Клятвы даются...

Женя не понимает, почему в один момент всё превратилось в это. Он стоит на пороге квартиры Пети, задумчиво вертит ключ в руках, не решаясь вставить в замочную скважину. Это уже кажется привычным. Ложь, вопреки убеждениям, на языке не горчит. Говорить легко, давать клятвы проще, когда знаешь, что всё: и дрожащие руки, когда пожигаешь сигарету от чужой, и взгляды, в которых открыто плещется большее, и голос, который на секунду даёт сбой — унесет ветер. Это забудется, это не-важ-но. В конце-концов Женя обманывает лишь себя. Говорит, что это несерьёзно. А потом ночью выходит покурить и не находит в кармане зажигалку, потому что всегда прикуривал от чужой. Думает, что не скучает, а затем, в момент когда сидит один понимает, чего по-настоящему не хватает. Повторяет, что они никто, поэтому ничем друг другу не обязаны, а на других посмотреть не может. Другие — не Петя, и вдруг оказывается, что это важный критерий. Что все неважны, что все раздражают рядом. Что они все слишком, и все недостаточно. Не может ответить Марку почему возвращается раз за разом. Марк смотрит с какой-то искренней заботой и качает осуждающе головой. А Женя не знает только одного — почему вообще уходил. А почему возвращается, всегда ясно. Как иначе? Женя не может спать. Его душит необъяснимой тоской, будто ему снова шестнадцать и он настолько безумно влюблён, что весь мир построен лишь на этом. Жене больше двадцати, жизнь не должна крутится вокруг любви. Любовь это неважно, когда есть цели, есть достижения. Мир не крутится вокруг любви, что есть в Жене. Но весь мир вращается вокруг Пети, словно он раздражающе-тяжелая звезда, которая притягивает к себе и никогда не отпустит, как бы маленькая планетка, вроде Жени, не пыталась. Однажды за эти попытки звезда его уничтожит — не сожжёт, а именно поглотит окончательно, сделает эту связь нерушимой. Женя хочет жить в мире, где нет ничего нерушимого. Даже клятвы произносятся вслух лишь для того, чтобы быть нарушенными. Женя шепчет одними губами себе под нос, что идиот. Выдыхает лживое: не вернусь. А потом стоит на пороге и вертит ключи в руках. В подъезде отвратительно холодно из-за заржавевших шарниров на окнах, которые теперь не закрыть. У Жени ничего нет с собой, потому что страшно упустить тот короткий миг слабости, когда позволяешь себе сорваться на другую часть города, чтобы увидеть, услышать, почувствовать. Марку бесполезно объяснять. Женя всё равно не найдёт должных слов чтобы описать причину возвращаться. Женя никогда не скажет вслух, что ему страшно. Это стыдно, это низко. И это правда. Без Пети страшно каждый раз, когда остаёшься сам с собой в ночи, за окном десятки других окон, в которых бурлит жизнь, а у Жени ничего. Он один. И у него ничего нет. Неважно, сколько у тебя друзей, если всё равно вечно чувствуешь себя одиноким. Это холодное чувство, когда мерзнут пальцы и кончик носа, в квартире в коридоре и комнатах темно, а звенящую тишину прерывают только твои шаги. Становится страшно, потому что ты один, вокруг темно, тихо и холодно, а тебе тревожно из-за пустяка. Жене смешно с самого себя, когда он дергается от каждого скрипа, будто кто-то сейчас нападёт на него, живущего на десятом этаже. В такие моменты он возвращается к Пете. Он будто чувствует, потому что всегда оказывается на пороге и смотрит по-другому. Не так, как смотрят остальные. Без осуждения, без жалости, просто слегка снисходительно, даже шутливо. Иногда Петя бросает тихо: надо же, вернулся. Женя утирает мокрую каплю с щеки, отрицая, что это не растаявшие капли снега, и улыбается, так же шутя. И в самый короткий миг становится спокойно. Будто бы Женя не пропадал на неделю, месяц, а просто вышел в магазин и задержался из-за очереди на кассе. Это непонятно — какой смысл пускать его обратно. Но Петя пускает, улыбается и игнорирует очевидное. Наверное, всё держится лишь на страхе одиночества Жени и игнорировании проблем Пети. Женя никогда себя не сдерживает, сразу приближается, целует. Дверь в такие моменты закрывают редко, Женя занят тем, что тянет на себя и прижимается спиной к стене. Задыхается чувством тепла, чувством человека рядом, светом и жизнью, которая, когда Петя успевает руками пробраться под пальто и толстовку, не проходит мимо. Целоваться нестрашно с открытой дверью, потому что в коридоре такой дубак, что несмотря на вечно открытую дверь сломанную подъезда, даже наркоманы сюда нос лишний раз не суют. Жене на самый короткий миг плевать, что могут увидеть, что надо скрываться, что он боится быть пойманным. Он живёт, наслаждается и задыхается от жгущего чувства, что воздуха не хватает. Потом переходят дальше в квартиру и Петя скидывает с Жени все вещи на пол так, что к двери не пройти. Рядом с Петей мир маленький, сжатый до одной уютной однушки. Жене почему-то никогда здесь не холодно и не одиноко, даже когда Петя занимается чем-то на кухне, а он курит на балконе, всматриваясь в освещенные фонарями дорожки. Кто-то выгуливает собаку, кто-то катит вперёд громоздкую коляску, чтобы убаюкать ребёнка ночным воздухом — и то, как живёт мир кажется умиротворяющим, а не пугающим. Женя им совсем не завидует в такие моменты, потому что фантомно ощущает, что в его руках нечто большее, чем сигарета — там целый его личный мир. Петя смеётся и укрывает его пледом. — Заболеешь ведь и опять не увидимся, — Петя звучит спокойно, будто пропажи Жени его ни капли не беспокоят. Женя знает, что это неправда. Что Петя втайне хочет удержать, желает оставаться рядом. Но нельзя по-другому, они друг друга тяготят. Просто в какой-то момент напряжение накаляется чересчур сильно и даже без ссор всё будто бы предельно ясно. Они друг другу не подходят по всем возможным параметрам. Поэтому, когда они сходятся, не стараются обременять это громкими словами, не говорят, что возобновляют отношения. — Не думай об этом, — тихо бормочет Женя, закрывая неприятную тему. Игнорирует попытку поговорить и оставить рядом, решить проблему. Обычно разговор удается откладывать на два-три дня, а затем, когда становится ясно, что сейчас произойдёт что-то и Женя расколется, позволит перерасти из встрече во что-то большее. Игнорировать слона в комнате каждый раз всё труднее, у них все меньше времени, потому что Петя устаёт, перестаёт верить. Женя понимает и молчаливо смахивает пепел. — Иногда я думаю о том, что это все закончится. Мы наконец перестанем сходится и наши друзья коллективно вздохнут с облегчением, — Петя прикуривает от чужой и выдыхает с нервной улыбкой. Фальши в ней больше, чем в Жениной лжи. И это горчит на языке противно. — Звучит слишком хорошо для нас, не находишь? — усмехается Женя, скрывая тревогу. Всё идёт именно к такому сценарию, а он все еще не знает, что будет после. Кажется, сейчас цепляться за прошлое — его последний шанс. — Слишком для нас. Иногда я думаю, что сменю замки, чтобы ты не возвращался. А потом представляю свою жизнь и не могу ничего вообразить. Будто это буду уже не я. Женя тревожно цепляется за это «сменю замки» и пропускает почти половину фразы мимо ушей. — Я залезу через балкон. Петя смеётся очень искренне и это греет Женю изнутри. Именно этого: этой легкости, этой теплоты ему не хватает. Он себе признаётся, что слишком погряз в Пете, чтобы связаться с кем-то другим. Они слишком хорошо друг друга знали, убедились в собственных неизменных недостатках. — Нам бы сойтись обратно, да вот только ты б сбежал даже если бы был прикован наручниками к алтарю. Наверное, я не смог бы пережить твой побег в таком случае. Не знаю, что буду делать, когда ты не вернёшься. Для них это нормально — не спать всю ночь, чтобы говорить о своих гипотетических отношениях. Главное, не пытаться их построить. Они пробовали однажды, когда Жене едва стукнуло шестнадцать, а смелости и ответственности в нём было в сто раз больше. Они вечно ссорились, не сходись абсолютно ни в чем, не могли терпеть даже мысли о том, чтобы уступить другому. Будто бы хоть раз извиниться или выслушать означало бы поражение. Женя иногда хочет всё возобновить, но все вспоминает эти бесконечные ссоры, из-за которых вся остальная жизнь приостанавливалась и проходила мимо, была абсолютно неинтересна. Весь мир концентрировался на Пете и без него жизни нельзя было и представить даже на день. Спустя столько лет Женя может вытерпеть месяц и то только с какими-то успокоительными, которые выдают без рецепта. — Я вернусь. Всегда буду к тебе возвращаться, — и это звучит не просто утверждением. Клятвой, — Обещаю. Вот только все клятвы у них даются с пониманием, что вскоре будут нарушены. Петя вздыхает и всё понимает. И ложь горчит на чужом языке сильнее собственного. С тех пор Женя ведёт счёт. Каждый раз тревожно вспоминает цифры. Возвращений — все больше, времени, которые они могут провести не пытаясь говорить о том, почему Женя уходит — все меньше. Будто бы среди всех бессмысленных обещаний, он не мог нарушить именно это, не мог предать эту связь даже мыслью. Ему становится все тревожнее. Иногда он смотрит в окно и чувствует сквозящую болезненную пустоту внутри. Одиночество не просто давит, оно медленно травит его изнутри. Мысль, что однажды он просто не сможет вернуться заставляет возвращаться все чаще. Он словно держится за ускользующую ниточку, а она все равно выскальзывает. Петя становится холоднее и все меньше начинает откровения. Они просто молчат, пьют чай, сидят в одной комнате. На удивление неуютно хранить такую вымученную напряженную тишину и Женя готов дать хоть сотню искренних ненарушаемых клятв. Все клятвы нарушимы, даже те, что даёшь перед алтарём. Стоя перед Петей, впервые не хочется врать себе. И все же, иногда они говорят. И Женя ловит себя лишь на одной мысли: лучше бы молчали. — Почему ты уходишь? — вдруг спрашивает Петя. Женя давится собственными мыслями, которые встают поперек горла. Он даже не мямлит что-то нечленораздельное — молчит, и это окончательно рушит что-то между ними. Петя становится бледным отражением одного вопроса, почему? И Женя не знает. Он сбегает рано утром. И понимает, что не готов вернуться ни через день, ни через неделю. В голове стучит лишь абсурдное почему, почему, почему и остаётся раз за разом без ответа. А потом Женя оказывается здесь. Снова. Вертит ключ в руках чрезмерно долго, ёжится от холода этого премерзкого подъезда, потому что боится. Все слишком медленно и поздно, Петя ускользнул из рук и теперь приходится пытаться ловить его, раздирая в кровь ладони. Страшно, что замок не откроется. Что Петя победил — и зажил нормальной жизнью без их нездоровых взаимоотношений. Поверил, что Женя не вернётся и нарушил единственную клятву, которая была последней нитью, что их связывала.

На самом деле Женя всегда возвращается. Он не знает почему его каждый раз тянет обратно, будто именно в этой квартире было нечто необходимое для спокойной счастливой жизни. Люди сходятся и расходятся, всегда есть шанс возобновить отношения, пока вы оба живы. Но что если Женя уже давно для него мёртв? Что если дверь не откроется? Ключ дважды поворачивается в замке и Женя тяжело вздыхает, прежде чем открыть дверь. Петя встречает на пороге, смотрит молча, не пытаясь как-то комментировать происходящее. Может, не до конца уверен, что хочет пускать. — Я дома, — неловко констатирует Женя. И какое, черт возьми, «дома»? Какой же это дом, если он сбегает каждый раз раз, словно буйный скандальный подросток? И всё равно это слово кажется сейчас правильным. Потому что за ним должна последовать честность. Петя кивает и несильно улыбается, в темноте коридора это почти ускользает от глаз. Он осторожно обнимает за плечи, будто бы боится спугнуть. — Ты дома, хорошо, — говорит Петя полушепотом. Жене должно было стать спокойно, но наоборот всё становится более тягостным. Так просто? Будто бы и не пропадал на месяц с глупыми оправданиями, в которые они оба не верят. Женя осторожно запутывается пальцами в чужие волосы, стараясь себя успокоить. Он дома. Никто не сменил замки и ключ провернулся, что же еще надо? Петя всё ещё рад его видеть достаточно, чтобы впустить в свою жизнь обратно. Пока что Женя для него жив. — Я ухожу, потому что хочу быть с тобой, — и звучит абсурднее, чем в мыслях. Петя смотрит внимательно в глаза и медленно кивает, показывая, что понимает. У них никогда не было такого молчаливого абсолютного понимания, когда они встречались, теперь же что-то изменилось. — Тогда уходи, — спокойно говорит Петя, — а потом возвращайся. Только пообещай, что однажды ты перестанешь уходить. Клятвы даются только чтобы быть нарушенными. Никакие слова не удержат человека, если он чего-то хочет, но Женя подходит к этой клятве со всей серьёзностью. — Обещаю, — и в этой клятве будто бы в сотню раз больше силы, чем в данных перед алтарём или Богом. Однажды, он закроет входную дверь и не захочет выйти отсюда надолго. Однажды он захочет остаться — и тогда у них, наверное, будет второй шанс. А пока их друзья только закатывают глаза. Потому что Женя возвращается.

Снова.