до него доносится звук медленно закрывающейся двери его квартиры. Есть что-то душераздирающее в том, чтобы осознавать, как его лучший друг относится к человеку, который когда-то был для него кумиром, к тому, кого его нынешний парень любит больше всего на свете, как к чему-то презренному. Чимин думает, что мир порой бывает несправедлив до жестокости к тем, кто этого вовсе не заслуживает.

__________

Как только жар спадает и лекарство начинает действовать, Чимин ест спокойнее и, уступая настояниям Тэхёна, соглашается позвонить матери, чтобы заверить её, что с ним всё в порядке. Убедившись, что больше не выглядит как живой труп, он решает позвонить по видеосвязи — для большей убедительности. Пак выдавливает несколько улыбок и использует своё выздоровление как ширму, чтобы скрыть боль, разрывающую грудь. Про себя повторяет, что скоро всё наладится, и обещает вскоре взять ситуацию под контроль. К счастью, Минджон, кажется, слишком поглощена собой, чтобы заметить его смятение. — Я даже сходила к врачу, но он сказал, что у меня ничего нет. Чимин, это же абсурд! Я попросила мистера Квона порекомендовать другого специалиста, потому что этот, должно быть, просто некомпетентен, — раздражённо тараторит женщина, уставившись в маленький экран своего телефона. — Клянусь, я проснулась с болью в груди и была уверена, что это конец. — Знаю, мам, этот мужчина, наверняка, шарлатан. Но ты не волнуйся, ладно? Говорила же, что всё приготовила? — Да, и ещё дала мистеру Квону твой номер. На всякий случай, если я буду слишком плоха, чтобы позвонить сама. Чимин кивает, сдерживая улыбку. Порой ему кажется, что вся эта бесконечная болтовня о смерти, эта навязчивая потребность матери готовиться к чему-то столь болезненному и ужасному, должна его ранить. Но почему-то он понял: то особенное измерение, в которое она порой погружается, принадлежит только им двоим. И это нужно уважать. — Хорошо. А как наши соседи? Как Мина? Как они? — О, они просто одержимы мной, Минни! Клянусь, они зазывают меня на каждую свою сходку. — Здорово, правда? — Но я говорю «нет». Чимин хмурится. — Почему? Разве ты не хотела снова участвовать в их посиделках? — Нет, мне и так нормально. Они все — змеи и сучки. Если мне хочется быть одной из них, я присоединяюсь. Не хочется — не присоединяюсь. Всё просто. Чимин проводит рукой по волосам и ставит телефон у кувшина с водой, чтобы не упал. — Ты и вправду невыносимая женщина. — Смотри-ка, кто бы говорил! — парирует мать. — А это ещё что значит? Я болел, но всё равно держался молодцом. Посмотри на меня! — Чимин указывает на себя, смеясь и ловя в кадр самодовольную ухмылку. Странно, но Минджон не смеётся. Она смотрит на него серьёзно, почти сурово. — Не ври мне, Чимин, — резко бросает она, и в голосе слышится укор. — Ври кому угодно, но не мне, — расслабленное выражение лица младшего мгновенно слетает, словно маску «всё в порядке» сорвали без спроса. Чимин перестаёт улыбаться, его взгляд через экран становится виноватым. — Что случилось? — Почему ты спрашиваешь меня об этом? — Ты прав, — Минджон скрещивает руки на груди. — Наверное, мне стоит спросить Юнги. Чимин отводит глаза. Ошеломлённый и подавленный. Боже, почему его мать такая эгоцентричная и при этом проницательная? — Я... я не хочу об этом говорить. — О, не волнуйся, тебе и не надо ничего говорить. Я всё вижу по твоему лицу. Раздражённый материнским вторжением, против которого он бессилен, Чимин надувает губы и скрещивает руки на груди, зеркаля её позу. — Ну и что? — А то, что не торопись. Болей. Плачь. Кричи, если нужно. Спрячься на время под одеяло и не выходи из комнаты, — говорит она. — Но потом — перестань. Встань с кровати. Смени простыни. Выйди. И не плачь. — Я подумывал провести пару новых интервью. Мне звонили потенциальные клиенты... — Чимин, — перебивает мать. — Делай то, что считаешь нужным. Но только после того, как поплачешь, покричишь и попрячешься. Хватит всегда искать быстрое решение. Иногда оно нам просто не нужно. Чимин вдумывается в её слова. Пусть он ещё не до конца их понимает, но решает сохранить их в самом укромном уголке души и сделать частью себя. Потому что если прошлый опыт с Юнги и научил его чему-то, так это тому, что исправлять ошибки — искусство. Но принимать их, даже если они совершены — это акт веры.

__________

В понедельник Юнги созванивается с друзьями и заманивает их на мини-отпуск. Он уезжает на несколько дней за пределы Сеула с Сокджином и Намджуном. Чонгук присоединяется позже по делам, Хосок подтягивается через пару дней. Юнги не фанат походов, поэтому они арендуют виллу в глуши и проводят время за едой, созерцанием природы и выпивкой. Хотя сам Юнги крепкие напитки практически не употребляет, предпочитая пиво. Дело не в сознательном отказе, просто он слишком измотан, чтобы потом мучиться с похмельем. Возможно, скоро он вернется к своим проделкам, но сейчас не хочет — чувствует себя вялым, апатичным. Пожалуй, единственный момент, когда он пожалел, что не напился вдрызг, случился, когда Намджун безнадёжно угорел от собственного дорогого виски и начал невнятно изливать Сокджину свои чувства. — Хён, давай поженимся. — Я уже женат, идиот. — На ком? Сокджин закатил глаза. — Господи Иисусе, Намджун-а! Глаза того расширились. — Ты женился на чёртовом Иисусе? Да, если Юнги пережил этот момент без алкоголя, значит, он действительно делает большие успехи. Рано утром Сокджин решает порыбачить на природном озере неподалеку от виллы, и Юнги вызывается составить компанию. Почему? Ну, брат хочет порыбачить. А ещё, возможно, это акт милосердия — дать Намджуну и его похмелью передышку или пожертвовать собой ради Чонгука и Хосока, обожающих поспать подольше. И вот он стоит у кромки воды рядом с Сокджином, оба с удочками, погруженными в неподвижную гладь, в ожидании, когда какая-нибудь рыба клюнет на приманку. Вид, несомненно, захватывающий. Солнце недавно взошло над горизонтом и принялось заливать окружающую природу всеми оттенками зелени. Цвета отражаются в озере, создавая игру света, наполняющую глаза Джина и Юнги немым восхищением. Природа и правда избавляет от тревог. Она не соперничает с человеком, а просто существует рядом, без осуждения и критики — Здесь так тихо, — вдруг произносит Сокджин с мечтательным вздохом. — Иногда кажется, что хочется перебраться в такое место, подальше от всего. — До или после развода? — подкалывает Юнги. Ким бросает на него сердитый взгляд. — Ты бы встал на сторону Намджуна в суде только назло мне. Юнги усмехается: — Это правда, — затем его лицо становится серьёзнее. — Только потому, что знаю: ты заберёшь его обратно максимум через сутки. — Верно. Я слишком люблю его, чтобы подавать на развод, — признаётся старший, горделиво вскинув подбородок. — На днях он опять разбил мой любимый ночник. Юнги заливается смехом. — В какой раз это уже было? Третий? Четвертый? — Пятый, — вздыхает Сокджин, глядя на неподвижную леску. — Не хватает духу сказать, что, может, стоит переставить его. Он утверждает, что обожает, как тот светит мне в лицо с тумбочки перед сном. Юнги собирался фыркнуть, но что-то священное в мечтательном выражении лица старшего, когда тот вспоминает слова Намджуна, останавливает. Не хочется разрушать этот момент. — И что будешь делать? — Куплю новый. — А если он и его разобьёт? Сокджин улыбается, глядя куда-то вдаль. Пожимает плечами. — Значит разобьёт. Мин крепче сжимает удилище, делая вид, что сосредоточен на рыбалке. — Ты и вправду такой невозмутимый, да? — Я твой старший брат. Моя работа — быть круче. — Почти уверен, мои фанаты с тобой не согласятся. Они меня очень поддерживают. Сокджин поворачивает голову, смотрит на Юнги. Рот его слегка приоткрывается от удивления, затем закрывается. На губах играет озорная улыбка. Юнги хмурится. — Чего? — Я счастлив. Юнги морщит нос. — С чего бы? — Ты не поправил меня. Не сказал «сводный брат». Небольшая тяжесть рывком тянет леску. Кажется, это поклёвка.

__________

Когда Чимин садится в просторном, роскошно обставленном кабинете, его охватывает нервозность и чувство неопытности, которого он не испытывал со времён первых клиентских встреч. Несмотря на безупречное резюме, последний рабочий опыт понизил его на рынке, оставив гораздо меньше собеседований, чем он рассчитывал. Новости о скандале с Юнги разнеслись широко, круг заинтересованных лиц резко сузился. Потому Чимин засучил рукава, прозвонил контакты и сумел договориться лишь о двух встречах. — Мои сотрудники настаивали, чтобы я поручила это им. Уговаривали провести интервью вместо меня. Я проигнорировала их советы. Перед ним женщина лет сорока, не ослепительно красивая, но обладающая редким обаянием элегантности и сдержанности. Ли Джиын — член Прогрессивной партии Кореи, потенциальный лидер фракции. Амбициозная, мыслящая нестандартно, защитница экологии, в Сеуле её многократно недооценивали и унижали. Но она почему-то никогда не сдавалась. — Возможно, вам любопытно, почему я решила встретиться лично, — говорит она, переплетая пальцы с алыми ногтями. — Обычно со мной связываются менеджеры, руководители или иные посредники. Лишь после — сам клиент. — Из-за личных обстоятельств я не люблю тратить время на излишнюю бюрократию. Дело касается меня, потому считаю справедливым сначала познакомиться с вами и объяснить причину своего обращения. Чимин удивлён, но воздерживается от комментариев. Его работа научила его распознавать сигналы: эта женщина знает, что делает, уверена в себе, но лишена высокомерия, присущего её коллегам. — Я весь во внимании. Почему я вам нужен? — Разве вы не слышали сплетен обо мне? Чимин, конечно, наводил справки. — Я не поклонник сплетен, — говорит он, закидывая ногу на ногу, пытаясь ощутить себя в своей стихии. — Они склонны искажать реальность. — Мои — правдивы, — отрезает женщина. — Я изменила мужу. Джиын с любопытством изучает Чимина, будто ожидая какой-либо реакции. Но тот остаётся бесстрастным. — Почему? — Это важно? — Для меня — да. — Я изменила с мужчиной, которого искренне люблю, — Чимин выдерживает паузу, прежде чем кивнуть. Нужна смелость, чтобы быть столь откровенной. — Я не считаю справедливым, чтобы мой личный выбор, каким бы эмоционально обусловленным он ни был, служил основанием для оценки моей работы. Но вы знаете — реальность редко бывает справедлива. — Значит, вы хотите, чтобы я помог вам реабилитировать имидж. Женщина усмехается про себя, на мгновение отводя взгляд. Её глаза скользят по просторной роскошной студии, обставленной тёмным деревом, словно для придания старинного величия. — Здесь нечего «прибирать». Скорее, я хочу, чтобы вы помогли мне доказать, что я — достойный представитель партии. Помогли сделать правильный выбор, чтобы эта страна забыла: мои чувства — не их проблема, — она откидывается на высокую мягкую спинку кресла, напоминающего трон, что не скрадывает её формы, а кажется их продолжением. — Я изучила ваши работы, бывших клиентов, ваш стиль. Думаю, вы можете стать для меня подходящим союзником. Да, она изменила мужу. Чимин не одобряет этот поступок — честно говоря, находит его отталкивающим. Но он работал и с худшими, помогая создавать несуществующие репутации. Возможно, это шанс. — Будем откровенны: у меня есть ещё одно предложение, за пределами Сеула. Я дам вам ответ к концу недели, если вы не против. — Разумеется. Не торопитесь. Мои проблемы никуда не денутся, — Чимин кивает и поднимается, завершая встречу. Джиын делает то же самое, протягивая руку — её рукопожатие крепкое. — Но у меня к вам вопрос, — говорит она. Чимин замирает в замешательстве, но поворачивается, приглашая жестом продолжить. — Слухи о вас и том рэпере... Они правдивы? Чимин напрягается — едва заметное движение, различимое лишь очень внимательному глазу. Лицо остаётся непроницаемым. Он ожидал этого вопроса. — Это повлияет на нашу потенциальную работу? — спрашивает он, не скрывая настороженности. Женщина пожимает плечами. — Мне просто любопытно... Если вы «лечите» людей, то кто «лечит» вас? — Я не «лечу» людей. Я исправляю репутации, образы, карьеры. Остальное — чудо, мне не подвластное. Женщина удовлетворённо улыбается. Чимин чувствует, что прошёл негласное испытание. — Вы мне нравитесь, Пак Чимин. Думаю, мы могли бы отлично сработаться. Не говоря больше ни слова, Чимин твёрдо кивает в знак прощания и выходит из кабинета.

__________

После недели полного расслабления в кругу друзей, с чуть большим запасом душевного оптимизма, Юнги решает вернуться к работе. Он ещё не определился, чем именно займётся в студии, но использует приглашение Шихёка на скучноватый ежемесячный отчёт как повод не замыкаться в квартире и не погружаться в тяжёлые мысли. Возможно, напишет песню. Возможно, набросает план целого альбома. А может, просто поймает вдохновение, которым сможет поделиться с другими артистами. Оказавшись в лифте, Юнги нажимает кнопку тринадцатого этажа, отведённого под менеджмент и администрацию. Когда двери открываются, он выходит и направляется по главному коридору, уверенный, что в это время никого не встретит – все должны быть на совещаниях и брейнштормах. Потому он искренне удивлён, увидев Ынсока, разговаривающего с элегантно одетым мужчиной. Парень замечает его и одаривает улыбкой. Затем слегка кланяется собеседнику и подходит к Юнги. Тому приходится дважды моргнуть, чтобы убедиться: Ынсок действительно здесь. — Хён! — приветствует он. Мина больше не раздражает его присутствие; за это время парень стал скорее милым союзником. — Ынсок-а, — отвечает Юнги, медленно кивая. — Думал, ты уже слишком звёздный, чтобы заглянуть и поздороваться со старым хёном. Младший расслабленно улыбается, выглядит увереннее, наконец-то чувствует себя непринуждённо после стольких лет в одной индустрии. Кепка подчёркивает овал его лица, спортивный костюм выглядит дороже обычного. — Вообще-то, я и надеялся тебя встретить. Юнги продолжает идти, Ынсок шагает рядом. — Что ты здесь делаешь? — У моей группы новый менеджер, отличный парень, — объясняет парень. — Он пришёл оформлять контракты на коллабы, а я упросился с ним, чтобы ещё раз поблагодарить тебя. Юнги закатывает глаза, скорее забавляясь. — Тебе стоит перестать приходить с благодарностями. Ты проделал львиную долю работы, песня взлетела благодаря тебе. — Не за это я хотел сказать спасибо. Юнги останавливается, поворачивается и смотрит на Ынсока. Тот опускает взгляд, нервно прикусывая нижнюю губу. — Что же я ещё натворил? — иронизирует он. — Вроде бы написал для тебя всего одну песню. Ынсок, кажется, не улавливает лёгкости тона; напротив, он выглядит ещё смущённее. Парень переминается с ноги на ногу, тщательно подбирая слова. Когда он наконец поднимает глаза на Юнги, щёки его заливает румянец. — Может, ты и не помнишь, хён, но когда мы впервые встретились на той вечеринке... я плакал. Был в полном отчаянии, думал бросить карьеру и вернуться к родителям. Мне было стыдно, потому я никому не говорил. Но ты подошёл ко мне и вдруг... предложил сигарету, — он нервно потирает ладони. — Я так и не поблагодарил тебя за то, что ты заставил меня перестать плакать. Ынсок прав: Юнги совершенно этого не помнит. Он был наверняка пьян в стельку. Но во взгляде парня он видит искреннюю благодарность и восхищение – те чувства, которых, как ему кажется, он не заслуживает. И всё же, думает он, иногда намерения не важны. Важны поступки, даже совершённые неосознанно. Как та сигарета, протянутая плачущему парню. Как игра на пианино с матерью Чимина, чтобы найти с ней общий язык. Юнги был несовершенен во многом, и помнил каждую свою ошибку. Но хорошее он забывал мастерски. — Ты талантлив, Ынсок, — откашливается он. — И ты хороший человек. Ынсок улыбается, принимая это за прощание. — Ты тоже, хён. Парень и не подозревает, насколько важны эти слова и как глубоко запали в душу Юнги и навсегда в ней останутся. Вскоре Ынсок уходит в сопровождении телохранителя и нового менеджера, оставляя Юнги наедине с Бан Шихёком. Войдя в кабинет и устроившись за столом, Юнги пытается сосредоточиться на монологе гендиректора, отгоняя посторонние мысли. Он хочет быть собранным, даже внимательным. Но кое-что, понимает Юнги, никогда не меняется. Например, его способность концентрироваться, когда Шихёк пускается в рассуждения о цифрах, стратегиях и будущем. Развалясь в кресле и отвернувшись к окну, Юнги кивает, прекрасно зная, что босс заметил его полное отсутствие интереса. — ...И об этом ты должен будешь мне доложить. У нас уже были затяжные беспорядки, лет десять они длились, верно? К следующему году мы хотим представить твою новую работу, предупреждаю заранее, чтобы ты мог сориентироваться. Юнги хмыкает, теребя шнурок на капюшоне толстовки. Шихёк закатывает глаза. — Но, полагаю, мне всё равно придётся просить Хосока пересказать тебе всё, что я сказал. Как обычно, ты не услышал ни слова. — А должен был? — Чем старше ты становишься, тем больше походишь на того парня, который пришёл сюда со своими любительскими демками, чтобы просто «заниматься музыкой». «Я всё тот же ребёнок», — думает Юнги. — Мы годами твердим друг другу одно и то же, Шихёк-щи. Тот приподнимает бровь. — Ты не зарабатываешь на том, чтобы бесить знаменитостей, в курсе? — А я-то думал, моё лицо — мой капитал. Шихёк вздыхает, но раздражения в нём нет. Юнги ловит в нём почти… удовлетворение. — Ох, Мин Юнги. Ты навсегда останешься моей личной занозой в заднице. Юнги высокомерно усмехается. — Уверен, это часть моего обаяния. — Надеюсь, твоё обаяние поможет создать работу, которая прикроет твоё высокомерие, — парирует старший. — Ладно, я всё. Иду обедать. Хотя бы пару дней не показывайся — а то мигрень схватит, — шутит он, вставая и давая понять, что встреча окончена. Юнги не заставляет себя ждать и лениво поднимается. Шихёк берёт со стола листок бумаги, обходит стол и подходит к Юнги. Кладёт руку ему на плечо. — Хочу чего-то стоящего, Юнги. Без шуток. Постарайся не облажаться на этот раз, — говорит он жёстко, почти по-отечески. Мин бросает ему вызов взглядом, не отводя глаз. Напряжения нет, но Юнги чувствует – бояться его не стоит. Взгляды прерываются, когда Шихёк протягивает ему бумагу. — Думаю, тебе стоит это прочесть. Юнги в замешательстве приподнимает бровь, но берёт листок, не сводя глаз с мужчины. Тот поворачивается спиной и выходит, оставляя его одного в кабинете. Озадаченный Юнги провожает его взглядом. Лишь когда дверь окончательно закрывается, он опускает глаза на бумагу в руке. Сердце Юнги замирает. Грудь сдавило. Это отчёт Чимина. Последний, отправленный спустя несколько дней после его увольнения. Внезапно, хотя он сидит, а ноги его твёрдо стоят на полу, он чувствует, будто проваливается, а голова кружится. Зачем Бан Шихёк отдал ему это? Неужели и он понял, как важен Чимин для Юнги? Мысль почти абсурдна. Часть его хочет скомкать бумагу, притвориться, что ничего не было, выйти и снова свободно дышать. Но другая часть, мазохистская и нечестная, заставляет его не отрывать взгляда от страницы. Читать жадно, хотя он знает – будет больно. Это то, что нужно, чтобы двигаться дальше? Жестокий, беспощадный разбор Мин Юнги от человека, в которого он влюблялся? Первые строки – прагматичный, почти нейтральный портрет его как личности. Как бы ни было неприятно читать о себе, Юнги не впечатлён тем, как Чимин подбирает слова, описывая прогресс – или его отсутствие – у клиента. «Мистер Мин смог... В последнее время мистер Мин показал... хотя порой он не...» Всё сухо, почти механистично. Но затем отчёт резко меняется, слова обретают иной, личный оттенок. Текст набран простым угловатым шрифтом, с отступами, выверенными до маниакальности, но безликими. Однако то, что лишает Юнги дара речи, повергает в ужас – последние строки. Несколько заключительных фраз, добавленных от руки . Красивым, но неровным, торопливым, эмоциональным почерком. Юнги закрывает глаза, глубоко вдыхает, прежде чем прочесть их. «Он свободен в своей дикости, он странник, капля свободной воды. Он ничего не знает о границах, не печется о правилах и обычаях. «Время» для него – не враг. Его жизнь течёт чистая, страстная, как пресная вода». Юнги перечитывает слова снова и снова, пока они не начинают множиться в его голове, обретая тысячу смыслов. Он приходит в волнение, понимая: в каждой версии итог один – Чимин описал его словами, в которых Мин себя не узнаёт. И это ужасно – внезапно ощутить всё разом: нервозность, раздражение, лесть, волнение. Зачем Чимин добавил это ручкой? О чём он думал, выводя эти строки? Кажется, чья-то рука распахнула его грудь и сжала сердце. Не чтобы убить, а чтобы ошеломить. «Это знак», — проносится у Юнги. Что-то внутри щёлкает, возникает неодолимое желание, потребность действовать. Он может – и должен – попытаться снова. Теперь его очередь всё исправить. Юнги вскакивает со стула и набирает номер на телефоне. На втором гудке – сердитый голос: — Какого хера тебе надо? Кто дал тебе мой номер, кто разрешил звонить? — Прежде чем орать, выслушай секунду, — твёрдо перебивает Юнги тираду Тэхёна. — Скажи, где он. Пожалуйста, не устраивай сцену. Я должен это сделать, — Мин торопливо выходит из кабинета, хватая ключи от машины. — Мне нужно поговорить с ним и… Тэхён, прошу, — умоляет он. Надеется, что парень на другом конце услышит его настойчивость, его нужду. — Помоги мне всё исправить. — Он уезжает. Юнги замирает. — Что? — В Инчхон, — вздыхает Ким. — На работу. Лучше поторопись, если не хочешь его потерять. Тэхён резко бросает трубку. Юнги на миг застывает, всё ещё прижимая телефон к уху. Затем резко разворачивается и пускается бежать.

__________

Чимин спускается по лестнице с чемоданом и кивает таксисту в знак приветствия. Пожилой водитель, немногословный тип, помогает загрузить багажник и уточняет адрес. Чимин устраивается на заднем сиденье. До его поезда остаётся пара часов, но в Сеуле пробки, и Чимин предусмотрительно вызвал такси заранее. Спокойный, но погружённый в мысли, он смотрит в окно, пока на заднем фоне играет радио — два комика пародируют популярную рекламу. После скетча диджей включает музыкальную заставку. Чимин закрывает глаза, уже зная, чего ожидать. К этому моменту песня звучит повсюду. Коллаборация Ынсока и Юнги стала оглушительным успехом благодаря их таланту и необычному сочетанию. Часть молодого айдола — поп-баллада, дополненная энергичным, ритмичным рэпом Юнги. Его голос, этот вихрь строк — ностальгических и где-то в глубине злых — по-прежнему заставляет Чимина сжиматься внутри. Вызывает тоску. Он пытается отвлечься, листая ленту соцсетей, делая вид, что экран его искренне интересует. Потом переключается на сообщения и машинально отправляет Тэхёну сердечко — жест, который почему-то всегда его успокаивает. В конце концов он сдаётся. — Не могли бы вы выключить музыку? — просит он таксиста. Тот что-то невнятно бормочет и резко выкручивает ручку радио. — Спасибо. Сосредоточившись на экране телефона, Чимин снова отвлекается на посты, новости, милые видео с котиками, в последний раз проверяет бронь отеля. — Что за чёрт?! — внезапно восклицает водитель. Ошеломлённый, Чимин смотрит на него, затем прослеживает его взгляд, устремлённый вправо. Только тогда он замечает чёрный автомобиль, подъехавший вплотную к ним и движущийся на опасной скорости бок о бок. — Что происходит? — спрашивает он, напрягаясь. Таксист не отвечает. Он упрямо смотрит на дорогу, но нервно покачивает головой, бросая взгляды на машину-нарушителя. Чимин приподнимается, пытаясь разглядеть ситуацию. Ему требуется пара секунд, чтобы осознать происходящее, но он всё равно ахает. Юнги. Юнги? Сначала он думает, что это галлюцинация, но... нет. Это действительно он, за рулём одного из своих автомобилей, профиль едва различим, но слишком знаком Чимину. — Этот псих сигналит, чтобы я остановился! Совсем с катушек слетели! — раздражённо выкрикивает водитель, сжимая руль. Чимин поворачивается к нему, и в его голосе звучит тревога: — Остановитесь. — Что?! «Чего я вообще хочу?» — мелькает у него в голове. — Остановитесь. Пожалуйста. Пять минут, я заплачу. Таксист ловит взгляд Чимина в зеркало заднего вида, недоумённо хмурясь, но после настойчивых просьб уступает, бормоча что-то об опоздании и своей ответственности. Машина прижимается к обочине сразу за авто Юнги, замедляется и останавливается. Чимин выскакивает из такси в тот же миг, когда Юнги захлопывает дверь своего автомобиля. Лицо его напряжённое, решительное. Они замирают на расстоянии вытянутой руки, пока мимо по шоссе с рёвом проносятся машины, обдавая их порывами ветра, треплющего одежду и волосы. Чимин впивается в него взглядом. — Ты, — выдыхает он, сбитый с толку. — Какого чёрта ты творишь, Юнги? — Волна ярости накатывает внезапно. — Ты спятил?! Тот игнорирует вопросы, его яростный тон. Отвернувшись от машины, он делает несколько шагов к Чимину, останавливаясь на полпути. — Куда ты едешь? — его голос ровнее, чем ожидалось. Пак вскидывает руки, разводя пальцы в немом изумлении. — Ты шутишь? С какой стати? Ты мог нас убить! — Куда ты едешь? — повторяет Юнги спокойнее, но твёрже. Чимин скрещивает руки на груди, будто выстраивая барьер. — У меня собеседование. — Знаю. В Инчхоне. Зачем? Чимин качает головой, ошеломлённый. — Я же сказал, придурок. Собеседование. — Херня. Ты сбегаешь. Чимин открывает рот для возражения, но застывает, поражённый наглостью. Отступает на шаг. — Ну и что? Это не твоё, блять, дело. — Ты всегда так делаешь. Сбегаешь, не доведя дело до конца. Чимин возмущённо вскидывает брови. Это неправда. — Я никогда в жизни так не поступал. — Сейчас поступаешь. Со мной. — Что?! Если бы не сосредоточенность момента, Юнги поразило бы его кажущееся спокойствие. — Ты сбегаешь, — настаивает Юнги. — От меня. Горький смешок вырывается у Чимина. — Ты невменяем. — Не отрицай. — Чего ты хочешь, Юнги?! — Поговорить. — И нельзя было позвонить?! Мин нетерпеливо фыркает. — Брось, Чимин. Не усложняй всё ещё больше. Паника, холодная и липкая, сжимает горло младшего. Каждая встреча с Юнги выбивает почву из-под ног, лишает рассудка. Таксист раздражённо высовывается в окно: — Эй, парень! Едем или как?! — Я уже иду! — бросает Чимин через плечо. Юнги резко сокращает расстояние, хватая его за локоть прежде, чем тот успевает развернуться. Не давая опомниться, он поворачивается к таксисту: — Он поедет со мной. Можете ехать. — Он должен заплатить! — бубнит водитель. Юнги подходит, достаёт из кармана пачку купюр и суёт её мужчине в руку. — Возьмите. И проезжайте. Чимин пытается протестовать, но слова застревают комом в горле. Он лишь смотрит, ошеломлённый, как водитель выгружает чемодан, бормочет что-то и уезжает, оставляя его одного с Мином посреди ревущей трассы. — Ты... ты должен остановиться, Юнги, — выдыхает он, чувствуя, как дрожат колени. — Чимин, — Юнги подходит вплотную, его ладони охватывают чужое лицо. Голос низкий, но чёткий, как удар: — Скажи ветру и огню остановиться. Я не остановлюсь, Чимин. Не остановлюсь, — дыхание срывается. Ладони Юнги жаркие, не отпускают. — Я не врал. Когда сказал, что ты заглушил мой шум — не врал. Но дело не только в этом. Ты... что-то сделал со мной, — Юнги ищет слова, усилие читается в его глазах. — Сначала я думал, ты лечишь меня. Но потом... я прочёл, что ты написал. В отчёте. И понял, — мир вокруг будто проясняется. Взгляд старшего пронзителен, голос ясен: — Ты показал мне, что не всё нужно исправлять. Ты был прав, Чимин. Всегда был прав. Пак закрывает глаза. Слёзы прокалывают веки, предательски увлажняя лицо. — Это плохо кончится, Юнги, — голос его срывается, теряя прежнюю защитную жёсткость. — Это не обязано заканчиваться, — возражает тот. — Я не хочу, чтобы оно заканчивалось. — А кто сказал, что завтра ты не передумаешь? — Доверься, — звучит его уверенность. — Доверься мне, и я обещаю — оно того стоит. Останься со мной. Научи меня, как заслужить тебя, — дыхание Юнги становится прерывистым, сдавленным. Чимин скрещивает руки на груди, пытаясь удержать бешеный стук сердца. Он уверен, оно вот-вот вырвется наружу, оставив его бездыханным на асфальте от переизбытка чувств. Неужели это реально? — мечется мысль. Неужели эта боль в груди, вырывающая из апатии, возвращающая к жизни — и есть любовь к Мин Юнги? Но главное — сможет ли он остановиться? Он не может. Абсолютно точно не может. — Пожалуйста, Чимин. Я... я прошу тебя. Мороз пробегает по спине младшего. Он умоляет. Чимин поднимает на него взгляд. Это ужасная ошибка. Сознание взрывается. Он мгновенно теряет контроль. Чимин понимает: он окончательно сошёл с ума. Стена между ним и чувствами к Юнги так и не возведена. Во взгляде напротив — абсолютная ясность, с которой произнесены эти слова. — Ты говоришь, что спрашиваешь, — в его тоне проскальзывает знакомая Юнги лёгкая, едкая ирония, — но я не услышал ни одного вопроса. Юнги улыбается с облегчением. — Мне нужно встать на колени и вознести молитвы? Чимин морщит нос. — О нет, тут грязно. — Тогда пойдём прогуляемся? — предлагает Юнги. — Я задам правильные вопросы. И я не остановлюсь. В конце концов Чимин принимает приглашение, со всей тревогой и волнением, которые может нести подобный момент. Сначала это похоже на ходьбу с валуном, прикованным к ногам. Но шаг за шагом камень становится легче. Сцена абсурдна и комична: машины рвут воздух мимо, пока Юнги и Чимин идут по обочине, пытаясь не бояться говорить то, что думают. Правильный ли это выбор? Что, если потом всё разобьётся? А если срастётся так хорошо, что станет страшно? Юнги подбирает слова с трудом, но его усилия искренни, и Чимин чувствует, как грудь наполняется нежностью. Он смотрит на профиль Юнги и думает, что хорошо бы запомнить эти черты на всю оставшуюся жизнь. Когда они разворачиваются после этой нелепой прогулки по обочине, чтобы вернуться к машине Юнги, они оба закрывают дверь — символично захлопнув то, что только что распахнули. Epilogue Некоторые дни короче, другие длиннее. Иные наполнены чистой надеждой, словно солнце не желает садиться, а ночь — лишь покров тишины и красоты. В другие свет раздражает, а тени становятся желанным убежищем. Как бы то ни было, дни идут, и Чимин с Юнги никогда не принимают как данность две нити их жизней, которые они терпеливо, нежно сплетают день за днём. Это не значит, что не бывает мрачных моментов. Как иначе? Порой единственное, что остаётся — учиться. Учиться узнавать друг друга. Учиться идти навстречу. Чимин учится обуздывать навязчивую потребность в контроле. Юнги учится сдерживать порывы. Впервые судьбоносные слова срываются с губ Юнги почти через год после их знакомства. Чимин запомнит этот миг навсегда. Они лежат в постели в комнате старшего, купаясь в послеоргазменной истоме. Чимин корчится от смеха, извиваясь, как ребёнок, после рассказа Юнги о том, как тот смутил Чонгука на глазах у Тэхёна. Мин наблюдает, как смеётся Чимин: глаза превращаются в щёлочки, кожа вокруг них собирается в тысячу лучистых морщинок. Его раскрасневшиеся скулы — самое очаровательное зрелище из всех, что Юнги видел. И тогда его накрывает осознание. Он никогда не был так уверен. — Мне нужно вдохновение, — произносит он внезапно, вызывая у Чимина смущённо-довольный взгляд. Юнги кивает в сторону книжного шкафа напротив кровати. — Помоги мне. Чимин секунду колеблется, не отрывая глаз от старшего, затем наконец встаёт. Лёгкая улыбка играет на его губах, пока он плавно движется к шкафу. — Можно я выберу? — спрашивает он. — Нет, — отрезает Юнги. Он садится на кровати, опираясь спиной на изголовье, и пристально, серьёзно смотрит на Чимина. Кивает подбородком: — Возьми третью книгу слева. В бежевой обложке. Внутри у него всё дрожит. Чимин, поддавшись любопытству, даже не смотрит на название романа. Он собирается открыть его, но Юнги опережает: — Страница пятьдесят шесть. Последняя строка. Прочти вслух. Чимин хмурится — он-то знает, что слово должно быть случайным. Но его интригует эта странная точность. — Почему ты так смотришь? — удивлённо спрашивает он, листая страницы. Вот она. — Это жульничество, ты же знаешь, что там... — голос обрывается, когда его взгляд падает на строку. Он замирает. Юнги впивается в него взглядом, пытаясь уловить малейшую перемену в выражении лица. Но это трудно — Чимин внезапно стал статуей. Такой прекрасной статуей. — Прочти. Вслух, — повторяет Юнги, едва слышно. — Я люблю тебя, — шепчет Чимин, читая строку. Потом поднимает на Юнги глаза. Взгляд его затуманен.

__________

Впервые Чимин осознаёт, что не может жить без Юнги, когда они возвращаются в Пусан навестить Минджон, и Юнги просит разрешения взять с собой «семью». Внезапно дом Чимина, всегда бывший убежищем лишь для двоих, наполняется Тэхёном и Чонгуком (в разгаре их медового месяца), Намджуном и Сокджином (последний мгновенно становится любимчиком женщины) и, конечно, Хосоком — единственным, кто сохраняет изящное спокойствие посреди этого хаоса. «Как бы они справились без него?» — порой думает Чимин. В итоге Пак начинает работать с Ли Джиын, помогая строить её политическую карьеру и стирая память о скандале. Работать на неё не всегда легко — политика жестока и коварна — но Джиын справедлива, приятна и внимательна к стратегиям Чимина. Они — сильная команда. Её штаб находится шаге от агентства Юнги. Чимин старается обходить его стороной, избегая назойливых репортёров, хоть их отношения и стали публичным достоянием. Кроме сегодняшнего дня. Сегодня Чимин прощается с помощниками Джиын и направляется к метро. Весенний ветерок ласкает лицо, и он резко меняет маршрут. Пак идёт к небоскрёбу агентства, где всё началось. Кивает знакомым охранникам и, зная дорогу, поднимается на верхний этаж к двери студии Юнги. Стучится. Ответа нет, но дверь, как всегда, не заперта. Чимин входит. За последние месяцы это место стало ему вторым домом. Не из-за частых визитов — работа крадёт время, когда Юнги здесь — а из-за груза воспоминаний, делающих студию обжитой, даже больше, чем его собственная квартира. Стена, уставленная компьютерами и аппаратурой, успокаивает. Лампочки на экранах мерцают, показывая сложные программы, в которых Чимин не разберётся, сколько бы Намджун ни объяснял. Стулья хаотично расставлены, листы с каракулями и нотами — всё кричит «Юнги» и пахнет домом. — Чимин? — удивлённо раздаётся голос за спиной. Мин закрывает дверь. — Что ты здесь делаешь? — Вижу, над манерами нам ещё работать и работать, — весело парирует блондин. Подходит, обвивает его шею руками, касается губами его губ. — Мин Юнги, рэпер, продюсер, автор песен. Безупречная карьера, — голос Чимина играет. — Но ужасный имидж: курение, похабные жесты, сомнительные связи... — пауза. — Ах да, ещё и официальный парень. Юнги усмехается, вспоминая их первую встречу. Но если время с «чистильщиком» и научило его чему-то, так это тому, что за ангельской внешностью скрывается дьявольское намерение. Он прищуривается: — Почему ты здесь? Ты редко заходишь в мою студию. — Я не видел тебя два дня. Ты вечно заперт здесь. — А ты вечно занят своим новым клиентом, — парирует Юнги, думая о молодом сенаторе. — Хватит оправдываться. Зачем пришёл? Плечи Чимина опускаются, губы складываются в трубочку. — Проснулся сегодня... и дико по тебе соскучился. Юнги приподнимает бровь, сдерживая глупую улыбку. — Неужели? Младший проводит пальцем по его шее, следя за реакцией. Кивает. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня прямо здесь, в своей студии. Мгновение спустя Юнги оказывается на мягком диване, смахнув на пол несколько бумаг резким движением. Чимин сверху. Он лёгкий, но его присутствие давит — не весом, а значимостью. Он заполняет всё пространство. От его взгляда у Юнги кружится голова. Он впивается пальцами в подушку, ища опору. Если Чимин приземлился, то Юнги всё ещё падает. — И всегда так будет? — бормочет он, расстёгивая чужие брюки, снимая слои одежды. — Не знаю, как это выглядит, — озорно бросает Чимин. Юнги обнажает его, лаская грудь, вызывая мурашки. — Ты в моей студии... — он берёт сосок в рот, рука скользит ниже, под одежду. — ...такой послушный, — Чимин вздыхает, выгибаясь навстречу холодным пальцам на горячей коже. Рэпер сжимает твёрдую выпуклость, усиливая сладкое напряжение в паху Чимина. И почему каждый раз как в первый? Рука Юнги опускается ниже, лаская горячую плоть, раздвигая бёдра. Пальцы находят влажное, чувствительное место, водят нежными кругами у входа, дразня и слушая высокие стоны. — Юнги... — Уже готов для меня? — хрипит тот. — Я трогал себя перед приходом. Думал о тебе. — Блять, — Юнги грубо целует его. — Мне срочно нужно заткнуть тебя. Иначе он кончит раньше времени. Всё происходит стремительнее, чем в последние разы. Им нужно сбросить напряжение, достичь того совместного экстаза, который возможен только вместе. Даже в согласии и любви они умудряются ссориться во время секса. — Придурок, ты только что сорвал мой оргазм! — Перестань ржать, когда я шепчу тебе гадости на ухо!

__________

Несмотря на Чимина, бывают дни, когда Юнги теряет контроль. Старые привычки неистребимы. Но они меняются. Когда злость накрывает, Мин учится закрывать глаза, дышать и просить о помощи. Иногда — у Чимина. Иногда — если причина в нём самом — у друзей или Сокджина. Юнги перестал искать родителей даже мысленно. Они больше не часть его жизни. Он не до конца это осознал, но пытается. Чимин видит это в его ежедневных усилиях быть достойным любви. Возможно, поэтому самый известный в Сеуле «чистильщик» перестаёт искать сломанные души, отделяя работу от личного. Хоть это непросто, жить стало легче. Даже идти по длинному узкому мосту в темноте, думает Юнги, не страшно, если рядом Чимин.