Порочный круг замкнулся...

Он до последнего хотел уехать, и Райли застал его в небольшом коридорчике, где свет тёплой лампочки едва рассеивался, ударяя в широкую спину крупного австрийца; плотная кожаная куртка отблёскивала мелкими серебристыми кнопками в воротнике. — Ты обещал остаться. — напоминает Саймон тихим спокойным голосом, не желая ругаться. Оба давно этого хотели, давно обсуждали; этот вечер — не то, чего стоит гордиться, но им дали зелёный свет. Это шанс попробовать, шанс в полной мере вкусить запретное, слишком часто обсуждаемое. Сунуть руку в капкан с вероятностью вынуть целой, не разорванной в клочья. Кёниг перед Райли стоит без маски, точно так же, как и сам лейтенант — открытый, пусть и до сих пор не привыкший к публичной откровенности. Не было никакого смысла прикрываться тканью в моменты, когда хочется побыть живым.  Только вот «живизна» эта — слишком огромная ошибка и проблема.  Саймон рассматривает лицо австрийца с учтивым вниманием. Опасается, вероятно, остаться наедине с Мактавишем раньше времени. В квартире Джона не совсем тихо: доносятся неразличимые шорохи за окном, перебиваемые шумом улицы. Пятый этаж, холодный воздух, шуршащий дождь и блики фар уносящихся на север города машин — редкость. В спальне Мактавиш уже почти отключился, неслабо набравшись в местном баре. Они пили втроём, и последние половину часа Джон то и дело перебирал пальцами арахис в мелкой стеклянной миске, опьяненно поглядывая то на Саймона, то на Кёнига. А потом почему-то улыбнулся. Это было положительным ответом, иначе он не позвал бы ночевать их обоих. Это оказалось верным решением, только Кёниг, несмотря на раннюю уверенность и озабоченность общей идеей, сейчас застыл, недвижимый, будто полностью в себе замкнувшись. Огромный, даже больше Райли, почти два метра ростом, он в последний момент решил уехать, отвадившись от самой необходимой тогда мысли. Так просто сдаться, даже не попробовав. Даже не вкусив. Не преступив границу дозволенного. На языке у Райли зреет горечь нежеланного расставания. — Эй... — он привык, что когда вытягивает к нему руку, то Кёниг медленно отторгается, двигается, пусть и не меняется в лице. В этот раз, возможно из-за алкоголя в крови, он разрешает дотронуться до лица; Саймон берёт за подбородок без лишней нежности и, подходя, глубоко целует. Кёниг устало выдыхает прямо в его рот. — Он уже уснул? — спрашивает Кёниг, когда Райли отпускает и отходит, не желая вытирать грани так рано. Им на двоих эмоций хватит, но поделиться ими — главная задача. — Кажется, да. Никто больше не задумывается о правильности или неправильности ситуации; они не думают о последствиях и том, как вообще к этому пришли. Как решились на то, чтобы оказаться вдвоём посреди ночи в квартире сержанта. Кёниг кидает на Райли один лишь взгляд, полный доверия и оттенка опасного, в потемневших синеватых глазах сейчас самого неимоверно-явного. — Ты же не жалеешь? Если ты правда принял решение уехать, то... — Нет, останусь. — наконец-то сдаётся Кёниг, проводя рукой по стриженному под машинку затылку, — Но ты сам понимаешь, это может закончиться херово. — В любом случае, мы остановимся, если он будет слишком сильно сопротивляться. Теперь это звучит, как изнасилование. Групповое. Будто Райли и Кёниг хотят взять Мактавиша силой, заставить его, унизить, привалиться в тёмном переулке, раздеть и надругаться, по очереди и жёстко. Это немного... не так. Не так, как задумывал Кёниг. Он обмолвился о своей грязной фантазии лишь раз, будучи глубоко пьяным, и спустя целый месяц этой идеей заболел и Райли; ему нравилось думать, представлять, выстраивать цепочки действий от и до: вот Кёниг подходит к нему, нажимает на кнопку выключения света прямо за спиной. Становится совсем темно. Саймон слышит, как хрустит от напряжения лампочка под навесной панелью прямо над головой. Их с австрийцем общие мотивы пусть и переливаются, словно перламутр, мягко и под воздействием недобрых желаний, но всё ещё несут под собой нечто ложное. Этому не место сейчас в этой квартире. Страху. И трусости. Кёниг прислоняется к Райли лбом, поддевает губами губы, неаккуратно, больше чтобы показать, что отступать не планирует. Хватает этой секунды, чтобы Саймон пошёл вперёд первым. Светло-голубое свечение из окна достигало всех поверхностей, по которым могло растечься, озарить и осветить; пролегло на стройном силуэте сержанта приятной дымкой лунной пыли, осталось на смятой постели. Большой постели. Её хватит на троих. Кёниг смотрит на Райли, совсем не отвлекаясь от крупных тёмных глаз; он делает это намеренно, заставляя лейтенанта поднимать на голову и медленно, заторможенно растягивать губы в довольной улыбке ожидания. Австриец кладёт на низкую тумбочку презервативы и лубрикант, ссыпает мелочь — монетки-пенни, оставляет даже смятый чек. Это риск, потому что они оба одержимы идеей. Фантазией жестокой, болезненной, грубоватой — Джону будет жутко больно, ему придётся терпеть. Ему придётся терпеть, именно с упором на второе слово. Их обоих. — Спит. — Саймон поглядывает на недвижимую фигуру на кровати, запутавшуюся ногами в тонкой простыни, — Но проснётся, как только я лягу. Слова его не интересуют. Две крупные тени. Он и Кёниг — стоят напротив постели и ждут неизвестно чего. Разрешения друг от друга, первого шага, попытки вторгнуться в чужое пространство, прервать ожидание и присесть на край — и дальше пойдёт само по себе. Джон улыбался не просто так. Не просто так оглядел их обоих. И уж точно не просто так не оттолкнул Кёнига у самой уборной, когда тот дёрнул Мактавиша к себе и жёстко втиснул между дверью и умывальником. Судя по его рассказу, дрожал Джонни настолько сильно, а дышал так сбито и волнительно, что от такого моментально встанет даже у последнего импотента. Саймон валится рядом с Мактавишем специально громко, заставляя пружины матраса поскрипывать, а Джона — дёрнуться, но так и не проснуться окончательно. Опьянение напоминает о том, что всё возможно. Возможна драка, потасовка и массовая агония после. Разборки, оскорбления. А может — шантаж. Но уже с их стороны. Кёниг устраивается у стены, складывает руки на груди. Райли лишь раз на него оборачивается, ловя на себе всё тот же напряжённый и уже тяжёлый взгляд. Бритый и весь в шрамах на лице Кёниг выглядит слишком устрашающе, и это ему до ужаса нравится. Может, если Джонни окажется громкой и трусливой ланью, то они продолжат наедине. Но пока шотландец — цель номер один. Долгожданная, сладкая добыча, пахнущая мятной жвачкой и сигаретными фильтрами, спящая на грани сознания. Саймон не спешит, когда задирает его футболку, упираясь коленями в плотно застеленный одеялом участок кровати; проходится пальцами сначала по туловищу, задевает старый шрамик под ребром. Джон несколько раз глубоко вздыхает. Спит крепко, как и полагается после такого огромного количества виски. Хочется обернуться на Кёнига, но он уже чувствует его взгляд — всё ещё упирающийся прямо в спину. Райли облизывается, скрипит зубами и садится на Мактавиша, резко вырывая из сна. Терпению приходит конец, он голодно и с громким мычанием впивается в раскрытый в удивлении рот сержанта и до боли вжимается. Руками схватывает за затылок, чтобы не вырвался, и только спустя долгих десять секунд ощущает, как в его ладонях перестаёт дергаться добыча. — С-с-Саймон... — непонимающе шепчет Джон, пьяно уворачиваясь от повторного мокрого захода чужого голодного рта, — Прямо сейчас? От меня бухлом несёт, я... — Заткнись. — Серьёзно? — Да, серьёзно. Заткнись. — в горле у лейтенанта сохнет, но он сглатывает остатки выработавшейся слюны. Сползая, он грубо перекидывает Джона так, схватив за туловище, что тот оказывается сверху и ещё более шокировано дышит. Боковым зрением удаётся уловить, как Кёниг снимает кожанку и бросает на пустое кресло. Комнатка всё ещё темная, но всё прекрасно видно. Идеальный момент. Идеальный Джонни, вдруг раскрепостившийся и опустившийся, чтобы продолжить мокрый и спонтанный поцелуй. Его тёплые руки тянут за ремень, расстёгивая джинсы лейтенанта, он всхлипывает, почти давясь слюной, когда сползает ниже и обхватывает его член. Райли скулит. Ожидание такое тягучее, что сравнивать его можно только с неспешным и горячим языком, идущим вдоль члена туда-обратно. Мактавиш сосёт, будто куда-то спешит, но Райли и не нужно стимулировать. Он уже возбуждён так, что может в любую секунду дать себе разрядку. Но им нужно не это. Он всё ещё ощущает, как синие глаза Кёнига путешествуют по его телу. Как видят, что Мактавиш стаскивает с него кофту, освобождает от футболки. — Презерватив на тумбочке. — от волнения, всё-таки затесавшегося сквозь возбуждение и хрип, Саймон почти давится, подобно и жертве, которая, ничего не подозревая, тянет руку ещё и к смазке. Скупой лунный свет очерчивает Мактавиша ровно там, где и нужно: на дрожащем животе, потном лбу, приоткрытом в дыхании рту. Джон надевает презерватив на плотный крепкий член с профессиональностью шлюхи, следом смазывая ничем не пахнущей прохладной жидкостью из тюбика. Раздаётся щелчок. Это Кёниг клацнул зубами, как и обычно, когда его что-то немыслимо заводит. Он и слова не скажет, но всегда подаст вид. Райли с упором надавливает руками на бёдра Джона, когда тот хочет помедлить, не спеша опускаться на его член. Становится душно, громко и шумно. В лёгких дыхание возрастает в рык, и Райли опрометчиво смотрит на Кёнига, прямо в тот момент, когда Мактавиш стонет, опускаясь на нём ниже, ниже и ниже. Присоединяйся. Ну же. Нужен и ты. Ты нужен здесь. Сейчас. Саймон тянет Джона к себе, проводит языком по его шее, вбирает в рот кожу и пот, злобно кусает и рычит, подаваясь бёдрами навстречу, раз за разом, выжидая, пока не наступит тот самый момент. Мактавиш, словно уловив всё на свете, всхлипывает снова: — Где... К-к... — но не успевает назвать имени, — У-уехал? Хруст фольги слышен лишь Саймону. Сержант же слишком увлечён. — Нет, Мактавиш. — бесцветно звучит уже совсем рядом, и Райли улыбается в горло Джону, вдруг подрагивая от сразу нескольких крупных волн дрожи, — Я рядом. — Он рядом. — шёпотом, заведённым и почти безумным повторяет Саймон, облизываясь несколько раз, приминая ртом ухо сержанта, — И тоже хочет с тобой повеселиться. Мактавиш пугается. Не дёргается, а задыхается, так, будто несколько минут стоял на морозе полуголым. Хватает ртом воздух так часто, что начинает рассыпаться. Так дышат, когда хватает паническая атака. Вдох, вдох, вдох, вдох. Без выдохов. Огромная рука Кёнига забирает зажатую в побелевших пальцах Мактавиша смазку, колпачок жалостливо хрустит, подобно пояснице всё ещё сидящего на члене Райли Джона. Саймон жмурится, но почти воет от ожидания, сжимая руками бёдра подчинённого до боли. В своих же кистях. И в коже, мышцах и теле Мактавиша, который, продолжая задыхаться, свалился прямо к нему. Сначала холодно, затем туго и ожидаемо больно. Мактавиш бессовестно скулит, вскрикивая, но следом замолкает, давится. Ему нечем дышать. Совсем нечем. Саймон левой рукой прижимает его к груди, чувствуя, как изо рта парня стекает густая струйка слюны, а правую протягивает к Кёнигу. Тот в потёмках улыбается, краем губ, но на долю секунды трогает пальцами в некоем подобии приветствия. Это... тяжело.  Двигаться вдвоём.  Член Кёнига горячий, гладкий, скользкий, и он входит медленно, растягивая до такой степени, что Мактавиш, продолжая хныкать громче обычного, извивается, подобно ошпаренному. Так и есть. В нём сейчас два члена, жёстких, налитых, желающих быть глубже, вторгнуться дальше. Джон молчит. Он не протестует, что не может не удивлять. Ему до обморока больно, но он в сознании, только дрожит всем телом и душится стонами и хрипами. И у него тоже стоит. Смазка сочится, растекаясь между животами. Саймон двигается вновь, набирая темп одновременно с Кёнигом, которому всё это даётся куда труднее, нежели нижнему. Он кладёт ладонь плашмя на Мактавиша, тянет к шее, сжимает сильные пальцы вокруг. Делает больно.  Вбивается, скользя и по члену Райли, и в заднице сержанта, и шипит, злобно рыча, когда от напора не может сдерживаться. Саймон откидывает голову, всё ещё удерживая Мактавиша за спину, но уже не может остановиться. Хорошо. Нет. Охуенно. Как же охуенно... Больно, но приятно, до звёзд перед глазами.  — Живой, Джонни? — австрийский акцент Кёнига режет слух, — Эй, мать твою...? Мактавиш в ответ только скулит, снова сквозь зубы, но поднимает голову и закатывает глаза, когда Кёниг зажимает его горло более упрямой и бессовестной хваткой. Давит, мучает. Терзает. Невозможно смотреть на это и не кончить в секунды, но оба стараются. Чем глубже, тем сильнее темнеет. Чем громче воет Джон, всё ещё не сказавший ни слова, тем грубее его трахают, задевают «то самое», от которого в болезненном стоне прорезается удовольствие, а струи густой спермы размазываются по животу Саймона. — Шлюха шотландская, — сквозь зубы произносит Райли, вновь обращаясь в самое ухо, — Кончил, да? Джон едва заметно кивает, но говорить не может. Он не успевает проглатывать слюну, дышать, пока Кёниг всё не спешит останавливаться, насаживая сильнее, плотнее, протираясь с Саймоном в одном темпе, резком и отчаянном. — Не думал, что получится так просто... без драк. — Кёниг почти с неприкрытым недоверием встряхивает Мактавиша за шею, следом отталкиваясь и, рыча от оргазма, заканчивает. Саймон кончает немного погодя, когда простора остаётся немного больше. Он успевает укусить Джона в то место, где от пальцев Кёнига останутся синяки. Жадно облизывая, выпуская семя в тугой презерватив, он всё ещё не позволяет сержанту двигаться и слезать. Эйфория, схожая с единожды принятой кислотой, накрывает волнами и приходами. Райли замечает, что от сбитого дыхания горло и лёгкие почти огнём горят, а Мактавиш, свалившись на кровать, лежит и смотрит в окно. Кёнига уже нет рядом, в душевой шуршит вода. Лунный свет всё ещё полоскает комнату, подсвечивая мокрые простыни и блестящую спину Мактавиша.  Красиво. — Джон? Тишина. Глубокое и заторможенное дыхание — единственное, что от него осталось. Скользкими от смазки пальцами Райли проводит по его позвоночнику. Скользит вверх, замечая, что на боках от рук Кёнига у сержанта тоже остались отметины. И всё-таки оно того стоило. Райли, оставив Джона в одиночестве, заходит в душ и прижимается головой к холодному кафелю. Кёниг рядом уже ждёт, только прислонённый спиной и в излюбленной позе сложивший руки на груди. Тонкие и напористые струи тёплой воды стекают по его лицу. Саймон приоткрывает рот, озабоченно выдыхая, когда осознание исполненного желания настигает чужими пальцами в волосах. Кёниг злобно шикает, но всё-таки целует первый. Губы неспешные, больше выжидающие. Они знают, чего ждать. Они тянут время, но доставляют нереально приятные искорки удовольствия. Спустя половину минуты в кабинку заходит Джон, покрасневший и с полопавшимися капиллярами в глазах. Осматривает обоих, облизывается и приваливается сначала к Кёнигу, затем хватает за затылок лейтенанта. Мажет ртом по одному рту, следом по второму, оставляет мелкие укусы там, где не надо, задевает подбородки и даже челюсти. Стихийно оживший, он будто в истерике хочет схватить побольше. — Спокойнее, солдат... — шепотом просит Кёниг, но, притащив Саймона ближе, налегает на обоих. Поочерёдные поцелуи, смазанные слюной и водой, утопают в таких же неаккуратных и болезненных объятиях. Три пары рук переплетаются где попало, Джона хватают в своеобразную ловушку. Он жмёт затылок к груди Кёнига, смотрит на своего лейтенанта и выдыхает, стыдливо и почти со слёзным отвращением к себе: — Мне понравилось. Порочный круг замкнулся...