Шестой

      Тэхён помнит ту ночь посекундно. Помнит каждый стон и прикосновение в тот самый последний день перед отправкой в часть. Он помнит жаркое дыхание в изгибе плеча, нетерпеливую пульсацию вены на запаховой железе и собственные мурашки, волнообразной лавиной покрывающие тело. Помнит, как жалобно, отчаянно скулил и просил такого же, как и он сам, альфу поставить ему метку. Временную, конечно, потому что в таком союзе она не продержалась бы больше месяца. Помнит этот взгляд глубоких угольных омутов, выражающий смятение и некую безнадёжность. Помнит слова Чонгука.       — Я сделаю это через год, если попросишь снова, но я не буду держать тебя, не стану заставлять ждать. Год, Тэ. Если мы всё ещё будем нужны друг другу, если ты не передумаешь насчёт наших неправильных отношений, если до конца поймёшь, что чувствуешь в первую очередь к себе.       Помнит свой надломленный голос.       — Но почему? Тебе сложно, что ли? Она ведь всё равно долго не продержится, ты и сам это знаешь. А я просто хочу твой феромон, хоть немного, хоть на время. Хочу просыпаться с ним на коже, вдыхать тебя, даже если это неправильно.       Помнит чужие непроницаемые глаза и безжизненный сухой ответ.       — Год, Тэ.       Тэхён помнит широкую спину альфы, короткий треск липучки на кроссовках, фиксирующей шнурки, и глухой звук двери, захлопнувшейся за ним.

***

      Их история началась полгода назад на шумной вечеринке в честь Дня Рождения, как впоследствии выяснилось, их общего знакомого Ким Сокджина. Чонгук был с ним близко знаком со времён университета, а Тэхён сталкивался по работе, поэтому неудивительно, что раньше пути ни разу не пересекались. В тот вечер в уютном камерном клубе каждый пришёл с омегой. Не со своим, просто так вышло. С Тэхёном оказался Вонхо, навязчиво вившийся вокруг на протяжении нескольких месяцев. Он не вызывал отвращения, скорее даже лёгкую заинтересованность, и в какой-то момент альфа даже всерьёз подумывал сдаться и попробовать. Чонгук появился с Сохуном, парнем из их общей студенческой компании, с которым связывали годы дружбы, общие тайны, немой флирт и взаимное, но так и не признанное влечение.       Примерно к середине вечера альфы, познакомившиеся буквально пару часов назад, уже сидели рядом, отстранённые от происходящего, увлечённые разговором. Забыли о тех, с кем пришли, как забывают об обязательном, когда встречают настоящее, а после и вовсе покинули праздник вдвоём, шаг за шагом растворяясь в ночном Сеуле. Говорили, молчали, смеялись, дошли до берега Ханган, где вместе встретили рассвет. В близости не было порывистого желания, оглушающей страсти, было нечто иное — тонкая, необъяснимая уверенность в том, что рядом находится кто-то, кого ты уже давно знаешь. Родственная душа, человек, с которым не нужно было договаривать до конца: фразы обрывались на полуслове, потому что продолжения не требовалось.       Постепенно встречи стали чаще. Повод не был нужен, достаточно было взгляда, короткого сообщения, случайного совпадения маршрутов. Вечера проходили спокойно: долгие разговоры, молчание, которое не напрягало, редкие прикосновения, от которых бросало в жар. Никаких признаний, никаких громких слов. Физическое напряжение нарастало. Только взгляды, руки, чуть дольше задержавшиеся на предплечье, едва слышный вздох, слишком близко сказанная фраза. Всё сдерживалось, укладывалось в рамки, не переходило порог.       Пока однажды всё не сорвалось. Поцелуй случился неожиданно, не вызванный моментом, не выстраданный. Просто вспышка, как короткое замыкание. Всё было спокойно, размеренно, почти обыденно, и вдруг губы столкнулись, дыхание сбилось, спина выгнулась, мышцы напряглись. Ни один не знал, кто начал. Никто не хотел останавливаться, но оба замерли.       — Что мы делаем? — Чонгук выглядел ошарашенным, дышал тяжело, взгляд не отрывался, снова и снова возвращаясь к губам.       — Не знаю, — не отводя глаз.       — Этого не должно было случиться, — оглянулся, словно искал кого-то, кто мог это увидеть, хотя находились одни в квартире Кима. — Мы даже... Мы же не…       — Не думали об этом? — почти беззвучно. — Тоже не думал, что так.       — Это неправильно.       — Знаю, — делает шаг назад, но зрительный контакт не обрывается. — Но почему тогда это… не вызывает отвращения?       После наступило молчание. Целую неделю не писали, не объяснялись, не пытались встретиться. Каждый переживал внутри по-своему, поодиночке. Один справлялся с происходящим при помощи хладнокровного анализа, другой застрял в глухом страхе. Разница заключалась в том, что Чонгук за эти семь дней прошёл все стадии от замешательства до признания, а Тэхён остался в самом начале, не в силах ни принять, ни отказаться.       Вторая неделя разбавилась разговорами в мессенджере, длинными сообщениями с подачи Чона. Текстом общаться было как-то легче, чем вслух, можно было перечитать излишне эмоциональные мысли, поправить и отправить уже взвешенные, сбалансированные доводы. Обоюдное притяжение отрицать было бессмысленно, как и желание постоянно находиться рядом. Спешить тоже никто не хотел, всё складывалось само — ровно, без давления. К концу второго семидневного срока альфы вновь стали видеться, держаться за руки и изредка радовать друг друга лёгкими поцелуями.       Неделя за неделей и поцелуи становились несдержаннее, касания более настойчивыми, а влюблённость постепенно захватывала необузданные сердца. Всё, что раньше сдерживалось нерешительностью и страхом, теперь просачивалось в движениях, в затяжных взглядах, в том, как один прикасался к другому без очевидного повода просто потому, что не мог иначе. Всё чаще задерживались в объятиях, не называя происходящее и не требуя определений.       Первая близость случилась спустя два месяца после знакомства, что не стало кульминацией, не принесло облегчения, не дало ни ясности, ни ожидаемого ощущения сближения. Всё оказалось гораздо сложнее. За недели жаркого петтинга, влажных поцелуев казалось, что сущности признали друг друга и готовы к следующему шагу. Но когда наступил момент, выяснилось, что признания оказалось недостаточно.       Альфа Чонгука инстинктивно стремился взять верх, подчинить, замкнуть связь на себе. Тэхёну было трудно это принять. Сопротивление шло не от головы и не от убеждений, а из самого тела, которое отказывалось уступить. Внутренний зверь не позволял приблизиться, скалился, рычал, отталкивал. Не чувствовал угрозы, но ощущал, как теряет контроль.       — Прекрати сейчас же, — ерепенится, отбрасывает упрямые руки, сжимающиеся на собственной заднице. — С чего вообще я должен прогибаться?       — Поддайся, Тэхён, иначе ни к чему не придём. Оба уже перегрелись от этих обжиманий. Пожалуйста, уступи, — поглаживает, не смущаясь громких раздражённых рыков. Для себя всё уже решил, подавит и возьмёт.       — Не могу!       — Сможешь, Тэ. Всё сможешь. Хочу тебя так сильно, что больше не выйдет сдерживаться. Пожалуйста…       Тэхён пытался договориться. С собой. С тем, что внутри, с телом, которое разрывалось между желанием и страхом, между доверием и инстинктом. Принять чужое доминирование означало признать собственное бессилие, и с этим было невыносимо сложно мириться. Попытка близости обернулась сопротивлением и болью. Завершилось всё злостью, не на Чонгука, а на себя, и тяжёлым оргазмом в вынужденной капитуляции, которая не принесла ни облегчения, ни покоя.       Следующая неделя прошла в молчании. Не было сообщений, не было встреч. В какой-то момент тишина уже перестала казаться чем-то исключительным, стала почти закономерной, привычной реакцией на всё, что в их странных, незавершённых отношениях не получалось назвать так, как есть. Ни один не знал, как снова подступиться. Ничего не произошло, но и этого оказалось достаточно, чтобы отступить.       Дальше стало немного проще. Если звериная суть продолжала противиться, то душа всё равно тянулась. Привязанность крепла, зависимость нарастала, и с каждым днём становилось очевиднее, что разлука причиняет больше боли, чем внутренняя борьба. Мужчинам было плохо друг без друга.       Со временем, постепенно, почти незаметно для самого себя, Тэхён начал уступать. Не от слабости, а от принятия. Сущность, до того сжатая в кольцо сопротивления, ослабла, прогнулась, перестала защищаться от того, что уже было неизбежным. Больше не воспринимал близость как угрозу, тело перестало отталкивать: появилась готовность чувствовать и принимать. Подчинение больше не казалось унизительным, стало формой доверия и связи. Секс изменился. Осталось только обоюдное движение навстречу. Теперь каждый акт касания нёс в себе подтверждение того, что отношения возможны.        — Чонгук…       — Ты такой прекрасный, Тэ. Невероятный. От этой выгнутой спины сердце захлёбывается, всё внутри сжимается от возбуждения, — клыки медленно проходятся по плечу, дрожь сдерживается из последних сил, движения становятся глубже.       Кажется, именно в тот момент у Тэхёна впервые возникло острое, отчётливое желание — быть помеченным вторым альфой.       Когда случился первый гон Чонгука, который провели вместе, всё внутри уже было стабильно. Тэхён смог принять свою позицию совершенно добровольно, спокойно, с готовностью и доверием отдал инициативу. Не чувствовал себя ущемлённым. Наоборот, в этом был какой-то порядок, какая-то новая логика, в которой не было отторжения.       Отношения развивались стремительно. Чувства крепли. Взаимопонимание становилось почти телепатическим. И в какой-то момент стало казаться, что правила, нормы, субгендерные установки, общественные постулаты и ожидания просто не существуют. Мир сужался до пространства, где были только они. Два человека, у которых, наконец, получилось найти друг друга.       Ровно до того момента, когда гон не настиг Тэхёна.       У каждого альфы природой предопределена своя роль: взять пару, доминировать, повязать. Но как быть в ситуации, когда остаёшься пассивным? Внутренняя сущность Тэхёна бесновалась, требовала власти над партнёром, жаждала прикусить загривок, вонзить клыки, утвердиться, довести до беспамятства, пока узел не закупорит семя внутри тела. Чонгук, напротив, был доминирующим. Альфа, сильный и привычный к власти, стремился к подчинению, но человеческая часть, зрелая и сдержанная, готова была уступить, готова была усмирить хищника ради другого, отказаться, отступить, не причинить боли.       Тэхён же не мог. Зверь не мог подмять под себя другого. Даже понимая разумом, что Чонгук усмирит своего альфу и позволит Киму принять власть над телом, не мог. Не мог взять, не мог подавить, признавая собственное поражение над более сильным экземпляром. Это сводило с ума, когда два человека могут договориться между собой, а их животное нутро — нет.       Провели гон вместе, бок о бок, пять мучительных длинных дней без единого проникновения, без возможности до конца слиться. Чонгук помогал, как мог: феромонами, руками, губами, ртом, но этого было недостаточно. К концу гона Тэхён, измождённый, истощённый, неудовлетворённый, лежал в тишине, не касаясь, не говоря ни слова. Что-то внутри связи дало трещину. И этот треск как будто бы слышался наяву.       Парни оставались вместе, проводили вечера после работы и почти все выходные. В их жизни по-прежнему присутствовали душевная близость, долгие разговоры, чувственный, внимательный секс, но, несмотря на это, ощущение безысходности, недосказанности и отсутствие реальной перспективы нависало, как дамоклов меч, над каждым моментом, когда были рядом.       К слову о будущем. Тэхёну оставалось всего ничего до отправки на обязательную армейскую службу. Чонгуку же поступило предложение, от которого невозможно было отказаться — годичная стажировка в Италии, где он, как талантливый и амбициозный повар, мог бы развить профессиональные навыки, обрести международный опыт и, вернувшись в Корею, приблизиться к своей мечте — открыть собственный ресторан итальянской кухни. Всё это означало только одно: долгую разлуку и полную неизвестность, нависшую над их и без того хрупким, ничем не подтверждённым будущим.       Отвратительное предвкушение неизвестности давило на виски и внутренности. Надо было произнести что-то вслух. Надо, но никто не решался начать. Снова молчание, снова суп из тяжёлых мыслей.       Разговор начался не сразу. Каждый из них понимал, что тема неизбежна, но говорить — значило признать: конец близко. И всё же ближе к ночи, под мягкий свет на кухне, под остывший чай и медленные движения рук, Тэхён выдохнул.       — Нам всё равно придётся расстаться. На время.       — Я знаю, — без попытки возразить. — У каждого сейчас свой путь.       — Мне кажется, мы должны договориться, — подбирая каждое слово. — Не списываться. Не искать. Не наблюдать за жизнью друг друга издалека. Ни писем, ни сообщений, ни звонков. Целый год. А потом… Тогда мы встретимся. В этот день. В этой квартире. И, возможно, всё станет понятнее.       Чонгук кивнул еле заметно и коротко, почти машинально, как соглашаются с чем-то, что уже давно приняли внутри, ещё до того, как было озвучено вслух. Согласился не потому, что хотел, а потому, что знал, что иначе будет хуже. Любая связь, любая попытка удержать, напомнить о себе, появиться в нужный или, наоборот, в неподходящий момент, станет уколом, будет тянуть за собой.       Это расставание и долгая пауза, по сути, нужны им обоим. В первую очередь для того, чтобы убедиться в том, что спустя большой промежуток времени их тела и души после своеобразной терапии полного вакуума будут по-прежнему тянуться друг к другу. Вполне ведь может произойти так, без влияния обоюдных феромонов, встреч и разговоров вуаль желания спадёт, и окажется, что настоящих чувств не было, а лишь дурман запретной связи и сильных ощущений.       — Поставь мне метку, Гук. Сегодня. Мне нужно.       — Я сделаю это через год, если попросишь снова, но я не буду держать тебя, не стану заставлять ждать. Год, Тэ. Если мы всё ещё будем нужны друг другу, если ты не передумаешь насчёт наших неправильных отношений, если до конца поймёшь, что чувствуешь в первую очередь к себе.       — Но почему? Тебе сложно, что ли? Она ведь всё равно долго не продержится, ты и сам это знаешь. А я просто хочу твой феромон, хоть немного, хоть на время. Хочу просыпаться с ним на коже, вдыхать тебя, даже если это неправильно.       — Год, Тэ.       Чонгук ушёл тогда, не оборачиваясь. Боялся, что стоит чуть дольше задержаться взглядом, и выдержка треснет, решение отправится на помойку, что неизбежно сделает всю текущую ситуацию в сотни раз труднее. Ушёл с разорванной на куски душой, со сдержанными слезами, которым не мог позволить пролиться, с воющим и беснующимся внутренним зверем, оставив своего человека с ещё более горящим от боли коктейлем из противоречивых чувств.       Ким побрил голову. Не испытал по этому поводу никаких настроений. Проводить себя пришлось самому. Только ближайшие родственники стояли рядом, как полагается, сдержанно, с неловкой заботой, перебивая друг друга словами поддержки. Все говорили одно: служба пролетит незаметно, быстро, легко. В этом Тэхён сомневался. Без второго альфы время распадалось на часы, где каждая минута ощущалась бесконечностью. И оказался прав. Дни тянулись мучительно. Стоило утром открыть глаза, ощутить холод стены, услышать под окнами рёв команды, сразу приходило знание: день начался и конца ему не видно. Подъём по сигналу, беглые банные процедуры, построение в затянутом дымкой воздухе плаца, сухой голос командира, одинаковые лица вокруг. Чуть позже учения, стрельбы, полигоны, тяжёлые сапоги, пыль под ногтями, оглохшие уши после залпа, оружие в руках, сначала одно, потом другое, гул отдачи в плечах, металлический привкус на губах. Порой казалось, что вся сущность превращается в функцию, в задачу, в механизм. Движения шли по накатанной. И всё это время он не писал. Не искал. Не нарушал договор.       Тэхён менялся постепенно, день за днём становясь крепче, мышцы наливались весом. Внутренний альфа сначала молчал, прислушивался, но со временем начал крепнуть, набирать силу, перестав прятаться и сомневаться, научился держать спину ровно, говорить твёрдо, принимать решения без рефлексии. Исчезла прежняя мягкость, растворилась зависимость, осталась уверенность в себе.       Год — это двенадцать месяцев и четыре сезона. Но цифра «четыре» играет ещё одну немаловажную роль в формировании этого периода. Год — это четыре гона. Четырежды по пять дней, когда тело и сознание выворачивает от желания оказаться рядом со своей парой, которой как раз рядом не будет. Двадцать дней личного, первоклассного ада, выбранного добровольно. Да, конечно, за окном не девятнадцатый век, и существуют эффективные препараты, способные искусственно воздействовать на разбушевавшуюся природу, но они не в силах подавить ту беспощадную тягу, которая поднимается изнутри, надрывно лезет откуда-то из глубины грудной клетки, где глупое безрассудное сердце стиснуто в капкане собственных сомнений и противоречий.       Так как гон у альф случался регулярно, примерно раз в три месяца, армейский устав учитывал эту биологическую цикличность. Каждому предоставлялся выбор: либо краткосрочное увольнение на трое суток с выездом за пределы части, либо приём концентрированных подавителей и изоляция в специальном помещении — небольшой звукоизолированной комнате, где можно было переждать, сбросить напряжение, справиться с инстинктом в одиночестве: без наблюдателей, без вмешательства, без чужого запаха. Официально такие комнаты назывались восстанавливающими, но сами солдаты между собой звали их просто «дрочильнями». Иначе не выходило: те, кто выбирал второй вариант, закрывались в одиночку, а потом по очереди лезли на стену.       Тэхён выходить за пределы части не желал. Его обуревал страх собственной слабости и неконтролируемых ошибок под влиянием беснующейся сущности. В первый предгон он проводил регулярный аутотренинг, талдыча себе под нос утром и вечером, что он альфа, мощный и уверенный в своих силах, он справится со сложным периодом. Не в первый раз же, всё-таки. И это действительно было правдой, Тэхён до знакомства с Чоном далеко не каждый гон проводил с омегами. Вполне себе мог закинуться подавителями и дрочить на жаркое порно или просто яркие фантазии в собственной голове. И в первый армейский гон Тэхён выбрал таблетки, уединение в «дрочильне» и собственную силу воли, как и правой руки.       Но он не учёл один фактор. А именно то, что когда он проводил гон в одного в прошлом, сердце не было занято кем-то, внутренняя сущность не была к кому-то привязана, а человеческая душа не рвалась к конкретному персонажу.       Хвала всем богам, что восстанавливающие комнаты были полностью звуконепроницаемыми, иначе вся часть слышала бы, как рядовой Ким скулил и плакал, терзая изнывающую от необходимой разрядки плоть мозолистыми пальцами, а грудная клетка рефлекторно ходила ходуном в попытке принять в себя столь необходимый запах родного имбиря. Но не получая его, зверь драл когтями рёбра, разрывал клыками жилы, отравлял ядом безумия кровь и постепенно лишал своего хозяина рассудка. Альфа пихал внутрь два, а порой и три вытянутых, цепких пальца прямо на узкой койке этой казённой «дрочильни», и, хвала богам, что в генной лотерее ему достались руки с длинными, проворными фалангами, способными дотянуться до простаты и нажать точно. С каждым движением подступал тяжёлый оргазм — единственный способ не стереть в мясо несчастный член. Подавители не помогали даже на одну десятую, зубы как будто бы крошились в пепел от того, как сильно Тэхён сжимал челюсти, кости хрустели от неестественного выгибания тела, зверь внутри, не находящий свою пару, всё выл. Выл и звал. Того, кто был нужен больше кислорода, больше живительной влаги, а может, и больше самой жизни.       Как Тэхён не умер к концу третьих суток, он сам не знал. Не ел, не пил, не спал. Не помнил, что делал, справлял ли нужду. Помнил только, что член не опадал ни после какой разрядки. Продолжал быть эрегированным, пульсирующим, болезненным и стёртым в кровь. Зверь уже не выл, а просто лежал, свернувшись обессиленным клубком, как и его хозяин. Внутри расцветала пустота, апатия и безысходность.       Когда за ним пришли, чтобы сопроводить на кровать в части и помочь прийти в себя, Ким не открывал глаз, а с губ слетало только хриплое и надломленное: «Чонгук, Чонгук...»       Дальше вновь подготовка, новая полоса выносливости, повышение из рядовых в капралы. Мелочь, но приятно, да и нагрузка выросла, а с ней и страх. Где-то на периферии сознания маячил силуэт повторения того самого гона, мозг подсовывал воспоминания, тело отзывалось мерзкой дрожью. Вероятность пройти через этот ад снова была слишком реальна. И потому каждый день начинался с одного — подготавливать себя заранее. Ничего умнее, чем старая добрая закалка, не придумал. Самовнушение, тренинг, повторять перед сном как мантру: выдержу, справлюсь, альфа, сильный, стабильный. Зал, турник, вес, груша, бег, пот до головокружения, ледяной душ после. Каждая капля в доказательство. Моральная сила шла рука об руку с физической, как броня.       Радовала только одна плюшка: раз не уходил в увольнительные во время гона, дни отпуска копились, система фиксировала каждый невостребованный выходной. И это грело. Осторожно, где-то под рёбрами теплилась надежда, что Чонгук не передумал, помнил, что встреча всё ещё возможна. Тогда да, тогда бы Тэхён сжёг все накопленные дни в один раз.       Повторный гон прошёл не менее ужасно, но уже без той слепой выжигающей растерянности. Было больно, мерзко, но морально проще. Теперь Тэхён знал, что будет, как поведёт себя тело, как будет выть зверь, как быстро перестанут помогать таблетки, как легко скатиться в истерику, если не зацепиться хоть за что-то. Стены «дрочильни» уже не пугали. Пугало другое — то, как легко привычным стало унижение, как спокойно пальцы открывали упаковку подавителей, как с тихим щелчком включался замок, как переставал чувствоваться мир, а потом как рука находила болезненный член.       Мир сужался до одного-единственного образа. Чонгук. В голове обрывки: линия шеи, пальцы, голос, этот запах — тёплый, пряный, едва уловимый — запах, без которого теперь не мог дышать. Чонгук. Яростно дрочил, впиваясь зубами в губы, вырывая воздух из лёгких, доводя себя. А он, Чонгук, как? С кем? Где? Тоже корчился от нехватки? Или нет? Нужен ли ему был запах нероли так же, как Тэхёну имбирь? Или обошёлся кем-то чужим, нейтральным, посторонним? Мысли сбивали ритм. Делали хуже. Не мог. Внутри поднималась агрессия. Зверь скулил, шипел, бился. Хотел Чонгука.       Кончал рывком с коротким всхлипом, с зажмуренными глазами, с телом, выгнувшимся в судороге. Сперма ударяла в живот, стекала по ладони. Альфа внутри не замолкал, но затих. Ненадолго. Знал, что это не про насыщение. Не то. Просто отсрочка. Просто имитация. Настоящая разрядка могла быть только с ним. Остальные дни держался стойко с налитыми красным глазами и стянутыми до боли губами. Тело стало ещё выносливее, несмотря на неистовый жар. Выдержка пришла вместе с болью от ожидания и одиночества.       Опять вытащили на койку спустя три дня, в этот раз полегче, восстановился довольно быстро. В армии вообще никому не давали провести полноценные пять дней цикла в изоляции. После трёх считали, что хватит, дальше общий режим догонит.       Двигался как надо, без сбоев, мышцы отзывались охотно, в голове стояла сухая тишина. И снова тренировки, снова подъём, строевая, полигоны, стрельбы, те же команды, тот же воздух. Всё шло по кругу, как в «Дне сурка», без отклонений и без перемен. День сливался с днём, память путала числа, лицо в зеркале становилось всё менее узнаваемым. Тэхён ловил себя на мысли, что задыхается не от усталости, а от одинаковости, от повторяющегося до омерзения сценария, где даже следующее начало гона предсказуемо.       Меж тем миновало полгода. Треть до увольнения со службы и половина до оговорённой встречи с Чоном. Изменилось ли что-то в Тэхёне за эти шесть месяцев? Определённо. Ослабли ли его чувства к Чонгуку? Ни на грамм. Дал ли он им название? Отнюдь.       Чтобы ускорить наступление вечера, когда прогремит команда «отбой», а уставшее тело мгновенно окажется на подзарядке, лишь голова коснётся подушки, Тэхён брался за любую предложенную деятельность. Свободное время проводил на турнике или небольшом спортзале, к которому был свободный доступ. С сослуживцами общался мало, ибо слушать про мягкие формы и текущие задницы омег, ждущих своих солдат на гражданке, не было никакого желания, а все разговоры непременно сводились именно к этой теме.       Положенные увольнительные не брал, в город не выезжал, копя драгоценные дни, как красивые камушки, найденные на морском берегу в детстве и бережно сложенные в шкатулку.       Чонгук.       Тот, кто маячил под закрытыми веками и на кадрах фотоплёнки чертогов разума.       Чонгук.       Тот, кто являлся во снах. Но всегда по-разному. Иногда вплетал свои нежные пальцы в коротко стриженные волосы Тэхёна и тепло улыбался. Иногда смотрел отстранённо, как на что-то ненужное. Иногда шептал о том, как жалеет, что не пометил на прощанье. А иногда говорил, что понял, насколько их связь неправильная и ненужная, что хочет связать свой путь с омегой и просит прощения за то, что было. Последние сны выматывали душу и ранили похлеще неопределённой реальности.       Чонгук.       Тот, кто не выходил из головы ни на минуту. Ни во время подъёма, ни во время приёма пищи, ни во время тренировок. А особенно во время принятия душа, когда до дрожи во всем теле хотелось прикрыть глаза, прикоснуться к себе внизу и представить ласкающую руку того самого необходимого альфы.       Третий гон маячил на горизонте, и Ким был относительно спокоен. Да, он знал, что его ждут очередные три-четыре дня ада, но также знал, что он справился с предыдущими, а второй оказался легче первого. И эта тенденция давала надежду на то, что третий будет ещё легче по принципу геометрической прогрессии.       Но он ошибся. Этот гон был иной. Внутренняя сущность окрепла за полгода, альфий стержень стал твёрже, как и мышцы на теле. И это дало своеобразный обратный эффект. Член требовал погрузить его в кого бы то ни было. Таблетки не работали от слова совсем, даже когда Ким превысил дозу в три раза, несмотря на риски побочных эффектов. Его скручивало в спиральные жгуты.       Чонгук.       Его образ стирался из головы, а желание втянуть в ноздри имбирь нивелировалось просто животной потребностью присунуть ствол в чью-нибудь горячую влажную узость.       Чонгук.       Тэхён взывал к остаткам самообладания в глубине души, чтобы очертания лица его альфы придали ему сил не сорваться в фатальное. Выходило плохо. И имя Чонгука на подкорке сменилось на Ю Сынхо. Местный шлюховатый омега, который подрабатывал на кухне. Которого по уставу здесь не должно быть в принципе, но все понимали, что некоторым альфам в гоне близость с омегой порой нужна в медицинских целях, чтобы не пострадать сильно физически и не потерять рассудок. А этот безумец любил иметь дело с неконтролирующими себя альфами, которые порой травмировали его до больничной койки. Но он возвращался и ловил кайф от того, что творили с ним снова и снова дикие, потерявшие себя в мороке гона солдаты.       Тэхён потянулся к телефону, чтобы позвонить командиру роты и попросить себе кратковременное свидание с Сынхо. Уже набрал номер, как его крупно затрясло всем телом, а глаза увлажнились. Он стиснул мобильный в руке с такой силой, что металл погнулся, а экран пошёл паутиной треснутого стекла. Широкий взмах, и аппарат полетел в стену, где встретил свою безвременную кончину.       Ким сел на пол и гулко выл в пустоту. Почти. Почти проебал всё, что мог. Чонгука, который так-то и не узнал бы о таком инциденте, выдержку, чувство собственного достоинства и что-то ещё такое, название чему уже вроде как было, но в слова складываться не хотело. Он рыдал навзрыд. Член болел так сильно, а под кожей зудело ещё невыносимее, как будто огненные змеи вились по венам, виски били многотонные молоты. Внутренний альфа вспарывал душу и пытался призвать к природной сущности и всё-таки трахнуть омежью дырку. Но Тэхён лишь стискивал зубы и через нечеловеческий крик выпускал свою боль и агонию. А потом отключился.       От последнего гона вновь отходил тяжело. Не в смысле физически, просто теперь осадок был другой. Прежние оборачивались истощением, но этот оставил внутри что-то ещё, почти непереносимое. Хотелось забыть, но не забывалось. Особенно то, что почти сорвался. Пульсировало на границе рёбер, свербело в плече, скреблось в грудной клетке. Чонгук стал не образом, не фигурой из воспоминания, а постоянной частью самого Тэхёна, такой же, как кровь или собственный запах.       Оставалось три месяца. Ровно. Счётчик в голове работал без сбоев, обнулялся каждое утро с новой отбивкой служебного расписания. И вместе с этим отсчётом росло понимание. Альфа внутри больше не метался, не ломался, не скулил, не выл от бессилия, просто смотрел, затаившись, и повторял: люблю, не хочу без него, жду.       Пара выходных выдалась неожиданно, но к накопленным дням её прибавить не разрешили. Распоряжение было однозначным, а спорить смысла не имело. Принял, промолчал, подписал выход, а внутри сработал странный щелчок. Хотелось вырваться. Город стал необходимостью. Нужно было снова ощутить себя живым. Без формы. Без режима. Чуть-чуть призрачной свободы.       На перроне стоял молча, на остановке сидел с закрытыми глазами, не слышал ни гомона людей, ни скрежета тормозов. Город пах выхлопом, горячим хлебом и кофе, улицы были непривычно яркими, воздух не армейским. Тэхён шагал медленно, будто разучился ходить сам без команды. Витрины демонстрировали широкие плечи, огромные руки, которых не было год назад. Смотрел на себя как на чужого и не чувствовал ни гордости, ни тревоги. Только холодное знание, что он изменился.       Белую майку купил в первом же магазине, долго примеряя. Почти такую же, как казённую, но более плотную и качественную. Натянул, когда вышел, остановился посмотреть в собственное отражение. Ткань обтягивала тело идеально, рельефно, как вторая кожа. Ключицы остро прорисовывались под хлопком, грудная клетка дышала размеренно. Лицо стало строже, тень под глазами глубже, шея толще. Не знал, понравится ли Чонгуку.       В тату-салон заглянул случайно. Просто шёл, поднял глаза, взгляд зацепился. Кольнуло — именно этого и не хватало. Прошёл внутрь бегло, будто мог передумать в последний момент, подошёл к стойке, не замедлив шага, и сразу выдал: «Fuck the rules, listen to your heart». Омега, по виду уже ничему не удивлявшийся, лишь слегка поднял брови и спокойно ответил: «Запись только через два месяца ближайшая». А Тэхёну и не нужно раньше. До начала отпуска все равно не сможет. Нужно лишь до того, как встретит чёрные глаза. До того, как утонет окончательно. Если увидит.       Сомнения были. Остались. Ждёт ли Чонгук. Помнит ли. Хочет ли того же. Готов ли сказать родителям, что не будет внуков, не будет правильного омеги, не будет семьи, как в журналах. Что будет только один неправильный, сложный, своенравный альфа, упрямый, отчаянный и преданный до последнего. Верил, или хотя бы учился верить, потому что если Чонгук не придёт, не напишет, не захочет, Тэхён выдержит; уже умеет, уже стал тем, кто может слушать сердце и идти за ним до конца.       Вернулся в часть, переоделся, сдал увольнительную, прошёлся до столовой, ел молча, быстро, не поднимая глаз, спешил догнать что-то ускользающее. Проверил расписание, отметился в журнале, встал в строй, будто и не выходил. Подъём, зарядка, плац, команды, караул. Внутри тихо горело нетерпение, хотелось вычёркивать дни на бумажном календаре, дотянуть наконец-то до конца. Повышение пришло буднично в одно утро, между объявлением нарядов и планом учений, короткая фраза, кивок, шаг вперёд. Принял, встал обратно, поднял подбородок выше, почувствовал, как плечи становятся шире.       Последние дни впивались под ногти. Осталось меньше недели, и чем ближе становилась эфемерная встреча, тем отчётливее поднималось внутри это чувство. Не радость, не волнение. Тревога. Любовь стала твёрдой, определённой. Не требовала больше подтверждений. Принимал её как факт, как постоянную величину. Не потому, что может, а потому, что не может иначе. Помнит ли? Придёт ли? Будет ли там, за закрытой дверью, на том самом диване, где впервые заснули вдвоём, вполголоса перебрасываясь фразами? Будет ли держать в руках чашку с чёрным кофе, который терпеть не мог Ким? Будет ли смеяться тихо, чуть опуская глаза, как раньше? Или диван окажется пустым? Или дверь не откроется вовсе?       И вот наступает тот самый день. День отпуска длиной в десять суток. Триста шестьдесят четыре с момента назначения встречи год назад. Завтра Ким должен будет постучать в дверь квартиры, которую когда-то снимал сам, из которой вышел, не обернувшись, Чонгук в их последний вечер вдвоём.       Сегодня у него конкретный план: сеанс на татуировку, заселение в отель на ночь, ускоренная адаптация к гражданскому пребыванию и настройка внутреннего состояния на любой дальнейший исход. А случиться может всё, что угодно, учитывая ощущаемый с позавчера предгон, что почти со стопроцентной вероятностью означает его начало примерно... тоже завтра. Чудесный день предвидится. Многообещающий.       Тату-салон встречает приглушённым светом, графичными рисунками на стенах и меланхоличным мастером по имени Мин Юнги. С местом расположения надписи определился давно, не думал даже. Прямо под левой грудью, поверх отбивающего ритм полого мышечного органа. Банально, ванильно? Возможно. Но символично до жути, лучше локализации и не придумаешь. Шрифт выбирает витиеватый, но легко читаемый. Язык — английский, цвет — безусловно чёрный.       Спустя час любуется в зеркало проделанной работой мастера и остаётся крайне доволен результатом. Вышло в точности так, как задумывалось. Получает гигиеническую плёнку на тело, оплачивает процедуру, благодарит Мина крепким рукопожатием и покидает салон.       На пути супермаркет, с целью купить любимый рамён, которого в армейском меню нет, пару-тройку банок светлого пива, по которому скучал последний год, но не больше, чтобы хорошо себя чувствовать утром, а также смазка и презервативы, чтобы завтра не думать о необходимом, когда гон затмит рассудок.       План приходит в исполнение без запинок, и последним пунктом следует посещение салона связи, где Тэхён покупает новый телефон, восстанавливает сим-карту.       Ближе к полуночи, лёжа в постели на белоснежных отельных простынях, осознание, насколько же неизбежен завтрашний день, посылает табун мерзких колючих мурашек по всему телу и липкий пот по спине. Он садится в кровати, включает свет и достаёт из белого пакета телефон. Вставляет сим-карту и настраивает мобильный. Много времени это не занимает, у Кима одна цель, хоть она и идёт вразрез изначальному обещанию. Но раз год уже прошёл, учитывая, что время перевалило за 00.00, то можно? Скачивает Инстаграм, логинится и сразу же заходит в профиль Чонгука.       Сердце бьётся раненой птицей. А после замедляется и по организму растекается тепло. Ни одно из общих фото не удалено, хоть они и дружеского формата, но всё равно. Всё равно! Они на месте. За прошедший год сделано ровно три публикации. Одной уже почти год. На этом фото альфа стоит в аэропорту Рима и воодушевляющая подпись: «Всё получится, верно?» О чём она? О стажировке или о них? В целом и то, и то неплохо. Далее следует фото спустя полгода. Чонгук стоит на кухне ресторана в форменной одежде, вид его очень уставший, он вымучено улыбается в объектив. Подпись гласит: «Середина пути. То, что трудно даётся, дорого ценится». И снова: о чём речь? Так хочется верить, что Чон вкладывал в свои слова мысли о Тэ. Ведь очень похоже, что это знаки. Знал ведь, что Ким может не удержаться и посмотреть соцсети. А третье фото выложено буквально три дня назад. Тахикардия затрудняет и так прерывистое дыхание. Это снова аэропорт. На этот раз родной, сеульский. Альфа как-то обеспокоенно смотрит в кружок камеры, смущённо улыбается, а подпись вовсе заставляет сердце Тэхёна сделать кульбит. «Наконец, дома. Этот год мне многое помог осмыслить и, надеюсь, не мне одному. Безумно соскучился по тебе, Корея!» Если бы не последнее слово, Тэхён бы завизжал, как маленькая глупая омежка. Но он не маленький, не глупый, не омежка и уверен, что под словом "Корея" имелось в виду совсем другое имя собственное.       Альфа убирает телефон и ставит его на зарядку, после чего долго катает на языке запомненные наизусть подписи к фотографиям. Убеждается в том, что они адресованы именно ему, и проваливается в рваный сон, который заведомо не принесёт отдыха. Но ему и не особо нужно. Отоспался в армии за год.       Просыпается утром, что уже само по себе хорошо. Чувствует странный подъём энергии, почти лёгкость, а потом вдруг накрывает жаром, тело можно выжимать. Ожидаемо. Сколько времени есть, пока не захлестнёт окончательно? Хочется провести этот гон иначе, совершенно иначе. Спускаясь с кровати, лениво плетётся к зеркалу, кивает отражению, подбадривая самого себя, и тут же направляется в ванную. Душ, мыльно-рыльное, потом даже одевается прилично. Джинсы, белая майка, что вчера плотно села по фигуре, сверху кожаная куртка. И правда, недурно. Даже ухмыляется. Понравится ли Чонгуку? Или это гон так искажает восприятие? Татуировка саднит, чешется под плёнкой, но внутри греет. Осталось идти только вперёд.       Хлопок двери, лифт, фойе отеля, в руках небольшая сумка с вещами. Волнение с нарастанием. Стоит только подумать о том, что ждёт за той самой дверью, и сердце сбивается с ритма. Хочется ускориться. Не медлить. Не думать. Такси вызывает через приложение, отстукивает ногой в такт ожиданию. Пять минут. Самые тяжёлые пять минут, когда от него ничего не зависит. Пальцы дрожат. Внутри всё сжимается от предвкушения. Он ждал. Тэхён в этом уверен, как никогда. Даже улыбается нервно.       Что если не откроет? Что если там никого? Что если передумал? А если ждёт, но не так? Обнимет? Оттолкнёт? Скажет, что скучал? Или что устал за этот год томиться в ожидании, где один имеет свою жизнь, а у другого и жизни-то нет, одно расписание армейское? Что не может, не хочет, не готов?       Садясь в такси, замечает в зеркале заднего вида, как улыбка медленно меркнет. Сжимает колено ладонью и дышит неровно. Всё вполне может быть. С чего вдруг настроился на то, что его примут любым и согласятся быть рядом? С новым Тэхёном. Кажется, альфа внутри с этим не согласен. Гон давит на эмоции, превращая салон в преисподнюю из концентрированных феромонов. Водитель хмурится, открывает окно, явно не наслаждаясь ароматом нероли с нотками тревоги, прибавляет скорость. Да, лучше бы до Чонгука доехать быстрее, пока не надумал себе лишнего. Смотрит на сумку, что покоится рядом. Всё взял. Готов ко всему.       Выходит из машины резко, не попрощавшись. Как невежливо. Как похуй. Дверь захлопывается где-то за спиной, шаг уже перешёл в рывок. Асфальт отзывается под подошвами, сердце колотится. Вбегает в подъезд, толкает дверь плечом, не дожидаясь, пока та откроется до конца. Кнопка лифта мигает тускло, игнорирует. Слишком долго. Ноги уже несут по лестнице, ступень за ступенью, две сразу, рука скользит по перилам. На площадке сбавляет шаг, почти спотыкается, проход к квартирам узкий и знакомый, глотка сжата, во рту пересохло, а в груди пожар. Глаза режет от света, но ищут, а кожа жаждет именно тех прикосновений, только тех рук. Останавливается перед дверью, еле переведя дыхание.       — Ну давай, Чонгук, будь тут…       Игнорирует звонок, стучит длинными пальцами по холодной металлической поверхности, только так можно передать, как внутри всё зовёт и просит открыть. Ничего не слышно. Ни шороха, ни движения с той стороны. И не услышал бы, даже если бы захотел — пульс слишком громкий. Сколько времени уже не открывает? Минуту? Больше? Не приехал?       Замок поворачивается с долгожданным звуком, и этот скрежет оказывается громче окружающего мира. Из груди вырывается стон, протяжный и сдавленный. Чёрные глаза появляются напротив почти неожиданно. К такому нельзя подготовиться заранее. Ни к глазам, ни к взгляду, ни к тому, чего ждал весь этот чёртов год.       — Тэ…       — Чонгук, — распахивает дверь до конца, набрасывается на шею, кидая куда-то сумку, которую до этого сжимал маниакально. — Я так рад тебя видеть! Боже, Чонгук, ты приехал!       Альфа дышит через раз, не понимая, откуда такой зверский напор.       Нероли атакует рецепторы, забивает всю душу, проникает глубже воздуха. Огромные мышцы сжимают шею, делают из Тэхёна воистину другого: массивного, подавляющего, почти незнакомого человека.       — Ничего себе, — только и успевает выдавить, прежде чем пальцы Кима сжимаются плотнее, перехватывают щеки, как будто боится, что тот исчезнет. — Вот это перемены...       — Я так соскучился, — улыбается, сам не веря, хотя по телу идёт дрожь от запаха имбиря, осевшего в лёгких чуть мягче, но не менее остро. — Боже, Чонгук...       — Я… тоже? — брови взлетают вверх. — Тэхён?       — Что? — губы растягивает в чём-то совершенно неземном, квадратном, как и радость, что теплится в груди. — Ты же согласен?       — На что согласен? — взгляд скользит по огромному альфе, который почти не напоминал его прежнего Кима. Чонгук, кажется, сам себя не понимает: от восхищения до внутреннего смятения. Вроде бы вот он, Тэхён, характер точно не изменился, вроде. Но внешность... другая. — Я до сих пор в шоке.       — Да, много чего случилось за этот год. И я бы сейчас столько на тебя вывалил всего того, что мечется в голове, от одного к другому, но... чёрт, Чонгук, у меня не совсем обычная ситуация. Гон. Да или нет? — облизывает губы нервно, пожирает взглядом, руками проходит по всё ещё узкой талии, цепляется за бёдра. — Ты мне очень нужен, Чонгук.       — Да. Конечно, да, странные вопросы. Я и приехал обратно только из-за тебя. Скучал. Я… вроде как люблю тебя, Тэхён. Раз уж мы встретились спустя год, тогда... да? Ты же тоже?       — Да! Да, Чонгук, конечно, да! — снова обнимает так крепко, что у альфы из груди вырывается хрип. Нельзя быть таким сильным. — Спасибо, что приехал, что даёшь нам этот шанс. Я тоже очень люблю тебя.       Тянется вперёд, мягко касается губ, проверяя, не сон ли это, не находится ли он где-то в гоне у себя за армейским забором. Чонгук такой тёплый, податливый, приоткрывает рот навстречу. В ответ хочется так же осторожно, нежно, с лёгким нажимом. Вбирает запах, едва касаясь языком нижней губы. Как же скучал. Безумно. Терпения хватает ещё на пару секунд. Потом сжимает лицо ладонями, захватывает жадно. Зубы едва не сталкиваются, язык врывается в рот Чона, слегка доминируя напором, вызывая недоумённый стон. И всё же ответа долго ждать не приходится: альфа подаётся ближе, пальцы хватают Тэхёна за куртку, едва не рвут от напора. Ким вжимает в ближайшую стену, выбивая весь воздух, чего Чонгук явно не ожидал, потому выдыхает на стоне.       — Танк, — приятное умозаключение. — Теперь будешь меня подавлять?       — Любить тебя буду, Чонгук, часто и много, — ухмыляется, но тут же торопится сцеловать эмоции на лице, которые жаждал увидеть. В первом гоне. Во втором. В третьем. Четвёртом. Пятом. На шестой получит всё, о чём даже было грех мечтать. — Как же я скучал по тебе…       — Как сопливо, Тэ-Тэ. Мне нравится, — ухмыляется Чон прямо в губы атакующему его альфе.       Сомнения остались в прошлом году. Полумрак комнаты, в которую вваливаются неуклюже, озаряется дополнительно алым светом глаз двух массивных альф, которые теряют себя в озвученных чувствах. Чонгука кроет неистово, как будто гон у него, а не у Кима. Не знал раньше, что возбудиться можно только от сгущающегося запаха чужих феромонов. Хотя чужих это уже совсем не их слово. Нероли идеально, до умопомрачения вкусно и правильно мешается с терпким имбирём. Чонгук, как дорвавшийся маньяк, лижет запаховую железу своего альфы, а на подкорке всплывает данное обещание о метке. Тэхён специально отклоняет шею вбок, предоставляя больше доступа для горячего языка. Улыбается. Тоже помнит, как забыть? Но сегодня ему будет этого мало. Усмехается своим мыслям.       — Что-то смешное вспомнил, Ким?       — Я помечу тебя сегодня, Чон. Не против?       — Как и я тебя. И знаешь, у меня только от этой мысли зудят клыки.       — А задний проход у тебя не зудит от желания быть заполненным мной?       — Я тебе что, омежка в течке? Айщ! — дёргается Чон от того, как его больно кусают в плечо.       — Не омежка, — зализывает укус, — и не в течке, — кусает за мочку уха, — но сегодня, — облизывает ушную раковину, — я буду брать тебя, и тебе это понравится, — хриплым шёпотом так, что всё тело Чонгука покрывается возбуждёнными мурашками.       Хрипит, пытаясь удержать остатки контроля, но он тает под языком, проходящим вдоль шеи, под пальцами, скользящими вниз по животу, что знают каждую нервную точку наизусть. Тэхён уже не держит себя, гон поднимается волной, запах нероли тяжелеет.       — Сними, — дёргает майку с Чонгука, даже не давая тому опомниться, — быстро.       Ткань едва не сгорает между пальцами. Грудь Чона обнажается мощная, соски сжимаются от потока воздуха. Тэхён облизывает один медленно, смотря в глаза снизу вверх, а затем резко прикусывает. Чонгук вздрагивает, сглатывает, подаётся назад, но руки Кима уже вцепились в талию.       — Ну куда же ты? Говорил, что скучал. Теперь штаны, хочу видеть тебя всего.       Чон стягивает джинсы и бельё в одно движение. Член выпрыгивает наружу налитый, тяжёлый. Узел уже чуть набух у основания. Тэхён тут же тянется рукой, обхватывает, медленно ведёт по стволу от головки к корню. Чонгук всхлипывает сдавленно, едва ли по-альфьи.       — От страха или от желания? — смотрит в глаза так, что яйца дёрнулись. — Век бы тобой любовался, но у нас, вроде как, планы.       — С твоих рук даже яд, — ухмыляется, закатывая глаза от надавливания на мошонку. — От языка бы тоже не отказался.       — Мой язык сейчас будет не там. Разворачивайся. На кровать, на колени.       И Чонгук повинуется. Идёт к кровати сначала медленно, проверяет, правда ли это происходит. Встаёт на четвереньки, оборачивается через плечо. Взгляд туманный, дыхание рваное. Задница напряжённо подана назад, вход чуть сжат, подрагивает, будто чувствует на себе взгляд. Тэхён встаёт сзади, плюёт в ладонь, раздвигает половинки, обнажая анус и начиная смазывать. Розовый, соблазнительный, идеальный вход. Влажный.       — Да ты даже готовился. Мне же не кажется? Да, Чонгук? Неужели знал, чем закончится? — проталкивает один палец, который входит совершенно свободно. — Ты меня сейчас знатно удивил.       — Если честно, такого я тоже не ожидал, — прикрывает глаза, выгибаясь сильнее. — Что придёт один солдат, который в армию вполне себе щуплым уходил, а теперь выглядит так, будто готов сломать пополам. Готовился я? Для такого быть готовым невозможно.       — Согласен, Чонгук-а, я сильно изменился. От тоски по тебе. Но сейчас, — вводит второй палец, чуть сгибает, пока альфа внизу от вторжения не ползёт вперёд. — Ты куда всё собираешься?       — Никуда, Тэ, но мне, как бы так сказать, немного страшно. Понимаешь?       — Прекрасно, Гук. Мне в первый раз было ой как страшно. И больно. Но сейчас есть существенная деталь, которая всё меняет. Сам догадаешься, какая?       — Ты меня любишь.       — Верно, солнце. Стой так, я за смазкой.       — В тумбочке флакон, — бросает Чон нервно, но ждать не хочется, прерываться тоже. — Давай только не будем начинать с этого? У тебя гон только пришёл, успеешь ещё меня выебать.       — Чего же ты хочешь сейчас?       — Честно? Аж зудит, как хочу увидеть тебя полностью голым и отсосать.       — Как скажешь. Но сначала один вопрос. Один, Гу. И просто ответ. Без обид, заморочек и прочих заскоков, идёт? Никаких обид, повторю.       — Спрашивай уже. Но ответ — «нет». Никого не было. Даже в мыслях.       — Спасибо. Обо мне сам понимаешь.       — Я даже и не думал о таком, не сомневался. И вообще, я, наверное, слегка ебанько или просто непроходимый романтик, но я как будто чувствовал тебя этот год. Твои сомнения, боль, а после огромные чувства.       — Так и было, солнце. Всё именно так.       Тэхён встаёт возле кровати и снимает сначала джинсы, потом нижнее бельё, носки. А после медленно тянет вверх майку, обнажая крепкий пресс, умопомрачительные косые мышцы живота, узкую талию, почти такую же, как у его альфы, проступающие рёбра, грудные мышцы, способные одним видом поставить на колени, и пикантную, но чересчур важную деталь. Чонгук неплохо владеет английским, поэтому сразу понимает суть надписи под плёнкой, переворачивается и садится на кровати.       — Тэ...       — Люблю.       Чонгук буквально стекает с кровати на пол. Краем глаза замечает в узком зеркале на шкафу, как в отражении два обнажённых крупногабаритных альфы стоят друг напротив друга. Один в полный рост, другой перед ним на коленях. И, чёрт возьми, ему нравится свой вид в столь неудобной позиции. Чон старается дышать поверхностно, потому что комнату постепенно заполняет удушающий феромон Тэхёна. Собственный внутренний альфа донельзя удивлён и как-то совершенно органично принимает поражение, склоняя голову перед внутренним зверем Кима. Тот вырос, окреп, заматерел, скалится, но не агрессивно, а скорее утвердительно, обозначая, кто тут сегодня сверху. Чонгук восхищён. Это чувство гордости за то, как смог себя слепить за прошедший год его Тэ, пузырится где-то в животе, или просто он так сильно влюблён, что бабочки решили забиться в ломаном ритме.       Тэхён в таком ракурсе прекрасен настолько, что у Чонгука копится во рту слюна. Ноги такие длинные и крепкие, их хочется ласкать подушечками пальцев, кончиком носа, тереться щеками и облизывать мокрым языком. А раз хочется, зачем себе в этом отказывать? Чон ведёт мягкими ладонями от стоп к щиколоткам, гладит выраженные икры, прикусывает зубами каждую кругленькую коленку, обводит языком каждую её чашечку, следует выше, ласкает внутренние и внешние поверхности накачанных бёдер, подбираясь к поджавшимся тяжёлым яйцам и массивному напряжённому члену, с которого капает на пол предэякулят. Разве может быть такое, что за год наращивания массы член тоже увеличился? Вероятно нет, но визуально он стал ещё соблазнительнее, хоть Гук и готов поклясться, что раньше половой орган его альфы считал самым красивым и желанным. Крупный, увитый синими ярко выступающими венистыми дорожками, аккуратной бордовой головкой, обрезанный и неприлично ровный. А ещё вкусный. Может, это всё помешательство, но после того, как парень погружает в рот текущую головку, ему башню сносит от вкуса, как будто облизал флакон с афродизиаком.       Член скользит по нёбу, упирается в мягкое дно, натягивает мышцы горла. Язык снизу гладит, сжимается, захватывает природную смазку. Слюна стекает по подбородку. Глотать неудобно, рот занят полностью. Пальцы дрожат, цепляются за горячие бёдра, под подушечками трепет. Щёки втягиваются, губы сжимаются плотнее. Сосёт глубже, с нарастающим нажимом. Тэхён зарывается пальцами в мягкие волосы, ловит носом дурманящий запах имбиря, сдерживается из последних сил.       — Заканчивай, — хрипит низко. — Сейчас кончу в рот, тогда ничего не успеем.       — У тебя гон, — отрывается, слюна тянется нитью. — Мы и не такое успеем.       Чонгук смотрит снизу вверх, не отпускает. Проглатывает глубже, до самого корня. Нос упирается в неидеально бритый лобок, горло пульсирует. Тэхён зарывается пальцами в волосы, но не тянет. Бёдра дёргаются, инстинкт диктует глубже.       — Чёрт, — выдыхает, с рыком отступая, сжимает основание. — Давай обратно, солнце.       — Хочу, чтобы ты кончил мне в рот, Тэ… — срывает руку, сжимающую набухший узел, хватает за зад крепко, чтобы через секунду вновь заглотить по гланды, хрипя от самоуверенности, едва не захлёбываясь, стягивая головку до предела.       — Чонгук, Чонгук… — срывается. Пытается держать контроль, но тщетно.       Нос Чона касается кожи, жар выдоха пульсирует в лобок, узел распирает изнутри, заполняет рот почти полностью.       — Что ты творишь…       Горло сводит, Чонгук с трудом втягивает воздух, захлёбывается от плотности и глубины. Кажется, вот-вот закончится свободное место. Сперма хлещет без конца, альфа глотает поспешно, чтобы не подавиться, хотя, возможно, уже поздно. Тэхён сверху протяжно стонет, рычит, смазывает выступившие слёзы мягким касанием, размазывает по щекам, как драгоценность.       — Такой… — выдыхает утробно, с дрожью. — Самый лучший. Выносливый. Умничка.       Пальцы скользят по лицу, спускаются к подбородку, стирают слюну, оставляя блестящий след. Капли с век сбрасываются охотно, прочерчивая тонкие влажные полосы. Глотает уже автоматически, силясь не клацнуть зубами и не откусить достоинство своего мужчины по основание.       — Так хочу тебя всего, до последней капли, — сжимает щёки, ощущая насколько сильно раздулся собственный член в полости, и выглядит при этом до безобразия счастливым.       Прошло вроде бы всего ничего, но как только узел начал спадать, Чонгук, как ошпаренный, поспешил отстраниться, судорожно вдыхая кислород, которого не хватало с самого начала. И всё равно его член стоит колом, что Тэхён тут же подмечает хитрым прищуренным взглядом.       Чонгук валится прямо на пол спиной, разведя руки в стороны и дышит, дышит, наполняя лёгкие, однако воздух в комнате давно разбавлен концентрированным нероли. Тем лучше. Когда грудная клетка перестаёт истерически ходить ходуном, а зрение вновь способно функционировать, Чон улыбается как маньяк. Ещё бы, такой фокус провернул. Как в голову-то пришло?       — Понравилось? — скрипит. Нормально говорить, видимо, получится не скоро.       — Ты ебанутый, знаешь? — улыбается Тэхён.       — Но понравилось же.       — Я думал сознания лишусь от удовольствия. Ты просто...       — Ага. А теперь я хочу проверить, такие ли сильные эти банки, — жестом указывает на бицепсы.       — Трахнуть тебя у стены?       — Мгм, — мычит. — Сначала стоя, потом на весу. Справишься? — говорит дерзко и вызывающе, но при этом самому страшно. Как отреагирует внутренний зверь на доминирование другого альфы? Прямо сейчас он как последняя шлюха поднимает хвост и виляет задом. Но что будет, когда его по-настоящему нагнут?       — Поднимайся! — командует Ким, протягивая руку своему мужчине, и тянет его тяжёлое тело на себя с особой лёгкостью. — Давай сначала растянем тебя хорошенько.       Прижимает, вдыхая у шеи разбушевавшийся имбирь. Недостаточно. У Тэхёна теперь мания глобального масштаба — довести до предела. Подталкивает к стене всё ближе, перекатывая в длинных пальцах смазку, которую успел схватить заранее. Бетонная преграда встречается с обнажённой и влажной спиной, даря разгорячённому Чонгуку прохладу мучительную.       — Насмотришься ещё на меня, хороший мой. А теперь обернись, ручками обопрись, выгибаясь на меня. Сможешь же? — язык проходит по губам, предвкушая последующее.       — Ты такое удовольствие ловишь уже от одной мысли, по глазам видно, — ухмыляется, разворачиваясь и опираясь о стену, предоставляя доступ к шикарным ягодицам.       — Знаешь, я передумал, — осматривает «поле деятельности», похлопывая ладонью по одной половинке. — Давай-ка щекой обопрись, а ладошками...       — Ну нет, — цокает, истерически усмехнувшись. — Сам раздвигай, старайся. Ты мне в первый раз особо не помогал, насколько помнится.       — Я был совершенно неопытен. Жаль, память у тебя хорошая, а то мог бы сослаться, что очень даже активно подсобил. Давай, не ломайся. После узла во рту уже не должно ничего смущать, — ладонь с хлопком встречается с задницей, Чонгук подаётся назад и коротко стонет. — Может, отшлёпать?       — Ты можешь просто растянуть? — фыркает, но послушно прижимается щекой к бетонному свидетелю своего небольшого стыда, двумя руками шустро раздвигает ягодицы. — Доволен?       — Чёрт возьми, ещё как! — выдыхает в шею, обвивает рукой член и проводит головкой по сжимающейся дырке. — Великолепно… Уже прикинул, как войду, яйца поджались.       — Рад за тебя. Помоги уже чуток и бери.       Тэхён бы что-нибудь и ответил, только мечта заветная уже звала в себя. Хотелось просто войти. Сейчас. Опускается на одно колено, прикладывая руку поверх ладони Чона, раздвигая сильнее, проходится языком почти сразу по сжатому колечку мышц. Ощущение нравится. Настолько, что слюна начинает стекать бесконтрольно. Смазывает с минуту без остановки, ловя кайф от поскуливания выше. Приподнимается, выдавливая смазку на пальцы, флакон тут же бросает на пол.       — Расслабься, — выдыхает в шею, целует. — Сейчас будет красиво.       Один палец входит легко, сразу до костяшек. Тихий сдержанный стон поднимается из груди Чона. Ким на секунду вспоминает кромешное одиночество в прежние гоны в той самой «дрочильне» и понимает, насколько иначе ощущается сейчас. Нет больше чёрной дыры, сумасшествия, иррациональности. Есть только альфа, дарящий умиротворение даже в такую уязвимую минуту. Второй всунул нетерпеливо.       — Вот так… Дыши, не запирай, — двигается медленно, с упрямой дотошностью.       — Тэхён… — стискивает зубы, чтобы не застонать громко от переизбытка ощущений при давлении на простату.       — Люблю тебя, Чонгук.       Третий палец входит с усилием. Альфа начинает дрожать от близости, от дикой и необратимой тяги быть полностью взятым.       Если три пальца уже достаточно больно, то что будет, когда внутри окажется член? И потом, три пальца Тэхёна... Тонкие, изящные. Чон морщится и шипит. Края ануса пощипывает от необычных ощущений, и от удовольствия пока ровным счётом ничего. Альфа разводит указательный и безымянный в стороны, расслабляя податливые эластичные стенки. Снова опускается на колени.       — Продолжай держать так, не отпускай руки, — командует Гуку и проталкивает язык в пространство между пальцами. Вылизывает жаркое нутро насколько позволяет длина, а вскоре добавляет и мизинец. Сгибает всю эту конструкцию под нужным углом и...       — Дааа, — воет Чонгук, — ещё, Тэ.       Тэхён улыбается. Рад, что столь неприятный процесс начал приносить что-то позитивное помимо дискомфорта и боли. Бьёт подушечками пальцев непосредственно по простате снова и снова. Чон царапает ногтями краску на стене, раскрашивая поверхность под ногтями в приветливо-салатовый, и запрокидывает голову назад.       — Я кончу сейчас, давай уже член! — кричит, нервничает, дышит часто.       — Член будет. Чуть позже. Голову вбок, Гук-и, — серьёзно отвечает Тэхён и поднимается на ноги, не вынимая пальцев из растянутого сфинктера. Трахает рукой размашисто, продолжает то сильно давить, то мягко массировать припухшую железу.       — Тэхёёён, — на высокой ноте стонет Чон, пульсирующей струёй пачкая и так пострадавшую стену, когда чувствует острую нестерпимую боль в области шеи и давление длинных клыков, которые быстро и яростно прорвали нежную кожу.       Нероли, подобно ядовитому нектару, вливается в кровь, циркулирует по венам, мешается с имбирём и приводит всё ещё дрожащее в оргазменной неге тело в состояние, близкое к трансу. Тэхён спешно вытаскивает пальцы из задницы альфы и обеими руками крепко прижимает к себе, чтобы не дать упасть. Горячим языком зализывает укус. Отстраняется и любуется собственной работой. Первый пометил. Подчинил. Красиво.       — Думаю, что теперь понимаю, почему ты хотел её ещё тогда, — Чонгук пытается отдышаться, осматривая стену. — Теперь ещё и клининг заказывать, краснеть на пороге квартиры.       — Сам уберусь, — прижимает всем телом к стене, вылизывая метку, утробно урча от удовольствия. — Не представляешь, насколько я сейчас счастлив. Осталось только, чтобы ты меня пометил и...       — Да, давай уже! — не успевает договорить всё, что хотел, как головка внушительного органа альфы сзади начинает таранить чувствительный вход. — Ого...       — Если что-то пойдёт не так, говори. Я постараюсь... Кого я обманываю? Попытаюсь, конечно, но не факт, что сдержусь, — хрипит, проталкиваясь глубже.       — Знаешь, что удивительно? — надломленные брови выдают весь спектр ощущений — от натянутости до лёгкой саднящей боли. — Кажется, принимаю. После метки точно приму, Тэхён...       — Другого и не нужно. Лишь бы так вечно, — прикусывает кожу вокруг метки, борясь с желанием вбиться до конца, с силой, заставляя Чонгука сорваться на самых высоких нотах, какие тот только способен взять. — Ты как?       — Нормально... — тяжело дышит, пытается расслабиться, но выходит не слишком удачно. Зажимает Тэхёна так сильно, что орган внутри почти плющит.       — Постарайся немного ослабить, а то оставишь меня без члена, — рыкнул недовольно, отодвигаясь, раздвигая вновь ягодицы, чтобы взглянуть на то, что сотворил. — Как хорошо принял, хоть и натянуто до предела. Могу чуть двинуться?       — Ты и так уже двинулся, спишь с альфой. Но попробуй. Попытка — не пытка, — выгибается, подставляя эффектно растянутый зад под мелкие толчки, которые не заставили себя ждать. — Какой ты огромный...       — Ты не менее, пока входил в мою задницу, тебя всё устраивало.       — Сложно не согласиться, — чуть расслабляется от атмосферы.       Альфа внутри действительно молчит. Ни ревности, ни конкуренции, ни даже намёка на посягательство. А Тэхёну в этот момент в голову приходит сумасбродная идея. Клыки неминуемо зудят снова, давят на дёсны, пульсируют, требуют. Так нельзя. Нельзя. Или можно? Инстинкты затмевают разум, и он больше не спрашивает. Просто вбивается сильнее, до самого основания, пока Чонгук не задыхается на вдохе. А потом резко наклоняется и вгрызается. В ту же самую метку. Чон вскидывается, глаза расширяются до предела. Дёргается, выгибается, рычит от неожиданности, от боли, от ощущения, что переписывают заново. Система ломается, когда вместо сопротивления альфу настигает сухой оргазм, заставляя член и каждую мышцу в теле неистово дёргаться, а самого его выстанывать что-то нечленораздельное.       — Чонгук, я...       — Продолжай, Тэ… Выдержу. Не неженка, — сипит едва слышно, сбивчиво дыша.       — Какой же ты... — восхищённо вцепляется, натягивает упругий зад сильнее, вбиваясь по самое основание. Мурашки идут от головы до пят. Принял даже таким сумасшедшим.       Дождался. А Чонгук отдался. У Тэхёна, кажется, сердце вот-вот выпрыгнет от чувств, которые дарит его альфа. Больше не держит себя. Пальцы сминают бёдра, хватка звериная, тело вжимается в Чонгука с такой силой, что стену греет от накала в груди. Толчки становятся резкими, глубокими, короткими.       — Вот так… вот так, — рык на выдохе, лоб к лопатке, руки не отпускают, в паху натянуто до дрожи.       Чонгук не отвечает, лишь всхлипывает, выгибается, скребёт пальцами по бетону, зажмурившись. Перенапряжение снова давит изнутри. Такое вообще бывает? Каждый толчок будто отрывает от пола.       — Держись, сейчас…       Выходит, пару раз благодарно ударяет членом по ягодицам, разворачивает Чона и хватает под колени, чтобы одним движением поднять на руки. Альфа, не ожидая столь резкой перемены, вскрикивает, рефлекторно цепляясь за плечи. Ноги раздвинуты, предоставляя моментальный доступ для обратного захода.       — Ну нихуя себе…       — То ли ещё будет, — бросает Тэхён, удерживая равновесие, нащупав баланс.       Входит одним резким движением так глубоко, что спина Чонгука выгибается дугой, а ноги на талии дрожат. Разрывается между повторным криком и стоном, чувствуя, как головка долбится в простату.       — М-мать твою, — прошипел, вцепившись ногтями в лопатки. — Сильно же ты…       — Я тебя выучу заново. Иначе. Совсем по-другому, — выдыхает в ухо, раскачиваясь в уверенном ритме, каждым толчком пробивая туда, где кончают даже без рук.       Трудно поверить, но в этот самый момент, когда Чонгук елозит спиной по стене, царапая кожный покров, исполняется давнишняя и, казалось, нереальная мечта Тэ. В то время, ещё до армии, когда его тело было в два раза меньше, а внутренней силы как минимум в три, он представлял себе такую картину. Его гон, его альфа напротив, обнимает ногами за талию, принимая в себя член, рассыпаясь на атомы.       — Держись крепче, Гу, — подкидывает вверх мощное тело, не выходя, и быстро подхватывает руками под ягодицами.       Проникновение становится болезненным из-за максимальной глубины, особенно учитывая частые и до одури сильные фрикции по недавно отработавшей оргазм простате. Но он проезжается членом по ней вновь и вновь, замечая, как удлинились клыки Чонгука, которыми он до крови кусает нижнюю губу. Глаза отливают алым и закатываются от слишком интенсивных движений. Боль, балансирующая на тонкой грани с невероятным удовольствием, буквально стирает остатки здравомыслия. Внутренний альфа капитулировал полностью, подарил себя другому и ни о чём не жалеет. Знает, что ему сейчас позволят проявить свою инстинктивную потребность.       — Тэ, — зовёт взволнованно, — ты почти?       — Да, Гу, ещё совсем чуть-чуть, потерпи, мой хороший.       — Тэ, когда я помечу тебя, мы рухнем на пол. Давай на кровать!       Ким смотрит на него безумным взглядом, кажется, не понимая сначала, что ему говорят, но после выходит из пылающего тела и ставит Чонгука на пол.       — Ложись на спину.       Тэхён как в замедленной съёмке выполняет просьбу, падая на кровать и подрагивая конечностями неистово желающего эякулировать тела. Сейчас буквально два движения кулаком по члену, и альфа взорвётся жгучим оргазмом.       Чонгук, который уже измождён двойной меткой и несколькими финалами, взбирается сверху, разводит широко ноги, направляет пульсирующий член Кима в себя и плавно опускается сверху. Выносливый. Темп набирает сразу, мелодично стонет, запрокидывает голову, упирается руками в разбитый на квадратные секции пресс. Клыки мешают, царапают опухшую нижнюю губу, посылают пронизывающие электрические разряды по всему телу, требуя закончить своеобразный ритуальный акт. В моменте проносится резвая мысль, что в обычном состоянии при слиянии со своей парой должно быть как-то не так. Проще, что ли. Но сейчас мыслительный процесс мимо.       Чонгук наклоняется к услужливо вытянутой шее и, больше не церемонясь и не выжидая, рвёт карамельную кожу, совершая зеркальное действо, отправляет в экстатический трип по телу своего альфы имбирь, глотая его смешанную ранее кровь со сплетёнными воедино феромонами.       Тэхён вцепился в бёдра, ногти врезались в кожу. Чон подался вверх, потом медленно опустился до самого конца, не оставляя зазора. Один толчок. Второй резче. Третий уже в спазме, дёргает изнутри.       — Ещё.       — Да стараюсь я, — сквозь зубы.       Подпрыгивает на члене короче и жёстче. Узел распухает, тянет изнутри. Тэхён забывает своё имя. Кончает первым, с криком, стискивая ягодицы до боли. Божественно упрямый Чон всё не замедляется, движется с точностью хирурга. Сокращающийся, принимающий вход создан для этой амплитуды, для дьявольски выверенных фрикций, высасывая из Кима мысли и ощущение реальности.       — Чон… — не в силах окончить имя.       Всё тело трясёт, живот втягивается, пах горит и пульсирует, каждый нерв оголён. Узел в заднице Чона, как и его обладатель, совести не знает, разбухает так стремительно, что впору молиться. Успевает заметить в собственном экстазе, как альфа сверху запрокидывает голову, выгибаясь назад, закусывает губу так сильно, что вот-вот пойдёт кровь.       — Тэ...       Раскалённая сперма жалит живот и стекает по бокам Тэхёна уже через несколько секунд. В ушах у обоих звенит. Гон, спесь, сила летят прочь. Трясутся. Конечности не слушаются. Сердце глушит неадекватным пульсом. Запах имбиря, нероли, едва запёкшихся красных капель с шеи. И Чонгук, который сливается с ним в единое целое. Последняя и единственная истина, которую Тэхён хочет навсегда запомнить, лёжа с раскинутыми руками, глядя во все глаза на падающего сверху Чона: он больше никогда не станет следовать правилам, только своему сердцу.       Голова мутится так сильно, что в глазах всё расплывается. Или это со зрением что-то? Дыхание совсем сбивчивое. Видит обеспокоенное лицо альфы, тот толкает едва в плечо, смотрит напряжённо. Да ничего же не случи...       — Эй, Тэхён? Айщ! Тэхён? — Чонгук хлопает по щекам, стараясь не паниковать, но голова безвольно валится на бок, в простыни. — Да твою мать, Ким, харе пугать! Тэхён?!       Пытается привстать, но не может. Узел сидит намертво. Зафиксирован. Прикован. Ни сдвинуться, ни вытащить. Бедро дёргается, нутро от беспокойства сдавливает.       — Чёрт… — шипит, уже на вдохе. — Да как, блядь, после секса можно помереть?       Руки трясутся. Проводит ладонями по волосам, прижимается лбом к груди. Ждёт. Слушает. Пульс? Есть? Нет?       — Не вздумай, Тэхён. Не смей, слышишь? — голос срывается. — Ты дышишь… Скажи, что дышишь.       Тело под ним дёргается. Чуть. Почти незаметно. Потом ещё раз, затем следует судорожный вдох гортанный.       — …Чон, — хрипло, губы побледневшие, почти не двигаются.       — Тэ? — наклоняется больше вперёд, насколько позволяет сцепка. — Тэхён! Ты живой! Ты с ума меня свёл!       — Ты кричал, — пытаясь сосредоточиться. — Голова гудит. Узел…       Организм в шоке, зато внутренняя сущность ликует. Ещё бы нет, когда не только смогли пометить свою пару, так ещё и повязали, отчего и отъехал ненадолго, чтобы на физическом плане справиться с переизбытком событий и перезагрузиться.       — Да пусть хоть три дня не опадает, — выдыхает, прижимаясь крепче. — Лишь бы ты шевелился. Ты в армии на допинге сидишь? Дохлый какой.       — Дохлый, говоришь? — сипит Тэхён, шевелясь чуть больше, морщится. — Скоро на второй круг пойдём.       И ржёт. Тупица. У бедного Чонгука инфаркт задницы случился прямо на узле. Смешно так, что хоть обхохочешься. Закатывает глаза, выражая максимальную неудовлетворённость последними двумя минутами жизни.       Сцепка отпустила скоро. Чонгук завалился рядом, безжалостно пачкая постельное бельё обильно вытекающей из ануса спермой. После каждого захода менять постельное бельё — гиблое дело. На период гона столько комплектов и не будет. Хорошо, стиральная машинка с сушкой имеется.       — Тэ, надолго отпустили?       — Ещё девять дней, включая сегодняшний. Боишься, жопа не выдержит?       — Однозначно не выдержит, давай как-то разбавлять процесс или позволишь поменяться? Сущность подпустит меня?       — Да, Гу, после того, как мы пометили друг друга, этот процесс однозначно будет проще. Я чувствую внутри так много, и мой зверь совсем не возражает прогнуться для своей пары.       — Я тоже чувствую тебя иначе. И себя. Это так правильно. Но в то же время странно и как-то... нереально. Я чувствую сейчас, что безумно счастлив, но это не только мои эмоции. Твои я ощущаю не меньше. Моё счастье более спокойное и тёплое, твоё — как фейерверк и бег на короткую дистанцию с победой на финише.       — Да, моя внутренняя энергия разбавилась чем-то размеренным и нежным. Оказывается, любовь может быть такой разной, но такой по-своему сильной.       — Давай поспим, пока гон позволяет?       — Угу, — а у самого уже язык еле ворочается.       Чонгук приподнимается на локте, ложится на бок и оказывается нос к носу со своим альфой. Целует в пухлые губы почти невесомо, задерживает это касание, пьёт чужое размеренное дыхание, понимая, что тело Тэхёна отправилось на подзарядку. Красивый такой. Другой. Совсем другой внешне. Взрослый, привлекательный, настоящий альфа. Внутри всё тот же. С момента, как Тэхён зашёл в эту квартиру, сколько прошло времени? Полтора часа? Два? Не важно. Несколько часов, которые изменили всё в их жизни. Нет больше сомнений. Нет неопределённости и ощущения тлена и траурной безысходности. Теперь есть они. Двое. Два сильных и крупных альфы. Которые вопреки любой условности любят друг друга и уже не отпустят.       Чон проводит кончиками пальцев по крепкой груди и витиеватой надписи под плёнкой.       Fuck the rules, listen to your heart.       Как точно Тэхён придумал. Нахуй правила. Нахуй весь мир. Только два сердца, которые отныне бьются в унисон друг для друга. Имбирь и нероли, бегущие по венам. Мужчина и его мужчина. Нет ничего такого отныне, с чем им не под силу справиться. Вместе.       Следующие три дня выносили мозг, тело и мебель. Спали мало, ели ещё меньше. Ебались, как в последний раз, будто пытаясь втиснуть в один короткий отрезок времени всю разлуку за год. Стоны, пот, узлы. Глухие удары в стены. Поцелуи до стирания губ. Под душем, на кухне, на полу, на подоконнике. И банальное: у стены, снова у стены, передом, задом, на кровати, стиральной машинке.       На четвёртый день постельное поменяли. Впервые. Включили стиралку, а потом начали гуглить, что едят живые после трёхдневной сексуальной комы. Готовили что-то на сковороде, перец падал на пол, рис слипался, но это всё уже было чем-то настоящим. Смотрели кино под одеялом, пили дешёвое пиво из горлышка, спорили о режиссёрах, зевали синхронно. Жили. Как женатики.       А потом пришло время. Бах — сумка, жетон, документы. Чонгук провожал. Не говорил «прощай». Какое «прощай», когда от одного вида друг друга сердце колотится как бешеное. Тэхён бы с радостью сбежал из армии, да только не хотелось влипать в глобальные проблемы и обременять ими ещё и Чонгука. Альфа обнял крепко напоследок, смутился открытого поцелуя в щеку при всех, но всё равно выдохнул пару слов:       — Жду тебя, Тэ. Как последний дурак буду выть на луну. Только вернись ко мне здоровым и ещё более внушительным.       Потом усмехнулся, махнул рукой и развернулся.       И стало привычкой: голос в телефоне, фотография обеда, голосовуха из казармы, вечернее «не простыл?», утреннее «как спалось?», бесконечное «скучаю». Прошло два месяца. Почти день в день. Чонгук знал, когда накроет. Чувствовал заранее максимально точно. После меток ожидалось нечто совсем чудовищное, если бы Ким не обещал приехать. Если бы он, как придурок, остался один: метаться от стены до стены, проделывая дыры в общих подушках и матрасе. Поэтому Тэхён и выпросил три дня. Сдвинул график. Подгадал. Всё рассчитал по часам. И вот идёт. По лестнице. На тот самый этаж, где до двери остаётся три шага. А за ней гон Чонгука. И дом. Родной.       Тянется к дверному звонку, но не успевает, дверь открывается. За ней стоит Чонгук. Взмыленный, в одних пижамных штанах, через которые отчётливо видно очертание напряжённого члена, с диким взглядом красных радужек. И с меткой на шее. Дышит часто. Молчит, смотрит так пронзительно, взволнованно.       Делает резкий выпад вперёд, дёргает кожанку за ворот так неаккуратно, что сумка Кима падает на пол. Смотрит на шею альфы, замирает, не дышит, кипит изнутри. А после длинно протяжно выдыхает и впечатывается долгожданным поцелуем в любимые губы.       Тэхён животом подталкивает Чона вглубь квартиры, тот делает слепо шаги назад. Ногой пинает сумку, закрывает дверь, отрезая их от внешнего мира. Целуются долго, жадно, мокро, неистово, яростно, чувственно. Кожанка скатывается с широких плеч на пол.       Чонгук отрывается первым и так же первым подаёт голос.       — Метки, Тэ.       — Да. Не зажили. Не исчезли. Даже меньше не стали.       — Думал об этом?       — Думал. Гуглил. Даже родителям звонил.       — Я тоже искал информацию.       — Про истинность?       — Ну да, только вот ни в одном источнике не говорится о том, что такое возможно в паре альф. Метки остаются только в традиционных парах. Даже не истинных. Да и потом сам факт её существования не доказан. Разве что в древних манускриптах описано, — выдаёт накопленное за последний месяц Чонгук. Его мозг функционировал в интенсивном режиме с тех пор, как обнаружил, что метка, которая должна была начать светлеть и проходить — не меняется.       — Может быть, миф или сказки. Только вот ты сам чувствовал мои эмоции за год, что я был в армии. Ты знал, что я в агонии во время бешеного гона в одного, что мой альфа укрепился, что сомнения ушли, а эмоции оглушили. И я, хоть был полон сомнений, которые мне подкидывал мозг, где-то на подсознании ощущал, что ты ждёшь моего возвращения, что любишь и принимаешь.       — Истинность или хоть как назови, но это чудо. Я всеми порами дышу твоим нероли два месяца. Ты у меня в сердце, венах, под кожей. И судя по всему, навсегда.       — А у меня имбирь. Ты себе не представляешь, как я боялся проснуться однажды и не почувствовать его. Увидеть в зеркале душевой поблёкшую метку.       Продолжить эти рассуждения не даёт. Снова целует. Властно и глубоко. Мешает жаркое дыхание в общий поток, порхает губами по лицу, не пропуская ни одного участка. Подбородок, щёки, заострённые скулы, кончик носа, переносица, закрытые веки, лоб, снова губы. Спускается ниже. Шея, метка. Лижет, обводит кончиком языка фактурные края. Глубоко дышит смешанным ароматом.       — Знаешь, Чонгук, — глухо, куда-то в плечо. — Наша связь оказалась самой правильной. Как мы могли считать её чем-то неестественным?       — Fuck the rules, Tae. Listen to you heart.