Скажите ветру и огню

У Чимина кружится голова. Он не понимает, что именно вызывает это головокружение: то ли язык Юнги, жадно исследующий каждый уголок его рта, то ли его широкие ладони, впивающиеся в бёдра, то ли их ноги, сплетённые так тесно, будто боятся потерять друг друга. Но какая бы причина ни была, голова у Чимина идёт кругом — и это чертовски приятно. Юнги медленно отступает, увлекая его за собой, пока спина младшего не натыкается на стену. Его ладонь прижимается к груди, и на мгновение кажется, будто он хочет оттолкнуть. Но вместо этого пальцы Юнги лишь скользят по вздымающейся груди, ласкают, царапают… А потом их губы снова сливаются в жёстком, яростном поцелуе. — Скажи, что я не прав, — шепчет Чимин, но Мин лишь прислушивается к его дрожащему голосу. Его собственное тело отвечает на этот звук мгновенной реакцией. — Это неправильно, — соглашается он, но его руки говорят иное. Они продолжают исследовать, пока не приходит время заменить прикосновения языком. Юнги задирает чужую футболку, наклоняется и целует его грудь, а пальцы скользят под тканью, щипля соски. Чимин сдавленно стонет, не в силах сдержаться, но тут же кусает губу, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства. Это прикосновение — именно то, чего он жаждал, словно долгожданная победа. Юнги теряет рассудок. Его охватывают необузданные эмоции — он хочет, чтобы его прикосновения обжигали, чтобы Пак задыхался под ним, полностью уничтоженный его властью. Чимину нравится всё, что происходит… кроме того, насколько ему это нравится. Глубоко внутри он надеялся, что после одного поцелуя влечение угаснет, как это было с Тэмином. Но нет — каждый раз, когда Юнги касается его сосков, каждый раз, когда его язык скользит к пупку, Чимин чувствует, как сходит с ума, и не хочет останавливаться. Одежда падает на пол, оставляя их в одном белье. Воздух наполнен звонкими стонами Чимина. Юнги опускается на колени и несколько секунд просто смотрит на него в полумраке, освещённом лишь городскими огнями за окном. От возбуждения темнеет в глазах. На мгновение они выныривают из эйфории, обмениваясь взглядами. Чимин испуган, Юнги непроницаем. Они чувствуют тяжесть своего выбора. — Это просто чёрт знает что, ничего не изменится, ладно? — шепчет Мин, словно пытаясь успокоить. Именно это Чимин и хотел услышать. Он кивает и снова прижимается к его шее, заключая безмолвный договор. Когда Юнги стягивает нижнее бельё, Пак уже знает — его член явно возбуждён и жаждет освобождения. В полумраке он замечает чужую ухмылку, но у него нет сил ни стыдиться, ни злиться — это лишь подливает масла в огонь. Чимин выглядит испуганным, а взгляд старшего затуманен. — Скажи, если будет плохо, — бормочет Мин, убирая пальцы и приподнимая колени Чимина для удобства. — Но главное — скажи, когда будет хорошо. Тот инстинктивно разводит ноги шире, позволяя Юнги занять место между ними. Его движения уверенны, будто он точно знает, что делает. Особенно когда под пристальным взглядом Чимина, он медленно подносит два пальца ко рту и облизывает их, смачивая слюной. Чимин никогда бы не подумал, что может кончить, просто наблюдая, как Мин Юнги облизывает пальцы, но опасность очевидна. Блять. — Не тяни, — бросает Пак, раздражённо вздыхая. — Даже не пытайся. Реакция мгновенна. Как только прохладные пальцы касаются его кожи, Чимина начинает трясти. Сначала касания кружат у входа, вызывая дрожь, от которой перехватывает дыхание. Когда внутрь входит первый палец, он резко вдыхает. Ощущение поначалу странное, почти неприятное — инородное тело в узком пространстве. Но Юнги знает своё дело: он медленно исследует теплоту внутри, то входя, то выходя, пока стенки не начинают поддаваться… — Ох… — Чимин выгибается, когда второй палец присоединяется к первому. — Ты в порядке? — Ю-Юнги… — выдыхает блондин без причины. Его щёки пылают, он прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу, ища прохлады. — Ты правда так сильно хочешь меня? М-м? К счастью, Мин не останавливается. Он продолжает двигать пальцами, ускоряясь в такт чужим коротким вздохам. Он и правда сходит с ума — как только Чимин начинает поддаваться, близкий к кульминации, Юнги вытаскивает пальцы, оставляя его пустым. Пак прерывисто дышит, но цепляется за остатки рассудка. Когда Юнги начинает снимать бельё, младший резко встаёт. — Что? — удивлённо смотрит на него Юнги. — Дай мне, — Чимин не ждёт ответа и заменяет его руку своей, сжимая твёрдый, крупный, горячий член у основания, не отрывая глаз от чужих. Теперь его очередь сводить старшего с ума. С озорной ухмылкой, Пак наклоняется к его возбуждению и проводит языком по головке, дразня. Затем медленно, мучительно медленно, скользит вниз по всей длине. Он понимает, что всё делает правильно, когда из груди Юнги вырывается сдавленный стон. Чимин поднимает взгляд, встречаясь с чёрными глазами. Он хочет, чтобы Юнги смотрел. Хочет видеть, как тот теряет контроль, как его глаза темнеют от желания. Хочет видеть, как он кончает из-за него. Боже, неужели обладать такой властью над кем-то — особенно над Мином — так приятно? Через мгновение, Чимин снова наклоняется и берёт член в рот глубже, проверяя свои пределы. Ощущения иные, чем с другими, понимает он. Обычно минет для него — просто формальность, но сейчас он хочет быть лучше. Хочет одобрения. Старается угодить. Позже он, возможно, возненавидит эту мысль, но сейчас каждый стон сверху — триумф. — Сука… — сквозь зубы выдыхает Юнги, запуская пальцы в светлые волосы Пака. Он не направляет его, не решается командовать, но этого достаточно, чтобы Чимин продолжил. Младший играет с его чувствительностью, втягивая щёки, двигаясь вверх-вниз, помогая рукой, что ласкает основание. — Ты говорил, что ты ангел… — наконец выдыхает Юнги. — Но ты точно не с небес. Чимин медленно поднимается и с озорной ухмылкой смотрит в ответ. Горло горит, но щёки — ещё сильнее под жарким взглядом. — Трахни меня. Повторять не пришлось. Юнги пристально смотрит на него тёмными глазами, резко толкает Чимина на матрас и накрывает своим телом, снова целуя, кусая. Одной рукой он направляет себя, всё ещё влажного от его слюны, ко входу Пака, дразня, готовя... — Я буду двигаться очень медленно, — властно произнёс он, едва не касаясь губ Чимина, отчего по телу младшего пробежали мурашки, а внизу живота зажглось пламя. — Я сведу тебя с ума, — хрипло прошептал Юнги, и его голос звучал как обещание. И Чимин понял — это не ложь. Взгляд Мина был лишён насмешки или легкомыслия. В нём не было даже намёка на что-то, кроме голого желания. Чистая, необузданная похоть. Он смотрел на него так, будто чего-то не хватало, будто жаждал заполнить пустоту. Чимину следовало бы испугаться, но страх не приходил. С безмолвного согласия Пака, Юнги вошёл в него одним резким, слитым движением. От неожиданного вторжения, младший сдавленно крикнул и прикрыл рот ладонью, но Мин тут же отстранил его руку, заменив её собственными губами. Сначала было непривычно, даже больно — Чимин напрягся, ведь прошло так много времени с тех пор, как он последний раз позволял кому-то быть так близко. Но чёрт возьми, как же он скучал. По чувству, когда кто-то внутри, когда тело наполнено до предела, а по нему расходятся волны безумного удовольствия. Гладкая кожа старшего была словно создана для прикосновений; это было одновременно и ощущение власти, и полная её потеря. Поначалу, только Юнги двигался, его толчки были резкими, почти агрессивными, но Чимину было всё равно. Он уже переступил грань разума в тот момент, когда впустил его в себя. А потому, когда томительное трение стало невыносимым, Пак начал двигать тазом навстречу, подстраиваясь под ритм, сливая свои стоны с глухими звуками их тел. Его прерывистое дыхание вскоре заполнило комнату. — Ты такой тугой… — прошептал Юнги, и голос его дрожал. — Да, не останавливайся... — Продолжай стонать для меня. Мин словно знал каждую чувствительную точку его тела, каждое место, от которого Чимин терял рассудок. Его движения были точными, неумолимыми, а тело в его руках — таким тёплым, таким… правильным. На мгновение, Юнги даже подумал, что не сможет отпустить. — Ты и вправду хочешь меня погубить, — хрипло проговорил Чимин, не успев подумать. Мин сбился с ритма, услышав эти слова. Вид младшего, теряющего контроль, был невероятно соблазнительным. Как исчезала его привычная сдержанность, как он поддавался удовольствию, которое дарил ему Юнги. Нравилось ему это или нет — но он был здесь, с ним, и это было всё, что имело значение. Когда Чимин окончательно осознал, что происходит — что сейчас его трахает Мин Юнги, и ему это чертовски нравится — сердце его застучало так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Уловив его учащённые стоны, Юнги наклонился ближе, провёл языком по шее, затем снова захватил его губы в поцелуй. Одной рукой он обхватил член Чимина, пытаясь синхронизировать движения, но это оказалось сложнее, чем он думал. — О боже… Юнги, не останавливайся… — стонал Чимин, уже не заботясь о том, насколько громко он звучал. Его руки впились в чужую спину, оставляя на коже красные полосы. От этого Мин только стал сильнее вжимать младшего в кровать. Последний мощный толчок — и Чимин вздрогнул, достигнув пика, разряды удовольствия прокатились по всему телу. Но Юнги не остановился, замедлив движения, чтобы запомнить это выражение на его лице. Лишь затем он вышел, завершив всё вместе с ним, мешая их семя на груди Пака. Воздух наполнился тяжёлым дыханием, а усталость накрыла обоих. Юнги откинулся на матрас, закрыв глаза. — Чёрт… — пробормотал Чимин. — Молчи... Он повернул голову, дыхание постепенно выравнивалось. — Идиот. — Легко говорить такое после того, как я тебя так оттрахал, — усмехнулся Юнги. Пак не стал оправдываться, и лишь зевнул. — Мне нужно вставать, иначе я усну, — Юнги не предложил ему остаться, не сказал ничего лишнего, и Чимин был благодарен за это. Так было проще. — Могу я воспользоваться ванной? Тот что-то невнятно пробормотал в ответ, что, видимо, означало согласие. Пак направился к двери, оставив старшего лежать в постели. Оставшись один, Мин уставился в потолок, пытаясь успокоить сердцебиение. Жар постепенно спадал, зрение прояснялось. Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон — тело было тяжёлым, веки налились свинцом. Если в обычной жизни Чимин был воплощением контроля, то в постели он полностью ему поддавался. Одно только воспоминание о том, как тот сжал его член губами, заставило кровь снова прилить вниз. Чимин вышел из ванной с обнажённой грудью и начал одеваться. Юнги следил за ним, всё ещё находясь под влиянием проведённого времени. — Ты много читаешь? — неожиданно спросил младший, разглядывая книжные полки. — У тебя целая библиотека. — Некоторые прочитал, некоторые так и не открыл, — ответил Юнги, удивляясь собственной откровенности. Между ними возникла странная атмосфера — ни близости, ни неловкости, просто тихое взаимопонимание. — В основном ищу в них вдохновение. — Ты играешь на пианино, читаешь книги… У тебя много способов поиска музы. — Я не читаю их подряд. Просто открываю наугад и ищу строчку, которая зацепит. Чимин улыбнулся. — Значит, если я сейчас открою любую и прочитаю случайную фразу, ты используешь её в песне? Юнги пожимает плечами. — Кто знает. — Нечестно, — надулся Пак. — Ты сам только что сказал, что так и есть. Мин молча наблюдал за его выражением лица, но ничего не ответил. — Что ж, я всё равно попробую, — решительно заявил он и, проведя пальцами по корешкам, наугад вытащил одну из книг. Чимин даже не взглянул на название, просто открыл случайную страницу. Юнги смотрел, как тёмные глаза скользят по строкам, и это было одновременно глупо и… мило. — О, вот, — торжествующе произнёс Чимин. — Тогда скажите Ветру и Огню, где остановиться, но не говорите мне, — прочитал он с выражением. Юнги закрыл глаза, повторяя фразу про себя. Да, в этом что-то было. Но младшему он ничего не сказал. — Мне нравится, — удовлетворённо заключил тот. — Как думаешь, что это значит? — Чимин, — тот поднял взгляд — Уже поздно, — тихо сказал Мин. Тот замер, затем поспешно кивнул. — А, да… Ты прав, — он положил книгу на место и быстро собрал вещи. Внезапно, осознание происшедшего накрыло его, и он понял — нужно уходить, пока паника окончательно не задушила. — Ну, это… тогда… спокойной ночи, — пробормотал он, уже стоя в дверях. — Спокойной ночи, — так же тихо ответил старший, закрывая глаза. Чимин вышел, твёрдо зная — как только дверь за ним закроется, Юнги уже будет спать.

__________

Никто не мог даже вообразить, что произошло между Чимином и Юнги. На следующий день, и ещё через сутки, и в последующие недели они сохраняли вежливую, но ледяную дистанцию. Оба тщательно избегали уединения, сводя общение к сухим рабочим репликам. Та ночь, конечно, не перевернула мир. Вообще ничего не изменилось. Они по-прежнему сталкивались в бесконечных спорах по любому поводу. Даже согласие Юнги на совместный трек с Ынсоком не означало покорности планам Чимина. Единственная перемена — тихое уважение, загоревшееся в душе младшего после прослушанных плейлистов от Тэхёна. Теперь он ловил меланхоличные нотки в музыке Юнги, растворялся в текстах, где талант сплетался с грустью. (Да, одна композиция едва не выбила у него слезу — но это лишь из-за ранимой натуры). Между ними возник негласный договор: не переступать черту, сохраняя профессиональную, почти человеческую близость. Юнги, погружённый в свою музыку, засиживаясь в студии, реже устраивал скандалы. Хрупкий баланс, но всё же прогресс. Чимин злился на себя за ту ночь. Злился ещё сильнее оттого, что не чувствовал вины. Возможно, потому что всё осталось прежним. Но иногда случайный жест, взгляд — и запретное желание вспыхивало вновь. Как в тот вечер, когда он заглянул в студию, уверенный, что Юнги не один. Глаза музыканта покраснели от бессонницы, голос охрип. Обменявшись нейтральными фразами, они словно натянули струну между собой. — Хотел убедиться, что ты доедешь домой, — прозвучало из уст Чимина неожиданно мягко. — Ты мне не нянька. — Согласен, — он сделал паузу, — но спросить несложно. Юнги закатил глаза, развалившись в кресле: — Задержусь тут надолго. Устраивает? — Тебе нужно спать, — голос Чимина дрогнул с неуместной заботой. Мин усмехнулся, оценивающе скользнув взглядом по его фигуре: — Не ебёт. — А меня ебёт, — сорвалось у Чимина прежде, чем он осознал двусмысленность. Бровь Юнги поползла вверх. Щёки собеседника вспыхнули румянцем. — Спокойной ночи! — он резко развернулся к выходу. — Ты флиртуешь, — констатировал рэпер с насмешливой невозмутимостью. Чимин обернулся — и сразу пожалел. Теперь его поймал тот самый взгляд: цепкий, обещающий опасную игру. — Не умею я флиртовать, идиот! — фальшь звенела в голосе. Юнги медленно провёл глазами от его лица до ботинок и обратно: — Говоришь фальцетом. Но продолжай — это работает. — Пошёл ты! — выдохнул Чимин, снова устремляясь к двери. — Спокойной ночи, — донёсся вслед умиротворённый голос. Несмотря на редкие срывы, ситуация стабилизировалась. Репутация Юнги понемногу восстанавливалась, пресса забывала скандалы. Даже инцидент с девушкой из клуба Тэхёна не привёл к увольнению — отчёты Чимина смягчили позицию агентства. — Завтра присмотри за ним, — однажды вызвал Хосок Чимина в кабинет. — Почему именно завтра? — У него день рождения. — Плохая примета? — Знаешь, как в криминальных подкастах? Серийные убийцы действуют по датам... — Хосок драматично вздохнул. — Завтра он может сорваться. — Не любит праздники? — усмехнулся Чимин, но менеджер сохранял серьёзность. — Это... личное. Ему тяжело вспоминать день, когда родители отказались от него. Пак замер, стараясь не выдать потрясения: — Отказались? — Ну, не совсем. Они выгнали его за нежелание жить «посредственно». Семь лет, улица... Пока адвокат, Анна, мать Сокджина, не взяла его в семью. — А родители? Искали потом? — Никогда. Даже когда он стал знаменит, — горечь окрасила слова Чона. — Юнги — вечный меланхолик. Его искусство рождается из боли, но общество... Оно ему враждебно. На следующий день, Чимин ненавязчиво сопровождал Юнги на встречу с Ынсоком. Те, увлечённые обсуждением аранжировок, почти не замечали его присутствия. Он наблюдал, ловя в голосе Юнги те самые меланхоличные нотки, о которых говорил Хосок. После вполне обыденной, порой даже монотонной встречи с юным айдолом, они оказались в машине Чимина. Тишина между ними висела комфортная, наполненная невысказанным. Чимин ловил себя на желании завязать беседу, но каждый рождающийся в голове вопрос растворялся в воздухе, словно дымка на стёклах. Тревожная вибрация телефона нарушила спокойствие. Пак торопливо схватил наушник с панели, вставил его и глухо произнёс: — Мама? Голос в динамике зазвучал на весь салон, несмотря на его попытки отключить громкую связь. Юнги, пряча улыбку, отвернулся к окну, наблюдая за мелькающими огнями. — Ах, сын наконец-то соизволил ответить своей матери! — прозвучало из трубки, пронизывая салон театральным негодованием. Чимин вспыхнул, как зарево заката. Одной рукой он пытался нащупать кнопку отключения, но Юнги неожиданно перехватил его запястье, удерживая с игривой строгостью. — Мам, я за рулём… Можно мы позже… — Не смей бросать трубку! Разве я не учила тебя манерам? — голос матери взметнулся вверх, заставив Мина прикусить губу, чтобы не рассмеяться. — Пожалуйста, мама… Сжалься, — взмолился Чимин, но женщина лишь парировала: — Что я, священник? Он закатил глаза, смирившись с неизбежным. Юнги, наблюдая за этой пьесой, не удержался: — Что происходит? — прошептал он, едва не поперхнувшись от звонкого голоса: — Ты должен приехать прямо сейчас! — продолжала мать, не обращая внимания на фоновый шум. — Моё время почти пришло. Я разговаривала с мистером Квоном — он говорит, осталось около суток… Чимин, стиснув зубы, оборвал её: — Мама, я работаю. Не могу. — Значит, проигнорируешь мать на смертном одре? Юнги кашлянул, прикрыв рот ладонью. Пак, игнорируя его, резко закончил разговор: — Все, перезвоню вечером. Пока. Салон погрузился в тишину, нарушаемую лишь гулом двигателя. Юнги, ломая паузу, повернулся к нему: — Так… она умирает? — Думает, что умирает. Раз в месяц — как ритуал, — буркнул Чимин, нервно потирая шею. — А мистер Квон… — он приподнял бровь, изображая невинность. — Её «доверенный гробовщик», — язвительно пояснил тот. — Каждый раз находит новых «экспертов», чтобы подтвердить её кончину. Юнги фыркнул, но смех затих, когда машина остановилась у его дома. Чимин, оставшись один, почувствовал странное облегчение, смешанное с тревогой. Вечер обещал быть тихим: ванна, сериалы, возможно, визит Тэхёна… Но мысли упрямо возвращались к рэперу. Погрузившись в пену, он закрыл глаза, бездумно листая интернет. И, отбиваясь от настойчивых сообщений от матери, снова откладывая звонок, решает продолжить давно начатый и благополучно забытый сериал. Пока персонажи кружатся в танце, наслаждаясь сексуальным напряжением, Чимин глупо задаётся вопросом, так ли они с Юнги выглядят в глазах посторонних. Покачав головой, он смеётся над собой. Очевидно, что нет, потому что между ними только научное и разумное плотское влечение, не поддающееся сентиментальной страсти.

__________

Сначала звонок матери Чимина вызвал у Юнги мимолётную усмешку, но вскоре, острая горечь разлилась внутри, как пролитое чернило. Он пытался отвлечься — глотал воду, стоял под ледяными струями душа, стягивая одежду. Но тяжёлое послевкусие преследовало его даже в ритме собственного дыхания. Побег на улицу не помог: городские огни, обычно гипнотизирующие, теперь казались назойливыми. Он сидел, ссутулившись на водительском сиденье, пока какой-то парень, подобранный у входа в клуб, работал губами, пытаясь разбудить его онемевший член. Движения чужой головы отбрасывали тени на стекло, и Юнги ловил лишь обрывочные видения: сжатые веки, влажный блеск на подбородке, собственное тело, словно принадлежавшее чужому сознанию. Ощущения притупились, будто нервы перерезали невидимым лезвием. Перед внутренним взором мелькали обрывки прошлых связей — чужие лица, переплетения тел, приглушённые стоны. Но вместо них, неумолимо возникал Чимин: его спина, выгнутая дугой под натянутой тканью рубашки, полуоткрытые губы, из которых вырывался сдавленный звук, похожий на мольбу… — Сука! — Юнги резко откинулся, впиваясь пальцами в плечо парня. — Остановись. Тот отпрянул, смущённо вытирая ладонью подбородок. — Что-то не так? — спросил он, и в его глазах промелькнуло что-то хрупкое, почти наивное. Рэпер почувствовал укол вины. Этот мальчик — очередной секс-работник, которых он находил в тёмных переулках, когда отчаяние перевешивало гордость — заслуживал большего, чем роль громоотвода для его мрачных мыслей. — Не в тебе дело, — пробормотал он, доставая сигарету. Дым заклубился, затягивая паузу. — Думаешь о ком-то? — парень наклонился ближе, его голос звучал мягко, без намёка на осуждение. — Всегда есть «кто-то», я научился это видеть. Юнги хмыкнул, избегая взгляда. Образ Чимина снова всплыл: его нервная улыбка во время звонка матери, тихий смешок, дрожь в пальцах, когда он вставлял ключ зажигания… А потом — старые раны: захлопнутая дверь в день рождения, ледяное «ты мне не нужен» матери. Обычно он хоронил это глубоко, но сегодня память выворачивалась наизнанку. — Всё, хватит, — он резко повернул ключ, даже не поправив расстёгнутые брюки. — Отвезу тебя.

__________

Чимин вовсе не планировал погружаться в сон так глубоко. Ему всегда претила мысль о том, чтобы задремать в неудобном месте или провести вечер в полудрёме, однако, тепло от домашнего обогревателя, смешавшись с монотонным гулом телевизора, неотвратимо тянули сознание в объятия забытья. Он лениво зевнул, бессознательно прижимая к груди квадратную диванную подушку, и позволил взгляду блуждать по знакомым очертаниям комнаты. Ровно в одиннадцать, тишину разрезала вибрация телефона. Сообщение от Тэхёна — сухое, лаконичное «SOS» — моментально вытолкнуло остатки сонливости из тела, заставив сердце учащённо забиться. Чимин не успел даже коснуться экрана, как на него обрушился входящий звонок. — Извини, я как раз собирался… — начал он приглушённым голосом, но был резко перебит. — Юнги здесь, — прозвучало в трубке, и в интонации друга читалась неприкрытая тревога. — Чего? — мышцы мгновенно напряглись. — Что случилось? — Он… Не знаю, может, выпил или что-то принял. Тебе лучше приехать. Спутанные мысли пронеслись вихрем, пока он одной рукой рылся в шкафу, зажимая телефон между плечом и ухом. — Держи его там. Я выезжаю. Бросив трубку, Чимин наспех натянул первую попавшуюся одежду, схватил ключи и выскочил в ночь, проклиная себя за беспечность. Следовало быть внимательнее. Следовало предвидеть.

__________

Ливень обрушился на город с яростью, превращая улицы в бурлящие потоки. Молнии, словно щупальца, выхватывали из темноты очертания зданий, а грохот грома заглушал даже рёв моторов. Припарковавшись у клуба, Пак бежал под струи дождя, не обращая внимания на промокшую до нитки одежду. Внутри царила иная буря — густая, тяжёлая атмосфера, пропитанная электричеством человеческих эмоций. Взгляд метнулся к стойке, где Тэхён, сжав губы, кивнул в сторону эпицентра хаоса. Посетители, застыв, смотрели в одну точку. Проследив за их взглядом, Чимин замер. Юнги, мокрый и неестественно бледный, с безумным блеском в глазах, вцепился в воротник какого-то парня. Тот, задыхаясь от страха, безуспешно пытался вырваться под шёпот проклятий: — …твои ебучие видео… — Юнги! — окликнул Чимин, делая шаг вперёд. Тот резко обернулся, и в его расширенных зрачках, в нервном подрагивании пальцев, в каплях пота на висках читалась опасная смесь ярости и растерянности. Наркотики. Мысль ударила, как ножом под рёбра. — Ты что творишь?! —его голос звучал мягче, чем он ожидал. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — прохрипел Мин, но в его интонации уже прокралась неуверенность. — Отпусти его, — Чимин приблизился, стараясь не делать резких движений. — Пожалуйста. — Этот ублюдок… снимал меня! — Юнги тряхнул жертву, заставив того вскрикнуть. — Я разберусь. Но если мы сейчас не уйдём, вызовут полицию, — он осторожно коснулся его плеча. — Давай домой. Юнги дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка младшего оказалась твёрже. Парень, воспользовавшись моментом, выскользнул из захвата рэпера и растворился в толпе. — Отъебись! — рыкнул Юнги, но Чимин, не отпуская, уже тянул его к выходу, кивнув Тэхёну с молчаливым извинением в глазах. На улице дождь хлестал с новой силой, пропитывая одежду ледяной сыростью. Юнги вырывался, царапая чужую кожу ногтями: — Отцепись, слышишь?! Чимин стиснул зубы. Всего час назад он нежился в тёплой ванне, а теперь, его сотрясала дрожь — не столько от холода, сколько от щемящего страха за того, кто, корчась в паутине собственного разума, всё ещё пытался сбежать. — Ты всё постоянно портишь, — прошипел Чимин, и в его голосе зазвучала усталая нота. — О чём ты, блять, вообще думал? — Заткнись, — пробормотал Мин, избегая встречи взглядов. — Хватит болтать. «Почему он вечно так много говорит?» — мелькнуло в замешательстве в голове у Юнги, будто эхо собственной раздражённой мысли. — Завтра ты окажешься на первых полосах... — Какая новость! — ...и нам придётся заново всё расхлёбывать, — закончил младший, стиснув зубы. — Ради всего святого, Чимин! — Юнги резко оттолкнул его, заставив пошатнуться. Голос его взлетел, пронзая сырой воздух. — Когда ты поймёшь, что мне насрать?! — Что, чёрт возьми, ты сейчас ко мне прицепился? — Пак вскинул брови, но в его глазах мелькнуло что-то хрупкое. — Ты, блять, ослепил меня! — выкрикнул Юнги, и слова повисли между ними, тяжёлые, как свинец. Чимин замер под холодными струями дождя, будто пытаясь собрать рассыпавшиеся пазлы собственных намерений. Капли скатывались по его щекам, смешиваясь с дрожью в голосе, когда он наконец прошептал: — Юнги... Я просто хотел восстановить твою репутацию. — К чёрту репутацию! — он вскинул руки, и в его движении читалось отчаяние дикого зверя в клетке. — Исправь меня! Чимин отпрянул, будто от удара. Он забыл, как обжигает эта ярость — рваная, неудержимая, словно ураган, сметающий всё на пути. Голос старшего треснул: надломленный тембр, ядовитый гнев, бездонное отчаяние. Что-то сжалось внутри Пака, подступая к горлу горьким комом. Слёзы застилали взгляд, но он вдохнул глубже, пытаясь удержать контроль. — Здесь нечего исправлять, — выдохнул он, едва слышно. Юнги криво усмехнулся: — Я обречён, да? Чимин резко мотнул головой, пряча дрожь в пальцах. — Не думаю, что в тебе можно что-то починить. Взгляд Мина впился в него лезвием. Чимин почувствовал, как под этим взором горит кожа, но не отвёл глаз, пока Юнги не выдохнул сквозь зубы: — Ты бесполезен. — Ведёшь себя как последний идиот, — Чимин сглотнул, выпрямляясь. — Но твои слова — пустой звук. Говори что угодно — мне всё равно. И всё же, сквозь боль, его руки чуть не потянулись обнять. «Как мама тогда», — пронеслось в голове. Страх закрутился в груди вихрем: он снова не успеет, не сможет, не остановит падение. Сжав кулаки до побелевших костяшек, он выдавил: — А теперь заткнись, — голос дрогнул, но повелительная интонация не оставляла спора. — И садись уже в машину. Юнги пошатнулся, силы будто вытекли из него вместе с дождём. Чимин ловко подхватил его под руку, почти волоком усадил на сиденье, пристегнул ремень с щелчком. Мотор рыкнул, шины взрывали лужи. Пак впился в руль так, что онемели пальцы. Гнев пульсировал в такт стуку дворников, смешиваясь с обрывками мыслей: Вот схватить бы его, прижать к стеклу, заставить... Но всплыло лицо Хосока, его укоризненный взгляд. «Юнги... Он постоянно громит всё вокруг, когда ему больно». — Куда мы едем? — хриплый голос вырвал его из раздумий. — Закрой рот, — просипел Чимин, не отрываясь от дороги. — Серьёзно, заткнись. Он украдкой взглянул на пассажира. Дрожь, расширенные зрачки, нервный стук пальцев по колену — наркотики делали своё дело. Сегодня доза была меньше обычной, но хаос в душе Юнги усилил эффект, превратив попытку забытья в адскую пляску. — Если не ответишь — выпрыгну на ходу, — прошипел Мин, царапая горло сухим кашлем. Чимин резко вырулил на обочину. Ремень безопасности захрустел в его хватке, когда он развернулся к старшему, пригвоздив взглядом: — Слушай сюда, придурок, — его дыхание спёрло от ярости. — Я выскочил из дома посреди ночи, промок до костей, чтобы тебя не упекли за решётку за драку. Машина в грязи, я пропустил финал сериала — до сих пор не знаю, помрились ли Баффи с Ангелом! Бросил друга разгребать бардак в его клубе, а завтра, глядишь, слягу с температурой. Так что если не заткнёшься сию секунду — выпрыгнешь ты или нет, станет твоей меньшей проблемой. Юнги замер, впервые за вечер внимательно глядя на него. Тишину разрывало лишь прерывистое дыхание Пака. — Бля, а кто такие Баффи и Ангел? — спросил Юнги внезапно спокойно. Чимин провёл рукой по лицу, достал с заднего сиденья бутылку воды и швырнул ему в колени: — Просто заткнись и пей. В конечном итоге, Юнги покорно соблюдает просьбу, сохраняя молчание на протяжении всей поездки. Он больше не задаёт вопросов и не бросает колких замечаний, лишь приглушённо потягивает воду, пытаясь заглушить остатки адреналина, будоражащего его кровь. Чимин внутренне благодарен за эту передышку — ему самому требуется время, чтобы собраться с мыслями. Ритмичное жужжание двигателя и привычные движения руля постепенно растворяют сдавленный ком ярости в груди, возвращая ощущение контроля над ситуацией. Когда машина останавливается у освещённого неоновым сиянием кафе, Чимин краем глаза изучает спутника, ожидая взрыва. Однако Юнги безмолвно выходит вслед за ним, покорно следуя к входу, словно тень. Дождь успел стихнуть, оставив после себя дрожащие капли на витринах. Влажная прохлада улицы резко контрастирует с уютным теплом заведения, заставляя щуриться от внезапно обрушившегося света. Чимин жестом указывает на свободный столик, затем направляется к стойке, чтобы сделать заказ. Его пальцы непроизвольно сжимают край меню — слишком многое сейчас зависит от хрупкого перемирия. Они сидят напротив друг друга, разделённые зыбкой тишиной. Чимин складывает ладони на столешнице, изучая собеседника. Юнги полулежит на сиденье, запрокинув голову к мягкому подголовнику. Его взгляд блуждает по интерьеру, избегая встречи с глазами оппонента. — Где мы? — наконец нарушает молчание старший, и в его голосе проскальзывает нервический трепет. — Это ночное кафе. Открывается в одиннадцать, закрывается на рассвете. Сюда приходят ночные странники и те, кому не спится, — объясняет Чимин, отмечая, как дрожат ресницы собеседника при мерцании лампы. — И зачем тебе это место? — Юнги приподнимает подбородок, пытаясь сохранить вызывающий тон. Младший на миг отводит глаза к оконным бликам, прежде чем ответить: — Ты не единственный, кто бодрствует в эти часы. Просто ты... избираешь более деструктивные способы борьбы с бессонницей. Губы брюнета искривляет недовольная гримаса. — Отвези меня домой, Чимин. — Чтобы ты снова рванул на поиски приключений? — голос звучит резче, чем планировалось. — Отвези меня, чёрт побери, домой, — Юнги впивается ногтями в подлокотник, напряжение проступает в каждой мышце его тела. — Нет. — Чего ты тогда хочешь?! — внезапная хрипотца выдаёт усталость. — Хочу, чтобы ты перестал метаться. Успокоился. Выпил что-нибудь горячее и... — Чимин обрывает фразу, заметив приближающегомя официанта. Девушка ставит перед ними дымящиеся чашки, аккуратный ломтик чизкейка и... маленькую, красиво изогнутую свечку. — Зажигалка здесь, — она очаровательно улыбается, получая в ответ кивок благодарности. Когда они снова остаются наедине, атмосфера меняется. Юнги замер, словно окаменев. Его пальцы судорожно сжимают край стола, взгляд мечется между пламенем свечи и лицом собеседника. В этом свете он кажется хрупким — тени под глазами, неестественная бледность, дрожь в уголках губ. — Что это? — звучит шёпот, больше похожий на стон. Чимин берёт зажигалку, поправляет свечу на десерте. Уголки его губ приподнимаются в усталой полуулыбке: — Уже давно пробило полночь. С днём рождения, Юнги. Тот резко откидывается назад. — Откуда... — голос срывается. — Не стану врать. Я знаю твою историю. Догадываюсь, почему ненавидишь эту дату, — он осторожно подвигает тарелку ближе. — Кто тебе... — старший глотает воздух, его зрачки расширены. — Попробуй. Здесь готовят отличные десерты, — Пак демонстративно делает глоток имбирного чая, наблюдая, как дрожит пламя между ними. Юнги не притрагивается к десерту. Воск стекает по свече, образуя причудливые наплывы. — Это всего лишь свечка. Можешь даже загадать, чтобы я исчез — вдруг сбудется? — в голосе Чимина звучит неожиданная мягкость. — Ты всё это из-за жалости устроил? — вырывается сдавленный вопрос. Округлые губы сжаты в узкую нить. Чимин медленно поднимает взгляд, задерживая его на лице напротив. — С чего бы? — Не понимаю, — Юнги мрачно водит взглядом по столешнице, сжимая ложку до побеления костяшек. — Зачем ты продолжаешь эти попытки, зная, через какой ад я тебя провёл? Неужели я... — губы искривляются в кривой ухмылке, — настолько хорошо трахаюсь? Чимин едва заметно вздрагивает, но тут же приподнимает бровь, маскируя вспышку эмоций под маской иронии. — Ты всерьёз считаешь, что дело в этом? — он откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Это моя работа. И сейчас я выполняю её вопреки всему. Можешь изводить меня вопросами, Юнги, можешь строить из себя монстра — я не отступлю. У меня есть причины. — Деньги? — старший бросает короткий вопрос. Уголки губ Пака дрогнули в мимолётной полуулыбке. — Не скажу. Между ними повисает тяжёлое молчание. Чимин ловит себя на мысли, что, несмотря на токсичную воронку их рабочих отношений, он не готов опустить руки. Раз за разом, он возвращается к этой безнадёжной затее не из упрямства — где-то в глубине живёт страх разочаровать того, кто, возможно, даже не заслуживает такой преданности. Юнги с раздражением задувает свечу, резким движением отламывает кусок чизкейка. Ложка дрожит в его пальцах, когда он подносит десерт ко рту. Он никогда не признается, как сладкий вкус на языке растворяет дрожь в желудке, как тёплая тяжесть еды приглушает тремор в мышцах. Голод оказался сильнее яда отчаяния. — Теперь тебе лучше? — осторожно нарушает тишину Чимин. — Мне не было плохо, — бросает Юнги, избегая взгляда. — Но что-то заставило тебя принять эту дрянь сегодня. — он старается, чтобы голос звучал нейтрально, но в ладони впиваются ногти. Музыкант резко отодвигает тарелку. — Перестань во мне копаться. Нет ответов, которые ты так яро ищешь. — Объясни тогда по-другому. Ты — талантливый, успешный, обеспеченный. Чего не хватает, чтобы перестать себя уничтожать? Горький смешок режет воздух: — И ты всерьёз веришь, что этого достаточно? Чимин опускает плечи, сражённый абсурдностью собственных слов. — Ты прав. Глупый вопрос. — Ага. Просто хотел сказать, что я классный? — в голосе Юнги проскальзывает издёвка, но взгляд остаётся пустым. Младший закатывает глаза, позволяя молчанию стать ответом. Спорить бесполезно. — Всё проще, чем ты думаешь, — он отводит глаза к окну, где ночь медленно тает в предрассветной дымке. — Иногда хочется... выключить себя. Перестать чувствовать. — Говоришь, будто у тебя никогда не было выбора. Будто ты с рождения заперт в клетке. Тень пробегает по лицу Мина. Воспоминания наваливаются грузом: мать, корчащаяся от смеха над его детскими мечтами о музыке; отец, вонзающий в него взгляд поверх картонных коробок для пиццы. «Мечтаешь? Ты будешь благодарен, если не умрёшь с голоду, как мы». Давление их презрения оказалось невыносимее любых требований. «Не подведи» можно пережить. «Ты — ничто» въедается в ДНК, превращаясь в яд, который он годами пытается заглушить наркотиками и бессмысленным бунтом. — Я из Дэгу, Чимин, — голос звучит хрипло, будто сквозь пепел. — Там учат ненавидеть себя с пелёнок. Принимать нищету как судьбу. Видеть в каждом соседе врага. Разве могло быть иначе? — его пальцы сжимают стакан, лёд звенит о стекло. Пак наклоняется вперёд, ловя взгляд собеседника. — Ты называешь это поражением? А я вижу историю выживания. Маленький мальчик, вырвавшийся из ада, построивший империю на обломках чужого неверия — разве это не подвиг? Разве ты не герой? Сколько таких, как ты, сгорело в той пустыне? Юнги замирает, кусочек чизкейка застывает на ложке. — Герой? — повторяет он, будто пробуя незнакомое слово. — Да. Проклятый, израненный, но — герой. В тишине слышно, как трещит фитиль потухшей свечи. Юнги откладывает ложку, внезапно осознав тяжесть в груди — не от еды, а от чего-то давно забытого. Надежды? — Ты говоришь как Сокджин, — бормочет он, маскируя смятение под насмешкой. — Нет. Как человек, знающий цену таким историям, — Чимин прячет дрожь в пальцах, сжимая кружку. — Потому что над тобой издевались в школе? — Юнги бросает неожиданный удар, наблюдая, как вздрогнули ресницы оппонента. — Откуда... — Случайно услышал, как ты рассказывал Чонгуку. Пак отворачивается, глотая ком в горле. — Они дразнили меня из-за матери, — Юнги молча ждёт, отложив десерт. — Она... требовала совершенства. Каждый провал, каждая четвёрка — скандалы, истерики, — его голос становится тоньше, он стирает пальцем конденсат на стакане. — Одноклассники смеялись: «Маменькин солдат», «робот-отличник». Думали, я зазнайка. А я... — он внезапно обрывает фразу, встряхивая головой. — Она... милая, — неожиданно роняет Юнги, и Чимин чувствует, как нелепый комок тепла расплывается под рёбрами, молчаливо благодаря рэпера. После тягучей паузы, наполненной мерцанием догорающей свечи, Чимин делает глубокий вдох, будто готовясь к прыжку. — Я был прав тогда. Ты — не чудовище. — Ты... помнишь это? — Юнги приподнимает веки, в его взгляде мелькает что-то хрупкое, словно тонкий лёд над пропастью. — Помню всё, — ответ прорывается сквозь сдавленное горло, и Чимин чувствует, как жар растекается по щекам. Он быстро опускает глаза к кружке, где остатки чая давно остыли. Юнги медленно кивает, опираясь локтем о стол. Его ладонь прикрывает половину лица, пальцы вцепляются в пряди волос — поза усталого ребёнка, борющегося со сном. — Что ты принял? — Чимин осторожно нарушает тишину. — Опиаты, — ответ звучит сухо. Юнги поворачивает стакан, наблюдая, как блики танцуют на стекле. — Музыка... она как наркотик, заставляющий чувствовать каждую клетку. А это... — он машет рукой в пустоту, — позволяет вообще ничего не чувствовать. — Я слушал твои песни, — внезапно признаётся Пак, ловя на себе удивлённый взгляд. — Они... хороши. Даже добавил пару в свой плейлист. — Ни за что! — Юнги фальшиво хватается за грудь, изображая шок, но уголки губ дёргаются в сдерживаемой улыбке. Смех Чимина, лёгкий и неожиданный, разбивает напряжение. Когда эхо отзвучало, Мин откидывается на спинку кресла, веки тяжелеют. — Не хочу засыпать... — Может, ещё что-то съешь? — Пак пододвигает меню, но тот отмахивается. — Говори. Просто... говори. Так начинается их ночной ритуал. Часы растворяются в потоке слов — Чимин рассказывает о клиентах со странными фобиями; о старушке, заставлявшей его переставлять мебель под созвездия; о подростке, спасшем бездомного пса от эвтаназии. Его истории обрастают деталями, жесты становятся шире, а смех — громче. Юнги кивает, вставляя редкие реплики, но главное — его глаза. Они ловят каждое движение губ, каждую смену интонации, будто читают по губам тайный язык. — А та композиция... как рождался припев? — Чимин внезапно переключается на музыку, заметив, как веки собеседника снова слипаются. Музыкант вздрагивает, заставляя себя сесть ровнее. — Случайно. Проснулся среди ночи от... — он замолкает, ловя предостерегающий взгляд. — От кошмара. Мелодия вертелась в голове заезженной пластинкой. Пак кивает, будто то самая обычная история. Постепенно он замечает, как плечи сами собой расправляются. Временами кажется, что они двое — просто старые приятели, застрявшие в кафе после концерта. Когда электронные часы над стойкой показывают четыре утра, Чимин невольно зевает, прикрывая рот ладонью. — Пора, — он встаёт, упираясь пальцами о столешницу. — Отвезу тебя. Юнги молча поднимается, слегка пошатываясь. На парковке первый луч рассвета золотит крыши машин, и Чимин вдруг осознаёт — за всю ночь старший ни разу не съязвил, не пытался сбежать. Лишь слушал. Как человек, впервые услышавший собственное эхо.

__________

Поездка через опустевший после бури Сеул наполнена гулкой тишиной. В замкнутом пространстве салона Чимин с гипертрофированной чёткостью ощущает каждую деталь: скрип кожаного руля под пальцами, лёгкий треск коробки передач, собственное неровное дыхание. Чем дольше длится молчание, тем плотнее становится воздух, насыщенный невысказанным. Когда машина останавливается у кованых ворот дома Юнги, напряжение достигает предела. Старший щёлкает замком ремня безопасности, пальцы замирают на дверной ручке. Чимин замечает, как кадык под бледной кожей шеи совершает медленное движение. — Помочь подняться? — голос звучит хрипло от усталости. Юнги не отвечает, слегка шатаясь. Его профиль, подсвеченный голубоватым светом уличного фонаря, напоминает античную статую — совершенную и безжизненную. — Уже поздно, — наконец произносит он, будто комментируя погоду. — Завтра выспишься. — Тебе нельзя сейчас за руль. Чимин демонстративно зевает, растягивая гласные. — Дорога займёт сорок минут. Юнги резко распахивает дверь, но через три шага оборачивается. Локти ложатся на край окна, лицо приближается к Чимину, подсвеченное первыми лучами рассвета. — Идёшь? Воздух вырывается из лёгких, словно после удара в солнечное сплетение. Юнги не моргает — его взгляд прямой, обжигающе откровенный. — Юнги... — Всё равно не впервой. — Мы не станем...— Чимин сдавливает руль, пытаясь заглушить дрожь в коленях. — У тебя грязные фантазии, — уголок губ дёргается в кривой ухмылке. — Просто поспим. Оба. Аргумент оказывается неоспоримым: когда Пак снова зевает, веки предательски слипаются. — Ладно. Пару часов, — он глушит двигатель, подчиняясь инстинктивной жажде горизонта. В лифте зеркальные стены множат их усталые отражения. Войдя в пентхаус, Чимин ощущает, как воспоминания бьют в висок — бархатная обивка мебели, терпкий аромат сандалового дерева, отголоски ночных стонов. Пальцы непроизвольно впиваются в швы брюк. — Воды? — Юнги уже у кухонного острова, держа два хрустальных бокала в руках. — Да. Они пьют молча, глотая вместе с жидкостью неловкость. Чимин чувствует, как взгляд старшего скользит по его шее, отслеживая движение кадыка. — Пора спать, думаю... — Пак делает шаг к коридору. Грохот опускаемого стакана разрезает тишину. За долю секунды Юнги оказывается в сантиметре от него, пальцы впиваются в затылок, губы находят губы с пугающей точностью. Первая реакция — волна капитуляции, разливающаяся теплом по животу. Мышцы предательски расслабляются, веки сами собой закрываются. Лишь когда язык Мина касается его зубов, сознание пробивается сквозь туман. — Не думаю... — Чимин отстраняется, прижимаясь спиной к холодной мраморной столешнице. — ...Что это правильно. — Ш-ш-ш, — палец Юнги прижимается к его нижней губе. — Ничего не говори. Вторая атака сметает остатки сопротивления. Пак тонет в поцелуе, оправдываясь усталостью, лунным светом, чем угодно — кроме правды, пульсирующей внизу живота. — Душ, — он вырывается, задыхаясь. — Мне нужно... Юнги прижимает его бёдрами к столешнице, изучая лицо с тенью досады. — Конечно, — отступает, освобождая путь. Чимин идёт по коридору, кожа горит там, где секунду назад было тепло другого тела. У двери ванной оборачивается: — Тебе тоже стоит. Юнги поднимает голову и удивлённо смотрит на него. Он не решается ответить, да и не нужно, потому что младший не даёт времени, скрываясь за дверью. Они стремятся не к красивой мраморной ванне, а к прозрачной кабине с матовыми стеклянными стёклами, что каким-то образом обещают фальшивую уединённость. Они раздеваются молча. Чимин чувствует тяжёлый взгляд на себе, пока вода скрывает дрожь в коленях. Мин стоит в полумраке, пальцы нервно барабанят по бедру. — Юнги, ты в порядке? Пак стоит перед ним совершенно голый, и рэпер только сейчас понимает, что он всё это время стоял неподвижно, в одном белье, и смотрел, думая о чём-то своём. Грёбаный эффект от наркотиков. Юнги по-прежнему не двигается, и Чимин, замерев на мгновение, решается приблизиться. Он освобождает его торс, осторожно стягивая ткань до талии, затем мягко приподнимает его руки, чтобы окончательно снять рубашку. С почти болезненной нежностью младший медленно направляет его под горячие струи душа. Оба замирают, закрыв глаза, погружаясь в блаженство воды, смывающей ледяную сырость Сеульской ночи и тяжесть дождя с их кожи. Юнги, не сводя взгляда с фигуры напротив, наблюдает, как тот рассеянно проводит ладонями по своему телу, распределяя влагу. Смотрел бы Чимин сейчас в ответ — его наверняка пронзил бы тот жгучий взгляд. Но в Юнги борются неуверенность и сомнения; он ненавидит это внутреннее смятение, чувствуя, будто балансирует на тонкой грани между желанием и страхом. Чимин внезапно открывает глаза, замедляет движения, ловя его взор. Он ждёт — по выражению Юнги ясно, что слова вот-вот сорвутся с его губ. — Почему я вдруг боюсь прикоснуться к тебе? — голос Юнги звучит глухо, будто преодолевая сопротивление. Они молча понимают: это не похоже на мимолетный порыв. Или всё же похоже? Страсть здесь, но что-то глубже пульсирует между ними. Чимин прикасается к его шее, пальцы скользят по гладкой коже, заставляя того содрогнуться. — Ты можешь, — его шепот тонет в шуме воды. — Прикоснись, Юнги. И тот повинуется. Сначала ладони исследуют плечи, лицо, грудь, словно заново открывая для себя тело. Затем он опускается на колени, губы касаются округлых бёдер, и тот резко вздрагивает. Юнги, будто не ведая о производимом эффекте, продолжает: теплота его рта, чередование нежных укусов и поцелуев, язык, выписывающий тайные символы на покрасневшей коже — все это становится немым языком, понятным лишь им. Чимин пытается удержаться за мокрую стену, но опоры недостаточно. Вода обжигает плечо Мина, но он игнорирует боль, поглощённый солёным вкусом кожи, смешанным с каплями душа. Переход от зубов к губам, от губ к языку — ритм, прерываемый лишь внезапным сдавленным смешком Пака. — Чего ты? — Юнги замирает, поднимая взгляд. — Ничего. — Говори, Чимин, — настаивает он, хмурясь. Тот снова смеётся, звук низкий и смущённо-нежный. — Это забавно. — Я тебя смешу? — в голосе старшего проскальзывает растерянность. — Твои руки… — он указывает на пальцы, бессознательно скользящие по его коленям. — Щекотно. Не могу собраться. Юнги качает головой, сжимая губы в тщетной попытке подавить улыбку. Ему никогда не приходило в голову, что вид обнажённого и мокрого Чимина, смеющегося под струями воды с детской беззаботностью, может быть настолько завораживающим. — Ты разрушаешь всю атмосферу, — бормочет он, но в его голосе звучит скорее игривость, чем упрёк. — Замолчи и продолжай, — Пак внезапно меняет интонацию, и в его словах появляется властная нотка. Юнги послушно возвращается к прерванному: губы вновь скользят по полоске нежной кожи над пахом, а зубы слегка впиваются в плоть, заставляя Чимина содрогнуться и издать сдавленный стон. Обхватив его за талию, Юнги пытается приподнять, чтобы прижать к себе плотнее, устроившись между его раздвинутых ног. Но тот резко останавливает его жестом, перехватывая инициативу. Он поднимается во весь рост, прижимает ладонь к груди Мина — под пальцами ощущает ровный, на удивление спокойный ритм сердца — и произносит почти шёпотом: — Ложись. Юнги замирает, не сразу осознавая смысл услышанного. Этот Чимин — тот, что смеётся, а через мгновение отдаёт приказы с непривычной уверенностью, — для него словно чужой. Возможно, он вообще не знал его раньше. Незнакомость ситуации парализует, но он не сопротивляется, когда младший берёт его за плечи и мягко, но настойчиво меняет их позиции. Спина Юнги касается прохладного кафеля душевой. Чимин, забравшись сверху, начинает неторопливый ритуал: губы скользят по груди, оставляя влажные следы, затем поднимаются к подбородку, шее, где чередуют лёгкие укусы с поцелуями. Рэпер запрокидывает голову, предоставляя больше доступа, и задерживает дыхание, когда одна из рук Пака опускается ниже, обхватывая его член. Сначала движения небрежны, словно случайны, но постепенно становятся ритмичными, точными — будто он знает, какую реакцию вызвать. Юнги пытается убедить себя, что это влияние наркотиков, но ложь рассыпается под напором очевидного. Между ними — чистая, необъяснимая химия, искры, которые невозможно списать на внешние факторы. Пальцы Чимина читают его тело как ноты: каждое прикосновение рассчитано, чтобы вызвать вздох, прерывистый стон, дрожь в мышцах. Вода хлещет по спине, рассыпаясь сверкающими брызгами вокруг их сплетённых тел. — Что ты задумал? — Юнги шепчет ему на ухо, пока тот отвлекается на мочку, покусывая её с игривой настойчивостью. Пак фыркает: — Хочу оседлать тебя, — отвечает он просто, отодвигаясь и усаживаясь сверху. Его ноги обвивают бёдра Мина с естественной грацией. Возбуждение нарастает волнами, и Юнги едва сдерживается, чтобы не сорваться. Он снова пытается сослаться на наркотики, но понимает — это лишь жалкая попытка самообмана. Чимин проводит пальцами вдоль паха, затем скрывает их между ног. Его взгляд не отрывается от чужого, проверяя каждую реакцию. В иных обстоятельствах это могло бы смутить, но сейчас стыд растворяется в гуле воды и тяжести дыхания. Он медленно вводит палец в себя, растягивая, готовясь принять старшего. Юнги заворожённо наблюдает, чувствуя, как реальность перекашивается. Чимин стонет, и этого достаточно, чтобы всё внутри Юнги взорвалось. — Хочу тебя, — шепчет Мин, звуча почти покорно. Пак не даёт ему опомниться. Медленно, словно растягивая время, он опускается на его член, обволакивая теплом, и Юнги закидывает голову назад, издавая протяжный хриплый стон. Ритмичные движения, плавные и намеренно размеренные, заставляют младшего извиваться, бороться с нарастающей волной, пока он не сдаётся, признавая поражение. Чимин упирается ладонями в пол по бокам от широких плеч, подстраиваясь под каждый толчок, выгибая спину, чтобы принять глубже. — Да, — его шёпот сливается с шумом воды. — Так хорошо… — когда медлительность начинает мучить, Юнги хватает Пака за бёдра и мягко переворачивает, прижимая к холодному мрамору. Лёгкая дрожь пробегает по коже от соприкосновения с плиткой, но он тут же забывает о дискомфорте, услышав новый стон. — Сильнее, — требует Чимин, и тот повинуется. Его бёдра работают в унисон с учащённым дыханием, каждое движение точное, яростное. Паку нравится эта неистовость — кажется, он открыл для себя новую страсть. Он стонет без стыда, подстёгивая Юнги, пока тот вколачивает его в пол душевой, наращивая темп. Погоня за пиком поглощает обоих. Теперь уже младший теряет контроль: слова срываются с дрожащих губ, призывая не останавливаться, пока собственное тело не начнёт рассыпаться от наслаждения. Когда волна оргазма спадает, они лежат, пытаясь отдышаться, прежде чем выбраться из душевой и обтереться. Кровать становится тихой гаванью, где тяжесть в мышцах и учащённый пульс напоминают о недавней буре. Адреналин сменяется усталостью, экстаз — чувствительностью. Дыхание выравнивается, но ни один не решается повернуть голову, уставившись в белый потолок. Осознание накрывает внезапно. — О чём думаешь? — выдыхает Чимин, нарушая тишину. Юнги молчит, словно игнорируя вопрос, но затем отвечает: — Не привык делить постель. — Мне уйти? — Нет. Тот кивает про себя, избегая взгляда. Он замирает, закрывает глаза, пытаясь совладать с потоком мыслей, прежде чем снова заговорить: — Могу я спросить… и получить честный ответ? Юнги хмыкает. — Пробуй. Не обещаю, что выйдет. Пауза затягивается. Юнги уже решает, что вопрос повис в воздухе, но Чимин вдруг произносит: — Почему ты так ненавидел меня сначала? Из-за того, что я вторгся в твоё пространство? Из-за моих предубеждений? Ты же полностью окружён такими, как я… но ненавидишь именно меня. — Ты правда не выносишь, когда тебя не любят, да? — В случае с тобой — особенно, — признаётся Чимин и резко обрывается, понимая, что сболтнул лишнего. Юнги с трудом подбирает слова: — Ты… пугаешь меня. — Что? — Поэтому ненавижу. — Чем я пугаю? Тот едва пожимает плечами. — Не знаю. Просто пугаешь. Чимин молчит, перебирая в памяти моменты, которые могли вызвать страх. Ничего не сходится. Внезапно смешок вырывается из его груди, перерастая в тихий хохот. — Я то ослепляю. То пугаю. Никто никогда не давал мне такой власти… Юнги фыркает, притворно-раздражённо: — Ты такой самоуверенный. — Нет. Просто ангел. Крылья пугают тех, кто боится высоты. Сон накатывает сразу, как только Пак закрывает глаза. Несколько минут тишины — и разговор окончен. Он рад истощению: усталость притупляет мысли, оставляя лишь пустоту. — Чимин? — Юнги нарушает тишину. — М-м? — Прости… — его шёпот едва слышен. Младший не отвечает, и Мин оборачивается, видя, что тот уже спит. Он снова повторяет про себя «прости», пытаясь понять, за что именно: за клуб Тэхёна, за секс, за ненависть? — Всё в порядке, — наконец бормочет Чимин, до конца погружаясь в сон. Юнги ждёт, прежде чем закрыть глаза, гадая, что ждёт завтра. Что изменится, когда они проснутся. Он не понимает своих чувств — это всегда пугало больше всего. Лёгкая тяжесть давит на грудь, насмешливо обволакивая, пока мысли блуждают впотьмах. С днём рождения, Юнги. Самый странный праздник в его жизни. Он смотрит на спящего Чимина, на приоткрытый рот, пытаясь расшифровать этот образ. Чимин всё ещё опасен. Но самое опасное — то, как он манит. От таких, как он, нужно бежать. Но Юнги уже знает: бежать он не станет..

__________

Солнце не разбудило. Сон, тяжёлый и беспробудный, словно свинцовое одеяло, не отступил даже с наступлением утра. Веки Юнги дрогнули лишь когда настойчивая вибрация телефона прорезала тишину. Он позволил свету медленно влиться в сознание, ощутил пульсирующую боль в висках, смирился с последствиями вчерашнего — и лишь спустя минуту тупого взгляда в узоры на подушке осознал: пространство рядом пустует. Чимина нет. Вероятно, ушёл. Юнги приподнялся на локтях, схватил телефон. Время на экране подсказало: тот покинул его несколько часов назад. Сейчас наверняка досыпает у себя. Или, быть может, уже наводит порядок в баре Тэхёна, пытаясь стереть следы прошедшей ночи. Голова раскалывалась, но он заставил себя подняться, опасаясь головокружения. Ступил в ванную, затем, с телефоном в руке, направился на кухню за водой. Взгляд скользнул по экрану — обеденное время, десятки пропущенных вызовов. Большинство от Хосока, пара от Чонгука, один от Сокджина. Отсутствие звонка Намджуна намекало: вероятно, тот был рядом с мужем. Пока он спал, наступил апокалипсис? В чате висело сообщение от Хосока со ссылкой. «Не выходи из дома» — лаконичный текст, лишённый объяснений. Юнги перешёл по сообщению. Перед глазами всплыла статья из назойливого таблоида, вечно охотящегося за сенсациями. Он перечитал заголовок трижды, прежде чем смысл слов пронзил сознание. Но фотография под ним не требовала расшифровки — размытые очертания, но достаточно узнаваемые. Стакан выскользнул из пальцев, грохнулся о столешницу, вода растеклась по полу. Юнги уставился в телефон без удивления — лишь с горькой усмешкой. — Сука… — прошипел он, уже мчась в спальню. Не тратя секунды на ответ Хосоку, натянул первую попавшуюся одежду и вылетел из квартиры, хлопнув дверью.

__________

Юнги не успевает пройти дальше вестибюля здания агентства, как Хосок встречает его у лестницы, ведущей к лифтам, с лицом, отражающим бессонную ночь, и позой, лишённой привычной энергии. Его глаза, обычно яркие, теперь воспалены и припухли. — Тебя тут быть не должно, — менеджер бросает тревожный взгляд по сторонам, понижая голос. — Ты зачем проигнорировал моё предупреждение? — Под моим домом толпились репортёры. Как я мог остаться? Чон кивает, сжимая переносицу. — Я звонил. Десятки раз. Юнги прячет глаза за тёмными линзами очков, но дрожь в пальцах выдаёт внутреннюю бурю. Он вцепляется в край куртки, пытаясь скрыть нервозность, однако каждое движение лишь подчёркивает напряжение. — Где он? — выдыхает он, перебивая тишину. Хосок озирается, убеждаясь, что вокруг никого нет, затем придвигается ближе. — В конференц-зале с советом директоров. Уже несколько часов, — голос менеджера дрогнул. — Это не шутки, Юнги. Они разбирают ситуацию. Тот отмахивается. — Статью уже удалили? Или готовим опровержение? Хосок колеблется, взгляд становится жалостливым. — Хён… — он делает паузу, подбирая слова. — Видео из бара Тэхёна, фото Чимина у твоего дома… Всё это уже не просто сплетни. — И что? — резкость в голосе Мина заставляет младшего поморщиться. — Не притворяйся. Ты знаешь, о чём статья. Все знают. Юнги в ярости проводит рукой по волосам, сминая пряди. В этот момент скрип лифта прерывает разговор. Двери открываются — и появляется Чимин. Его вид заставляет замереть. Широкие джинсы и мятая толстовка, бледное лицо, опущенные плечи. Он движется механически, опираясь на перила, будто каждое даётся через боль. Взгляд устремлён в никуда. Юнги ловит себя на мысли, что Пак выглядит хрупким, как стеклянная фигурка, готовая разбиться от прикосновения. — Чимин… — он перегораживает ему путь. Тот останавливается, медленно поднимая глаза. Взгляд пуст, будто сквозь Юнги он видит лишь пустоту. — Пойдём к машине, — пробует снова, сглотнув ком в горле. Чимин молча кивает. На подземной парковке, в салоне машины, тишина давит тяжелее слов. Юнги стискивает руль, Пак откидывается на сиденье, уставившись в потолок. Звонок телефона разрезает напряжённость. Чимин достаёт мобильник, бросает взгляд на экран и откладывает в сторону, отклоняя вызов. — Расскажи всё, — Юнги ломает молчание. Младший вдыхает, будто набираясь сил. — Репортёр дежурил у твоего дома. Снял, как я выхожу утром. Взъерошенный, в той же одежде… — голос срывается. — Статья собрала всё: видео из бара, эти фото. Намёки… очевидны. — И дирекция? — Юнги хмурится. — Бан Шихёк вызвал в кампанию. Фото — не домыслы. Их не опровергнуть. — Всего лишь фото… — начинает он, но Пак резко оборачивается. — Всего лишь?! — его голос взрывается гневом. — Моя карьера висит на волоске, а тебе всё равно? Я здесь, чтобы решать проблемы, а не создавать новые! Телефон снова звонит. Чимин яростно тыкает в экран, отбрасывая аппарат на панель. — Мы можем всё отрицать, — пытается Юнги, но звучит это неубедительно даже для него. — И что? — он сжимает кулаки. — СМИ уже рвут нас на части. Отрицания лишь подольют масла в огонь. Его дыхание сбивается, гнев сменяется отчаянием. Он откидывается на сиденье, закрывая лицо руками. Всё, чего он хочет — исчезнуть. Свернуться в тёмном углу, где не придётся встречать эти взгляды, слышать шёпот за спиной. Юнги молчит. Давление в груди нарастает — он понимает: его попытки преуменьшить ситуацию лишь ранят младшего глубже. Но слова застревают в горле, оставляя лишь тяжёлое молчание, в котором слышно, как тикают секунды. Чимин потирает глаза, уперев локти в колени, и тяжело вздыхает. Пак понимает, что обязан собраться и найти выход — он всегда так поступает, не позволяя обстоятельствам сломить себя. Но сегодня усталость давит на плечи особенно сильно. Он чувствует, как почва уходит из-под ног, а вокруг не за что ухватиться. Хуже всего осознание, что виной всему его собственные решения. Никто другой не ответственен за этот хаос — только он сам. — Какого хера там вообще был этот репортер? — бормочет Чимин, сжимая виски пальцами. В груди Юнги сжимается холодный ком. Вопрос повисает в воздухе, расширяясь до невыносимого напряжения. — Меня уволят. Взяли выходные на раздумья, но всё и так ясно, — горькая усмешка искривляет губы. — Хотя для некоторых это станет хорошей новостью. Мин резко вскидывает голову. Больше нет сил терпеть эту жалобную интонацию. — Хватит ныть! — его голос звучит резко, заставляя младшего вздрогнуть. — Нужно решение. Это, блять, твоя работа, так? Так найди его! Возможно, это не лучший способ поддержки, но Юнги и не планировал утешать. Да и способен ли он на это? Чимин выпрямляется, сжимая кулаки. Гнев прожигает его изнутри. — Ты, грёбаный ублюдок! — он тычет пальцем в чужую грудь. — Сам ищи своё решение! Твоей-то карьере ничего не грозит, ты ко всему привык! — Устроим новый скандал, чтобы затмить этот, — сквозь зубы бросает Юнги. Пак отшатывается, глаза расширяются от неверия. — Ты совсем спятил! — Что ты хочешь от меня услышать?! — в голосе старшего прорывается отчаяние. — Это и моя вина! Прикажешь избить кого-нибудь за агентством, чтобы все забыли о этом скандале? Чимин уже готов разразиться криком, но назойливый звонок телефона режет тишину. Он хватает аппарат, не отрывая горящего взгляда от Юнги. — Мама, ну что? — его тон резок, но через мгновение лицо искажает гримаса боли. Мин замечает, как у него дрожит нижняя губа. — Я же сказал — не приеду на эти дурацкие похороны! Всё?! — выкрикивает Чимин, багровея. Тишина в трубке обжигает громче криков. Юнги догадывается: даже мать шокирована этой вспышкой. — П-подожди… — внезапно голос смягчается, плечи бессильно опускаются. — Нет… Не плачь только, прошу. Сдавленные всхлипывания из динамика заставляют музыканта невольно отвести взгляд. Неожиданное чувство вины сковывает грудь — иррациональное, но неотступное. Будто пелена спала с глаз: теперь он видит мрачную тень, десятилетиями копившуюся за спиной Чимина, груз ошибок и обязательств, который тот тащит в одиночку. Юнги всегда считал его самовлюбленным эгоистом, плывущим по течению. Но сейчас, наблюдая, как тот пытается успокоить мать дрожащим шёпотом, он ощущает чужую усталость — ту, что годами грызёт изнутри, но никогда не вырывается наружу. — Не переживай… Прости, правда прости, я перезвоню... да, обязательно, — Чимин глухо облокачивается о спинку. Мин отворачивается, пытаясь осмыслить хаос мыслей: страх увольнения, давление медиа, неловкость от чужих слёз. Внезапный порыв заставляет его сделать необдуманный шаг — он выхватывает телефон из руки Чимина. — Алло? — произносит он, поднося аппарат к уху. Пак застывает с широко раскрытыми глазами. — Миссис Пак? Очень приятно с вами познакомиться, — Юнги намеренно смягчает голос. — Я Мин Юнги, друг вашего сына. Хочу извиниться — Чимин вёл себя резко из-за моей вины… Да, конечно, вы правы. Чимин застыл, не смея пошевелиться. Даже дыхание замерло в лёгких. Что за бредовая пьеса разыгрывается у него на глазах? Юнги кивает в такт невидимой речи в трубке, лицо непроницаемо. — Если позволите, я лично доставлю вашего сына сегодня же, — пауза. Его взгляд скользит по окаменевшему младшему. — О, он безумно рад! Просто слишком упрям, чтобы признать. Вы же знаете его характер — да, настоящий ребёнок, — уголок губ Мина дёргается в едва заметной усмешке. — Хорошо, мы выезжаем через час. Щелчок отключённого вызова грохочет в тишине салона громче грома. — Юнги… — Чимин хрипит, сжимая подлокотник. Воздух будто выкачан из его груди. — Это что, чёрт возьми, было? Мгновение спустя даже тот кажется слегка ошеломлённым собственным поступком. — Я… договорился о твоей поездке домой. — В Пусан. — В Пусан. — Четыре часа езды. — Меньше, если я сяду за руль, — бросает Юнги, запуская двигатель. Чимин издаёт надрывный смешок, граничащий с паникой. — Ты окончательно свихнулся?! — Есть варианты лучше? — он щёлкает ремнём безопасности. — Ты сам требовал решения. — Это не решение! Избегание! — Через три часа у твоего порога выстроятся журналисты. Через шесть руководство вынесет вердикт. Твой план — сидеть в четырёх стенах, глотая снотворное? — голос Юнги срывается, выдавая напряжение. Чимин резко отворачивается к окну. Пальцы вплетаются в волосы, сминая светлые пряди. Тишина, наступившая после ссоры, кажется гуще дыма. — Мы постоянно будем орать друг на друга? — Мин внезапно нарушает молчание, глядя на дорогу. Пак медленно выдыхает. — Похоже, это наш единственный способ общения. — Тогда включу музыку. — Юнги тянется к радио, краем глаза замечая, как собеседник машинально пристёгивается. — Хоть так снизим градус истерики.

__________

Дороги плывут перед его глазами размытыми мазками. Юнги не преувеличивал, называя свою манеру вождения коротким путём к цели — каждое резкое ускорение заставляет Чимина вцепляться в подлокотник, балансируя между приступом тошноты и благодарностью за то, что безумная скорость заглушает тревожные мысли. Они почти не разговаривают, ограничиваясь краткими репликами о том, куда надо повернуть или куда съехать. Пространство между ними заполняет фоновая музыка, перекрывая тяжёлое молчание. Лишь когда пейзаж за окном начинает мелькать медленнее, Чимин осознаёт неизбежность предстоящей встречи. Встреча мамы и Юнги. Мамы и Юнги. Он представляет, как через годы будет вспоминать этот абсурдный день с горьковатой усмешкой. Подготовка к столкновению двух миров требует больше сил, чем он готов отдать. Его жизнь всегда вращалась вокруг хрупкого равновесия с матерью — они вдвоём против несправедливости судьбы, связанные незримой нитью взаимного понимания и невысказанного стыда. Только он знает, как оградить её от внешних ударов, как смягчать острые углы её характера, как носить в груди тяжёлое сочувствие, смешанное с бессилием. Размышления прерывает скрип тормозов. Перед ними возникает комплекс потёртых квартир, чья унылая геометрия резко контрастирует с блестящим кузовом машины Юнги. На пустынных улицах лишь горстка детей коротает время у школьной остановки. Чимин, сжавшись на пассажирском сиденье, бормочет где лучше припарковаться. Его пальцы нервно переплетаются, а взгляд крадётся к профилю старшего в тщетной попытке прочесть мысли. Осуждает ли тот облупившиеся фасады? Узнаёт ли в них родной Дэгу? Или уже жалеет о спонтанном решении сопровождать его? Молчание Мина давит сильнее убогой реальности за окном. Подводя Юнги к двери своего детства — той самой, что хранит эхо смеха, ссор и одиноких ночей — Чимин лихорадочно соображает, стоит ли подготовить гостя к тесным комнатам, к маминым кулинарным экспериментам, всегда заканчивающимся заказом готовой еды. Но время ускользает, оставляя его один на один с дверным звонком под дрожащим пальцем. Дверь распахивается рывком, и на пороге возникает Пак Минджон. Чёрные кудряшки обрамляют круглые щёки, а лучики морщин у глаз — точная копия тех, что появляются у Чимина при смехе. Низкорослая, но стремительная, она бросается к сыну, обвивая его шею с завидной ловкостью. — Мой цыплёнок! Солнышко моё! — её голос звенит, как колокольчик, пока лицо утопает в складках свитера Пака. — Мам, ну хватит меня смущать, — он осторожно высвобождается, чувствуя, как жар стыда заливает уши. — Но это же традиция! — Минджон закидывает голову, смеясь, и замечает застывшего в дверях Юнги. — А Вы, должно быть, Мин Юнги-щи! — без предупреждения она повторяет манёвр, захватывая в объятия ошеломлённого парня. Тот замирает, опуская руки, что беспомощно повисают вдоль тела, и бросает Чимину немой крик о помощи. — Мама, ну нельзя же обнимать людей без спроса! — Чимин хватает её за плечи, немного оттягивая назад. Минджон отскакивает, смущённо прикрывая рот ладонью. — Прости, это привычка... — Всё в порядке, — выдавливает из себя Юнги, поправляя помятый рукав. — Значит, можно повторить? — Мама! — Пак хватает её за запястье, одёргивая, и жестом приглашает гостя внутрь. Интерьер квартиры обнажает скромность быта: потёртый линолеум, мебель с налётом восьмидесятых, крохотная кухня, где каждое блюдо пахло детством. Чимин ловит себя на мысли, как здесь, среди этих стен, дико смотрится Юнги — его дорогие часы, безупречный крой пальто, аура человека из другого измерения. — Простите за беспорядок, — женщина суетится, проводя ладонью по столу, смахивая невидимые соринки. — Чимин предупредил о визите, но я всё равно не успела подготовиться... — Мам, всё в порядке, — тот мягко перехватывает её руки, останавливая суетливые движения. — Давай просто закажем ттокпокки, как обычно. Юнги молча наблюдает за их взаимодействием. Чимин ловит его взгляд — в нём нет ни осуждения, ни насмешки, только тихое тёплое любопытство. Впервые за день напряжение в его плечах слегка ослабевает. Узкий коридор ведёт в компактную гостиную, совмещённую с миниатюрной кухней. Интерьер лишён декоративных изысков: каждая вещь здесь имеет практичное назначение. Потёртый диван, потоптанный коврик, трещинки на стенах — всё дышит историей, словно сама квартира стала хранителем их воспоминаний. — Юнги-щи, добро пожаловать в мой скромный дом! — Минджон вновь распахивает объятия, её глаза искрятся. — Чимин-и ни словом не обмолвился о тебе! — Я так и предполагал, — уголок губ Мина дрогнул в полуулыбке. — Интересно, что бы он вообще мог рассказать? Хозяйка скрещивает руки на груди, изучающе щурясь. — Вы не похож на типаж, который нравится моему малышу. — Мама! — Чимин аж подпрыгивает на месте. — А что, вы вместе? — она заискивающе наклоняется вперёд. — Нет! — голоса сливаются в унисон. — Фу, даже мысли такой нет! — Чимин продолжает, сморщившись. Минджон на секунду замирает, затем рассыпается в смехе. — Какие вы грубияны! Давайте хоть чаем вас угощу? Не дожидаясь ответа, она исчезает на кухне. Пак, тяжело вздохнув, следует за ней. Юнги остаётся в гостиной, невольно ощущая себя чужим в этом пространстве. Его взгляд скользит по толстым стенам, дивану на двоих, пока не останавливается на углу. — У вас... пианино? — он произносит медленно, словно проверяя реальность. Чимин возвращается и следует за его взглядом. В углу, под слоем пыли, стоит вертикальное пианино с потёртой коричневой отделкой — полная противоположность глянцевым инструментам из мира Мина. — Да, — Пак пожимает плечами. — Давно никто не играл. Просто как часть интерьера, наверное. — Пианино не держат ради мебели, — Юнги хмурится. — Я играла раньше, — внезапно раздаётся голос Минджон, возникшей за их спинами. — Очень давно. До рождения Чимина. — Что? — он округляет глаза. — Ты никогда не говорила... — Не о чем рассказывать, — она машет рукой. — Садитесь! Хочу всё узнать до прихода мистера Квона! — Мам, ты серьёзно позвала сюда этого гробовщика? — голос Пака дрожит от ужаса. — Он мой друг! — Минджон укоризненно складывает губы. — А когда узнал о твоём приезде, сам напросился. — Но Юнги здесь! — Чимин жестом указывает на гостя. — Тем веселее! — она беззаботно улыбается, принимаясь кипятить воду. Младший в отчаянии смотрит на Мина, но тот сохраняет невозмутимость. Сложно понять, сожалеет ли он о своём решении или принимает абсурдность ситуации как данность. — Ну и как вы познакомились? — миссис Пак опирается о столешницу, блестяще игнорируя напряжение. — Мы не... — Я на него работаю, — перебивает Чимин. — Он рэп-звезда. Музыкант. — Ага, — Минджон пристально смотрит на Юнги. — И в чём Ваша проблема? Долги? Азартные игры? — Проблем нет, — тот пожимает плечами. — Если мой сын говорит, что есть — значит, есть, — она поднимает палец, и в этом жесте внезапно проступает сходство с Чимином. — Вы переоцениваете его. — А Вы недооцениваете, — парирует женщина, и в её голосе впервые звучит стальная нотка. В воздухе повисло напряжение — именно того, чего Чимин опасался сильнее всего. Нервно проводя ладонью по щеке, он сдерживает покашливание. — Мам… — А что? — та резко поворачивается к нему. — Мой сын — самый умный человек из всех, кого я знаю, и окружающие обязаны это признать. Юнги не ожидал, что эти слова затронут его так глубоко. Он пытается найти саркастичный или язвительный ответ, но понимает, что не в силах сформулировать. Дело не в уважении к пожилой женщине, а в том, как её фраза отзывается эхом из его собственного прошлого. Её гордость смешивается с воспоминаниями о материнских упрёках: о том, как его называли никчёмным, бесперспективным, как советовали молчать и довольствоваться склейкой картонных коробок. Он не завидует — приёмная мать Сокджина была добрейшим человеком — но наблюдать за материнской любовью, даже направленной не к нему, всё равно приятно. Юнги готов ответить резкостью, однако, открыв рот, замирает в немой растерянности. Тишину разрывает бульканье кипящей воды, и оба парня невольно испытывают облегчение от этого вмешательства. — Так что произошло? — внезапно спрашивает Минджон, пристально глядя на сына. — Почему вы здесь? — Разве я не могу просто навестить родную мать? — парирует тот, стараясь сохранить лёгкость в голосе. Женщина усмехается: — Тысячу раз за последние месяцы я звала тебя, и ты тысячу раз отнекивался. А теперь являешься с другом, который, как я понимаю, твой работодатель? Чимин невольно сжимает кулаки. Он вновь забыл, насколько проницательна его мать, и теперь мысль о новых объяснениях вызывает тяжесть в желудке. — Это я виноват, — тихо, но чётко произносит Юнги. — Похоже, в последнее время я перегрузил его работой. Пак резко оборачивается, его глаза расширяются от удивления. Неужели Юнги прикрывает его? Лжёт, чтобы спасти от неловкости? — Юнги… Можно так обращаться? Не люблю церемоний, — голос Минджон смягчается, наполняясь искренней теплотой. — Спасибо, что привёз его. Рада видеть тебя в нашем доме, — её взгляд внезапно оживляется. — Завтра сходим в парк Хэундэ Блулайн! Уверена, ты там не бывал! Юнги отрицательно качает головой. — Разве завтра у тебя не встреча с госпожой Но? — перебивает Чимин, хмурясь. — Суббота же… Миссис Пак опускает глаза, едва заметно пожимая плечами. — Завтра ярмарка, — поясняет она сдержанно. — Ах, точно… — он закусывает губу, будто вспомнив что-то неприятное. Чёрт. Ярмарка. Юнги молча наблюдает за ними, делая глоток чая. Он чувствует, что невольно задел чью-то больную тему. — Может, всё-таки сходим? — осторожно предлагает Чимин, хотя по тону ясно — ответ предрешён. — Покажем Юнги что там и как. Минджон резко выпрямляется: — Не хочу. — Боишься, что старухи начнут из-за нас сплетничать? — он поднимает бровь, но в голосе нет насмешки. — Они и так треплются без умолку. Чимин вздыхает, давно знакомый с таким сценарием: — Тебя опять кто-то донимал? — Всё как всегда, — она отводит взгляд, и внезапно её взрослая уверенность сменяется детской уязвимостью. — «Минджон так не поступает», «Минджон должна знать своё место», «Минджон водится с гробовщиком»… — она горько усмехается, пародируя деревенские пересуды. — Не хочу туда. — Не переживай, — Чимин мягко кладёт руку ей на плечо, и его улыбка становится нежной, почти защищающей. — Ты права. Мы и без ярмарки найдём, чем заняться, — женщина медленно поднимает глаза, и тень грусти растворяется в её привычной теплоте. Этот внезапный переход от слёз к улыбке заставляет Юнги задуматься: как часто Паку приходится подстраиваться под эти перемены? — Решай сама, — добавляет он. — Мне всё равно, лишь бы тебе было хорошо. Его голос звучит покорно, но в глубине взгляда мелькает усталость — словно он произносит эти слова не впервые. — Мне так жаль, Чимин-и, — голос Минджон дрожит. — Почему? — он наклоняется чуть ближе, стараясь поймать её взгляд. Женщина моргает, сдерживая слёзы, затем резко выдыхает, растягивая губы в широкой улыбке. Но тень тревоги продолжает лежать в уголках её глаз. — Потому что вечно заставляю тебя переживать. — Неправда, — Чимин мягко качает головой. — Ты всегда умела меня отвлечь. Юнги молча наблюдает за ними, и странное тепло сжимает ему грудь. Это не жалость — скорее, невольное уважение. Он никогда прежде не восхищался чьей-то мягкостью, но сейчас ловит себя на этой мысли. — Мне действительно хочется увидеть Пусан, — неожиданно нарушает он тишину, обращая на себя взгляды обоих. — Готов принять любое ваше предложение. Младший кивает, изучая его долгим взглядом. Обычная строгость в его чертах смягчается. Молчание между ними становится густым, почти осязаемым, пока Минджон не прерывает его нарочитым покашливанием. — Ты мне нравишься, Юнги. — Многие так говорят, — он делает глоток чая, стараясь сохранить равнодушный тон. — Даже мой сын? На этот раз Мин давится напитком, едва сдерживая кашель. Чимин не спешит останавливать мать — вместо этого уголки его губ дрожат от сдерживаемого смеха. — Скажем так, — Юнги вытирает ладонью подбородок, — я радуюсь, когда он положительно оценивает мою работу. — Ты же музыкант? — женщина опирается локтями о стол, полностью переключая внимание на гостя. — Какую музыку пишешь? Чимин фыркает, закатывая глаза. Харизма матери, кажется, не знает границ — её заинтересованность напоминает ему внезапные увлечения Тэхёна. Тэхён. Мысль будто обжигает. Чимин вспоминает десяток пропущенных звонков и чувствует укол вины. Он не отвечал с самого утра, слишком погружённый в собственные тревоги, чтобы вспомнить о лучшем друге. С тяжёлым вздохом он достаёт телефон. — Извините, — встаёт он, отодвигая стул. — Мне нужно позвонить Тэ. Вернусь через минуту. Уходя, он улавливает вопрос матери, обращённый к Мину: — Хочешь посмотреть на пианино поближе? Ответ тонет в шагах по коридору. Чимин останавливается между дверью в ванную и своей бывшей спальней, набирая номер. Тэхён поднимает трубку после первого же гудка. — Минни! — в его голосе слышится смесь паники и облегчения. — Ты в порядке? Я звонил сто раз! — Всё хорошо, Тэ, — он прислоняется к стене, закрывая глаза. — Чонгук прислал статью… Я видел фото… — Я в Пусане, — вырывается у него, и он сам поражается собственной откровенности. Пауза на другом конце провода становится гуще. — С тётушкой? — И с Юнги. — С Юн-что?! — визгливый вопль заставляет Чимина отодвинуть телефон от уха. — Это долгая история, — он проводит рукой по лицу, чувствуя, как наваливается усталость. — Он взял тебя в заложники? Моргни, чтобы ответить «да», — прозвучал в трубке голос Тэхёна, наполненный неестественной серьёзностью. Чимин невольно осмотрел пустую комнату, прежде чем фыркнуть в ответ: — Тэ, ты дурак? Это же телефонный звонок! Откуда ты вообще поймёшь, что я моргнул? — Тогда скажи «кимчи»! — парировал тот, и Пак почувствовал, как углы губ предательски дрогнули. Привычная абсурдность друга размывала границы тревоги. — Да не взяли меня в заложники. Скорее наоборот, — пробормотал он, крадучись к дверному проёму. В соседней комнате его мать оживлённо жестикулировала, сидя рядом с Юнги на бархатной банкетке. — Удивительно, как этому идиоту удалось очаровать даже мою маму, — добавил он тише, приглушая голос шуршанием шторы. — Не могу поверить, что ты действительно там с ним, — усмехнулся Тэхён, и Чимин уловил в его тоне едва слышный выдох облегчения. — Это уже граничит с сюрреализмом. Слова будто дёрнули за невидимую нить, возвращая к обрывочным воспоминаниям утренней статьи. Пак сжал телефон чуть ли не до хруста. — Ты читал тот текст? Пауза на другом конце провода растянулась, наполнившись статичным гулом. — Что ж... Я хотя бы рад, что мой совет ты воспринял буквально, — наконец выдавил Ким. — Это не смешно, — прошептал Чимин, ощущая, как жар охватывает шею и поднимается к вискам. — И всё же ты прав. Разве не слышишь, как я понизил голос на октаву, чтобы выразить беспокойство? — игриво парировал друг, заставляя старшего подавить смешок. — Но знаешь, что тревожит больше? То, что ты до сих пор не сказал, стоило ли оно того. Сердце Чимина совершило странный прыжок, пытаясь вырваться из грудной клетки. Он уже открыл рот, готовый выпалить саркастичное «спасибо за заботу», но внезапная догадка перекрыла слова. — Погоди-ка, — резко прервал он. — Ты сказал, что статью отправил тебе Чонгук? — тишина в трубке сгустилась. — Тэхён? — настойчиво повторил он, впиваясь взглядом в узор на обоях. — Ты ослышался, — прозвучало слишком поспешно. — О, нет-нет. Я прекрасно расслышал. Откуда у тебя вообще его номер? — его голос дрогнул, пальцы непроизвольно сжали край стола. — Ты же не нарушал закон? Если ты... — Ничего я не нарушал! — взорвался Тэхён, но фальцет выдал его с головой. — Ты что-то скрываешь! — Да разве я... — Да! — Ладно, мне пора! — поспешно бросил Ким. — Главное, что ты в порядке. Развлекайся со своим «приятелем»! — Он не… — начал Чимин, но в ответ зазвучали короткие гудки. Он ещё минуту бормотал проклятия, нервно теребя манжет рубашки, прежде чем вернуться в гостиную. Остановившись в дверном проёме, он замер, заворожённый неожиданным дуэтом. Его мать и Юнги сидели за пианино, их силуэты сливались в полумраке. Пальцы Мина выстукивали робкие аккорды, постепенно набирая уверенность, пока Минджон не присоединилась к импровизации. Её руки, десятилетиями избегавшие клавиш, теперь двигались с грацией молодости, переплетаясь с мелодией Юнги. Музыка вилась спиралью — то взлетая пронзительными нотами тоски, то опускаясь до убаюкивающих басов. Две мелодии спорили, искали точки соприкосновения, пока не слились в гармонии, замедляясь к финалу, словно уступая дорогу тишине. Чимин не понимал нотных сложностей, но чувствовал, как звуки проникают под кожу, шепча о чём-то неуловимо важном. В глазах выступили слёзы — не от печали, а от щемящего чувства, где смешались благодарность и трепет. Когда последний аккорд растаял, Минджон обернулась, улыбнувшись. — Чимин-и, может, сходим завтра на ярмарку? — спросила она буднично, смахивая софоринку с клавиатуры. Чимин кивнул, сглатывая комок в горле. В этом молчаливом согласии крылось больше доверия, чем в часах разговоров.

__________

Ближе к вечеру появляется мистер Квон — высокий, худощавый мужчина в чёрной шляпе, с резкими чертами лица и ярко выраженным носом. Он будто воплощает саму смерть, и Чимину приходится толкать Юнги локтем, чтобы тот не расхохотался или не отпустил очередную колкость. Хотя мать настаивает приготовить ужин, Пак отказывается, не желая подвергать Юнги кулинарным экспериментам. В итоге, заказывают холодную лапшу и традиционный пусанский суп из свинины. Вечер проходит спокойно, вопреки абсурдности ситуации. Если бы Чимин задумался, где он оказался — в родном Пусане, с матерью, Юнги и приветливым гробовщиком — это показалось бы гротескным анекдотом. Но он не анализирует. Не вспоминает о грядущем скандале в Сеуле, не листает соцсети. Предпочитает отсечь всё, что выходит за рамки текущего момента, ведь сейчас это важнее. Взгляд его периодически скользит по Юнги. Тот остаётся сдержанным, держится чуть в стороне, но внимательно слушает рассказы Минджон и мистера Квона. Не перебивает, не иронизирует, даже когда повод напрашивается сам. Женщина, как всегда, говорит о смерти, о подготовке к «самым прекрасным похоронам» — ведь жизнь непредсказуема. Юнги кивает, изредка вставляя нейтральные реплики, но никогда не переча. Чимин теряется в догадках. Каждый поступок Мина с самого утра становится неожиданностью, но непонятно — то ли это добрый знак, то ли скрытая угроза. Он не знает, как реагировать, если ненависть тает, оставляя пустоту. Когда они ложатся в старой комнате Чимина — гостевой здесь нет, а диван слишком узок — Юнги нарушает тишину: — О какой ярмарке говорила твоя мама? Пак ворочается на матрасе, пытаясь устроиться удобнее, прежде чем ответить: — Традиционный фестиваль в деревне Гамчхон. Местные показывают представления, готовят угощения, разыгрывают городские легенды. — И почему он так тревожит её? — звучит тише. Чимин стискивает зубы, пока боль не проясняет сознание. На миг он снова двенадцатилетний мальчик, видящий, как мать рыдает в толпе, выкрикивая имя отца. Фейерверки рвут небо, музыка гремит, а ему страшно. Страшно от её боли. Затем настоящее возвращается, и он снова обретает контроль, выстроенный годами. Он сильнее. Больше не боится. — Потому что тогда нас бросил отец. — Юнги молча смотрит на него в темноте. Этот взгляд Чимин уже изучил — он означает, что вопросов не последует. Но теперь воспоминания не жгут. — Мама всегда была... особенной. Но после его ухода совсем сломалась, — слова едва слышны, и старшему приходится наклониться ближе. — отвернулась от друзей, стала замкнутой. — Поэтому над тобой издевались в школе? — Пустяки, — он пожимает плечами. — Насмешки из-за её странностей. Ничего серьёзного. — Ты хотел её исправить, — констатирует Юнги. Сердце Чимина замирает. Он кусает губу и кивает: — Не смог. Она разбилась, а я лишь наблюдал. Мин будто видит его насквозь. Даже в темноте, где черты лица расплываются, он вдруг понимает суть младшего — все ошибки, все верные догадки. — О чём думаешь? — нарушает тишину Чимин. — Мы уже третий раз спим в одной комнате. «И впервые не трахаемся», — мысль витает между ними, не требуя озвучивания. Её достаточно, чтобы Чимин сжался изнутри. Он предпочитает делать вид, что Мин не насмехается над ним — хотя бы эти выходные. — Спасибо за сегодня, — шепчет он, глядя в потолок. — Всё это... должно быть, тебя тоже выбило из колеи. Это ценно. — Ты всё ещё ненавидишь меня? Улыбка младшего растворяется в полумраке: — Ты ведь тоже меня ненавидишь. Юнги качает головой, усмехаясь: — Я ничего к тебе не чувствую. — Лжец. Ответа нет. Тишину нарушает лишь размеренное дыхание. — Она удивительная, понимаешь? — внезапно произносит Чимин. — Говорю не потому, что она моя мама. Просто... она другая. — Не другая, — поправляет Юнги. — Отличается от нас с тобой, но таких людей много. Расстройства настроения — не аномалия. Она не «другая» — просто живёт иначе. В лёгких застревает воздух. Слова бьют неожиданно, оставляя Пака беззащитным. Он не готов к такому. Юнги поворачивается на бок, зевая с преувеличенной небрежностью, будто давая тому время. Но перед тем, как закрыть глаза, добавляет: — И здесь нечего исправлять. Его голос тих, но твёрд. Чимин замирает, чувствуя, как последние осколки ненависти рассыпаются в прах.

__________

Деревня Гамчхон, которую Юнги так и не удосужился посетить за годы своих многочисленных путешествий, предстала перед ним в неожиданном свете. Извилистые улочки и пёстрые фасады, казавшиеся ему прежде наигранным прикрытием уныния, теперь мягко утопали в сумерках. Тёплые огни ярмарочных фонарей превращали пространство в таинственный лабиринт, где каждый поворот манил обещанием чуда. Чимин, не выпуская руки матери, вполголоса комментировал происходящее, стараясь отвлечь её от беспокойства. Юнги следовал за ними на почтительном расстоянии, сохраняя бдительность, но позволяя себе впитывать атмосферу: ароматы уличной еды, переливы традиционных мелодий, мерцание фонарей в такт музыке. — Мы обязаны угостить Юнги пусанскими макарунами! — внезапно воскликнула Минджон, резким движением притянув того к себе. Мин покорно принял эту материнскую опеку, ощутив странное сходство с давним воспоминанием — тем днём, когда его, совсем еще юного, впервые окружили назойливые журналисты. Позже Чимин упомянул, что они с матерью не бывали здесь годами. Теперь же, наблюдая за профилем женщины, озарённым праздничными огнями, Юнги заметил, как её обычно сдержанное лицо смягчилось редкой улыбкой. Они неспешно перемещались между рядами, дегустируя закуски, задерживаясь у импровизированных сцен, где артисты в ханбоках разыгрывали представления. Когда Чимин предложил отлучиться за макарунами из знаменитой пекарни, Юнги кивнул, погружённый в созерцание фрески — абстрактной летописи Пусана, где переплелись история и современность. Возвращение младшего с изящно украшенными сладостями совпало с нарастающим напряжением. Юнги, покраснев, отводил взгляд от Минджон, а та сохраняла ледяное спокойствие. — Всё в порядке? — Чимин мгновенно уловил диссонанс. — Да, — поспешно ответил Юнги. — Что происхо... — Минджон-а! — чужой голос прервал вопрос. К группе приблизилась высокая женщина в алой бейсболке, прикрывающей кудрявые волосы. Её выдающийся нос и сутулые плечи дополняли образ небрежной эксцентричности. — Неужели это ты? — писклявый голос звучал преувеличенно радостно. Рука Минджон судорожно сжала пальцы Юнги. — Добрый вечер, Мина, — ответила она с натянутой вежливостью. — Где ты пропадала? Сто лет тебя не видела! — Ты сама перестала звонить, — сухо парировала та. Мина игнорировала холодность, игриво растягивая слова: — Все думали, ты слишком занята... — её взгляд скользнул по окружающим с намёком, — Мистер Квон тоже тут? Чимин стиснул зубы, сдерживая ответ. Юнги почувствовал, как дрогнула рука Минджон. — Мы с сыном и его другом, — коротко бросила она. Мина наконец обратила внимание на молодых людей. — Чимин-а, как вырос! — фальшиво воскликнула она, затем обернулась: — Ханыль! Подойди сюда! Подошедший юноша, унаследовавший материнские резкие черты, лениво оглядел компанию. — Помнишь Минджон и её сына? — Ту сумасшедшую? — буркнул он, не скрывая скуки. Хлопок Мины по затылку сына прозвучал одновременно с возгласом Чимина: — Повтори, что ты сказал?! Только теперь Ханыль осознал оплошность. Его глаза округлились, словно у школьника, пойманного на списывании. Юнги инстинктивно шагнул вперёд, голос прозвучал спокойно, но со сталью: — Вижу, вежливость теперь не в моде. Все внезапно оборачиваются, устремляя взгляды на него. Особенно пристально наблюдают Мина и её сын, чьё раздражение от намёков рэпера написано на их лицах. Однако когда взгляд мальчика фокусируется на Юнги, кровь отливает от его щёк. Весёлая улыбка гаснет, пальцы судорожно сжимают край кофты, а дыхание становится прерывистым, словно он выброшенная на берег рыба. — Ты... ты... — ребёнок заикается, глаза расширяются до предела. Мин морщит лоб, пытаясь понять причину паники, но через мгновение его осеняет. Он тысячу раз видел этот взгляд — смесь благоговения и страха. Мальчик узнал его. — Ханыль, что происходит? — Мина хватает сына за плечо, но тот вырывается, продолжая тыкать пальцем в парня. — Мам, это же Мин Юнги! Женщина застывает с полуоткрытым ртом. Секундная пауза — и надменность растворяется в её чертах, сменяясь растерянностью. — Тот самый, чьи песни ты целыми днями слушаешь? Юнги чувствует, как воспоминания накатывают волной: смех за пианино, тёплые руки матери Чимина на его плечах, мелодия, которую они подбирали в четыре руки. Именно это заставляет его выпрямиться, бросив вызов ядовитым взглядам. — Именно так, — кивает он, намеренно замедляя речь. — Пришёл навестить Минджон-щи. — О Господи... — Мина алеет до кончиков ушей, беспомощно озираясь. — Дорогая, — обращается она к Минджон дрожащим голосом, — почему ты скрывала, что знакома со знаменитостью? Вдохновлённый возможностью съязвить, Юнги обнимает Минджон за плечи: — Она для меня как семья. Я сам попросил сохранить тайну — не хотел привлекать к ней внимание прессы. Та ловит его импульс. Её руки мягко опускаются на чужие ладони, лицо озаряется тёплой улыбкой: — Юнги-я всегда такой заботливый. Приехал с Чимином, чтобы старушке не было одиноко. Мина переводит взгляд между ними, краска стыда заливает её щёки. Кажется, она впервые замечает, как дрожат её собственные пальцы, сжимающие сумочку. — Но... и как вы познакомились? — звучит нервный вопрос. Улыбка Юнги застывает. Паника мелькает в глазах, но Минджон опережает его, сияя лукавством: — Юнги — парень моего Чимин-и. Воздух взрывается одновременным вздохом. Пак давится собственной слюной, а Юнги застывает с немым вопросом на лице. Мина и Ханыль замирают. — В-верно, — хрипит рэпер, подавляя кашель. — Но как?! — Мина вскидывается к сыну. — Ты знал? Тот быстро мотает головой. Чимин мысленно благодарит небеса, что те фото у подъезда Юнги еще не распространились так сильно. — Мы хранили это в секрете, — голос Пака звучит неестественно бодро, — но теперь готовы открыться. — Ох, это... чудно, — сквозь стиснутые зубы произносит Мина, и её пальцы судорожно впиваются в руку сына. Подросток растерянно оглядывается, переключая внимание: — Ты в порядке, мам? — Всё замечательно, — её смех звучит натянуто. Лицо женщины приобретает землистый оттенок, будто она вот-вот упадёт в обморок. — Честно говоря, я собиралась рассказать об этом, но ты не перестала приглашать меня на чаепития, — Минджон поднимает подбородок, и в её взгляде вспыхивает ледяное благородство. Чимин стискивает челюсти, но воздерживается от комментариев. — О, такое недоразумение! — Мина хватается за соломинку надежды, размахивая руками с преувеличенным драматизмом. — Этот глупый Хидо сказал, будто ты избегаешь нашего общества! — Вы ошиблись в своих выводах, — парирует Минджон, её голос звучит твёрдо. — Разумеется! — женщина поспешно кивает, указывая на беседку, где за столиками с фарфоровыми чашками смеётся группа людей. — Как насчёт того, чтобы присоединиться к нашему чаепитию? Чимин бросает взгляд на оживлённую компанию в павильоне. Гнев клокочет у него в груди, но глубже, под слоем ярости, шевелится горькая зависть — его мать заслуживала такой беззаботности долгие годы, но судьба упорно отказывала ей в этом праве. Мина тянет Минджон за рукав, щебеча с нарочитой восторженностью: — Ты просто обязана поделиться всеми новостями! Расскажешь, как поживаешь? Чимин внутренне сжимается, готовясь к привычному отпору. Однако, мать внезапно поворачивается к нему, и в её взгляде, обычно затянутом дымкой отстранённости, он замечает дрожащий огонёк надежды. Безмолвный вопрос читается в её молчании — просьба позволить себе притвориться, будто старые шрамы больше не болят, а колкие слова гостей потеряли силу ранить. Он медленно вдыхает, сдерживая порыв выкрикнуть накипевшую горечь. Комок ярости растворяется в горле, губы непроизвольно изгибаются в натянутой улыбке: — Иди. Мы рядом, — звучит его фраза сквозь напряжение, пока ногти впиваются в ладони. Минджон нежно касается губами его щеки, затем неожиданно обращается к Юнги. Её ладонь задерживается на его лице, тёплый жест, противоречащий годам взаимного недоверия: — Присмотри за ним. Юнги молча кивает, с трудом сглатывая внезапно подступивший ком к горлу, когда её пальцы теряют контакт с его кожей. Они следят, как женщину уводят к беседке, наполненной чужим смехом. Юнги резко ощущает тяжёлый взгляд на затылке. Повернувшись, он сталкивается с глазами Чимина, где подозрение смешано с едва уловимой мягкостью: — То грубиян, то внезапный принц. В чём дело? — Не каждое противоречие — обман, — парирует он, но Пак уже отводит взгляд, пряча лицо в танце теней от бумажных фонарей. Мерцающий свет выхватывает его профиль, на мгновение обнажая уязвимость — тонкую трещину в броне, годами выстраиваемой вокруг сердца. Юнги вздыхает, расправляя плечи. — Двойственность — моя вторая натура. Чимин фыркает, но в смехе слышится искренность. Вдалеке Минджон растворяется среди женщин её возраста за праздничным столом. — С ней всё будет хорошо? — Мин бросает взгляд в сторону беседки. — Услышим крики — узнаем. А пока... — юноша окидывает взглядом ряды с угощениями, затем задерживается на группе людей под белым навесом. — Сыграем? Юнги следует за его взглядом, замечая пары, склонившиеся над деревянными досками с чёрно-белыми камнями. — Го? Сейчас? Ты серьёзно? — А что? — Чимин пожимает плечами, уже двигаясь к столику. — Правила знаешь? Юнги с лёгким высокомерием указывает на свободное место. Он не мастер, но помнит бесконечные партии из детства, когда Сокджин пытался растопить его замкнутость за игрой в тишине старого дома. Пожилая хозяйка приносит соджу, любезно улыбаясь. Чимин благодарит кивком, концентрируясь на расставленных камнях. Юнги берёт чёрные, оставляя белые сопернику. Фоновые мелодии фестиваля сливаются с тишиной их противостояния. — Зачем ты это сделал? — Чимин не поднимает глаз, перемещая камень. — Помог маме. — Эта Мина — ебучая лицемерка. Не выношу таких. Юнги чувствует на себе изучающий взгляд. — А зачем привёз меня в Пусан? Тот перекатывает камень в пальцах, подбирая слова, будто каждый ход на доске требует отдельной стратегии. — Ты был на взводе. Решил увести подальше от камер и СМИ, чтобы ты не облажался. Чимин замирает, затем глухо смеётся: — Боялся, что проболтаюсь прессе о твоих секретах? Юнги пожимает плечами, хотя знает — причина глубже. Признаться в этом значило обнажить то, что годами прятал даже от себя. — Значит, не доверяешь, — заключает младший, ставя камешек с едва слышным стуком. — Не принимай на свой счёт. Доверие в наши дни — роскошь. Думаю, ты это понимаешь лучше многих, судя по твоей работе. Мысль осеняет его внезапно: Чимин выбрал эту профессию не случайно. Исправлять чужие ошибки — способ контролировать хаос, заменяя хрупкое доверие властью над несовершенством. Игра в безупречность вместо мучительной попытки верить. — Я бы всё равно никогда не предал тебя, — прозвучало тихо признание, повисшее в воздухе между ними. Юнги, не отрывая взгляда от игровой доски, лишь кивнул, и его пальцы рассеянно скользнули по подбородку, а взгляд продолжал анализировать расстановку фигур. — Я знаю. Чимин наблюдал за ним, пытаясь уловить хоть намёк на эмоции. — Не думал, что ты увлекаешься настольными играми, — заметил он, стараясь звучать нейтрально. — С тобой же играю, — парировал Юнги, делая очередной ход. — Это что, комплимент? — и тут же пожалел о необдуманности слов. Соберись, мысленно одёрнул он себя, ощущая, как по щекам разливается тепло. Уголок губ старшего дрогнул, образуя едва уловимую усмешку. — Ты всё ещё считаешь меня… как там ты обычно выражаешься? — он нарочито замедлил речь, поднимая взгляд. — Придурком? Ублюдком? — Ладно, ладно, я понял, — Пак поспешно опустил глаза к доске, сжимая в руке белую пешку. — И вообще, нет, — пробормотал он, чувствуя, как смущение сковывает горло. — Неужели мне удалось изменить мнение неподкупного грозы всея индустрии? — Юнги откинулся на спинку стула, и в его голосе зазвучали игривые нотки, от которых младший невольно съёжился. Тот резко передвинул фигуру, вклинив её между двумя чёрными. — Я больше ничего в тебе не понимаю, — выдохнул он, почти шёпотом, избегая встречи взглядом. Юнги молча наблюдал, как чужие пальцы дрожат над доской, затем небрежно взял свою пешку и поставил её в случайный сектор, подальше от основного столкновения. — Ты вообще умеешь играть? — Чимин нахмурился, изучая абсурдный ход. — даже не стараешься, — ответа не последовало. Юнги лишь поднял бровь, дожидаясь следующего действия. Шум ярмарочной толпы, смех и крики торговцев — всё это растворилось в тягостной тишине, нависшей между ними. Пак сглотнул, пытаясь вернуть контроль над диалогом. — Твоя песня с Ынсоком… — начал он неопределённо, делая вид, что сосредоточен на игре. — Когда она будет готова? — Не знаю, — Юнги передвинул фигуру, слегка смягчив тон. — Он хочет внести какие-то правки. Не то чтобы я был в восторге, но… это справедливо. Всё ещё есть время всё исправить. Ну, или испортить. Чимин прикусил губу, сдерживая улыбку. — Тебе плевать, — бросил он, прежде чем сделать ход. — По поводу чего? — Ты никогда не боялся потерять. Никогда не тревожился, что чего-то не хватит. — Время идёт, оно всё расставляет по местам. Стоит ли его бояться? — его голос прозвучал спокойно, почти философски. — Ты свободолюбивый, Юнги. — И это… хорошо? — в вопросе сквозила искренняя заинтересованность. Чимин подбросил жетон, ловя его ладонью. — Это просто факт. Мин рассмеялся, но в его глазах мелькнула тень сомнения. — Никогда не пойму: ты смеёшься надо мной или нет. — Честно? — Чимин наконец встретил его взгляд, и в его глазах не было и намёка на шутку. — Ни разу с момента нашей встречи, — Юнги замер, пытаясь прочесть скрытый смысл в этих словах. Пак же мягко улыбнулся: — Я ведь обещал помочь, верно? — Думаю, я выиграл, — неожиданно заявил старший, кивнув в сторону доски. — Что? — Чимин резко обернулся, анализируя позиции. Чёрные камни плотно окружили его белые фигуры, не оставляя пространства для манёвра. — Ты кто, чемпион что ли? — проворчал он, чувствуя, как жар стыда охватывает шею. — Я, вообще-то, мог закончить игру ещё три минуты назад, — Юнги скрестил руки на груди, — но решил не торопиться. — Очень великодушно с твоей стороны, — язвительно протянул Чимин, уже расставляя фигуры заново. — О чём вы говорили с мамой, пока меня не было? — внезапно спросил он, ловя мимолётное напряжение в плечах собеседника. — Ты выглядел растерянным. — Не помню. — Скажи, — потребовал он, хватая пешку и замирая в ожидании. — Нет. Что бы ни произошло, это явно потрясло Юнги до глубины души. Теперь же любопытство Чимина разгоралось с новой силой. — Перестань загадывать и просто скажи, — настойчиво потребовал Чимин, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Она просила помочь выбрать дерево для гроба? Так и меня тоже. Или… хочет, чтобы ты спел на её похоронах? — Чимин… Тот, не в силах сдержать нервный поток слов, продолжил, игнорируя чужое смущение: — Нет, должно быть, дело в чём-то постыдном, да-а-а? Ты выглядел ошарашенным. Боже, неужели она узнала о… — Она спросила, целовал ли я тебя когда-нибудь, — резко прервал его Юнги, заставив воздух вокруг сгуститься от напряжения. — Потому что она заметила, как ты неотрывно следишь за моими губами, — слова повисли в тишине. Чимин резко сомкнул губы, глаза широко раскрылись, выдав панику. Он резко отвернулся, уставившись на доску, будто узоры из линий и пешек могли спасти от невыносимой неловкости. Глаза слезились от напряжения, а в груди клокотало желание исчезнуть — навсегда, чтобы больше не встречать этого пронизывающего взгляда. Желудок свело от стыда. — Я не хотел ставить тебя в такое положение… — снова начал старший, но Чимин, собрав волю в кулак, перебил: — Ты не сделал ничего плохого. — Прости. — Не извиняйся. — Нет, я должен. Потому что снова выиграл. Взгляд Чимина скользнул вниз. Юнги был прав: его фигуры опять окружили белые камешки младшего.. Подняв глаза, Пак замер. Свет от мерцающих за спиной Мина гирлянд рисовал на его лице причудливые узоры — тени скользили по скулам, подчёркивая совершенство черт, смешиваясь с золотистым сиянием кожи. В этот миг, сердце Чимина предательски замерло, выдав то, что следовало бы похоронить в глубине души. Эти переливы света словно отражали его тайные желания, делая их осязаемыми. Признаться в этом — значило сыграть в опасную игру, где ставки были слишком высоки. Юнги больше не враг, но стать кем-то иным он тоже не мог. Чимин знал: между ними навсегда останется пропасть. Даже если он сам готов переступить через неё, старший никогда не посмотрит на него иначе. И тогда Чимин позволил себе единственную правду: Если суждено оставаться врагами, если ненависть неизбежна — пусть её причиной станет эта невыносимая жажда. Лишь такую ненависть он согласен принять.