Soaking happiness

      «Не так давно меня спросили — ради чего ты хочешь жить?»       Тишину нарушали глухие удары об боксёрскую грушу, частое сбитое дыхание эхом отскакивало от стен. До следующей игры оставалось три дня. Всего 72 часа, шанс вновь побороться за жизнь.       Выживать стоило точно не ради других. Любовь к брату была безгранична, но что Широна усвоила за свои почти двадцать три года жизни — в этом мире мало кому действительно не плевать на тебя. Кому можно довериться, не боясь получить нож в спину, кто примет тебя без всяких условий. Отец послужил для этого хорошим примером — сколько нервов стоило отстоять себя и своё право строить жизнь так, как ей этого хотелось. Сколько слёз было пролито, когда желания и амбиции не были восприняты всерьёз.       Это пройдёт. Всего-навсего юношеский максимализм, бунт против системы.       К чёрту такую систему, где нет места выбору.       Широна знала, что из них двоих лишь ей удалось выбраться из-под влияния отца. Брат сломался гораздо раньше. «Тогда я не ответила, потому что боялась прозвучать эгоистично. Нам часто твердят, что думать о себе — эгоизм. Но разве я хоть раз причиняла кому-то боль, в угоду собственным желаниям?»       Широна хорошо помнила разговор в тот вечер. Как призналась отцу, что с самого детства грезит об актёрской карьере. Ещё до смерти матери детские кружки помогали ей не бояться заводить новых друзей. «Ты же знаешь, что это не серьёзно.»       Как будто он вообще когда-либо воспринимал дочь всерьёз. «Ты никогда не задавался вопросом, почему я выбрала такой путь?»       Она так и не дождалась ответа. Ни в тот вечер, ни даже несколько лет спустя, когда за плечами было уже почти два курса театрального.       После разговора с Агуни девчонка стала торчать в зале каждый вечер. Конечно, когда никого из боевиков рядом не было. Она их боялась, и Ласт Босс это отлично видел. Не бывает абсолютно бесстрашных людей, а если таковые и существуют — им попросту нечего терять. Он-то не был бесстрашным, попросту считал себя никем. Знал что ему нет места среди «нормальных», обычных людей, так что мир где всё вокруг строилось на смерти и насилии, где каждый предпочитал забыть об ужасах игр под воздействием секса или алкоголя, был для него своеобразным раем. Извращённым, но именно здесь раскрывалась вся человеческая суть — под страхом смерти каждый покажет своё истинное лицо. Ласт Босс смерти не боялся. Более того, если однажды всё обернется против него, он встретит свою гибель достойно, не жалея ни о чём. А вот девчонка, судя по всему, умирать не собиралась. Он только сейчас понял, что это был за взгляд в их первую встречу, на Шестёрке Пик.       Так горят глаза человека, которому есть ради чего жить.       Ласт Босс почти цыкнул, когда раздалось ещё несколько ударов. Ему следовало уйти, он почти сделал шаг в сторону лестницы, но его рука застыла в воздухе, так и не коснувшись холодных железных перил. — Тебе нужен перерыв.       Широна замерла, сначала не осознавая чей это был голос. Плечи оставались напряжёнными, взгляд устремлён куда угодно, главное — не на него. Она не расслабилась, но с медленным выдохом, почти что язвительно сказала: — Спасибо за заботу.       Битьё груши оказалось хорошим способом отвлечься. От кошмаров, что так и не отпустили, из-за которых Широна просыпалась либо плачущей, либо кричала по ночам. От мыслей о предстоящей игре. — Разве Агуни не говорил, что ты быстро выдохнешься, если переусердствовать? — медленно, почти лениво Ласт Босс вошёл в комнату. — Я выжить хочу, знаешь ли.       Широна прикусила внутреннюю сторону щеки, так и не дав прямой ответ на предыдущий вопрос военного.       Заткнись. Не смей.       Здесь нельзя никому доверять. Тот же Шляпник мог попросту врать о том, что достаточно собрать все карты, и тогда каждый вернётся к прежней жизни, в обычный мир. — Ты когда-нибудь оказывался единственным выжившим на игре? — Допустим, — Ласт Босс прислонился к противоположной стене, почти всё его лицо, особенно в темноте, скрывал капюшон.       Широна напрягла челюсть, вновь отведя взгляд. — Тебя мучила вина за то, что твоя победа могла значить для кого-то смерть? — А должна? Моей задачей было выжить. В этом плане меня мало беспокоят жизни других. Тут либо ты, либо тебя.       Простая истина. — А если погибает кто-то из товарищей? Военный? — обернувшись, она наконец смогла встретиться с ним глазами.       Он же смотрел не отрываясь, будто и вовсе не моргая. — Они не более, чем расходный материал. Меня это мало волнует. — Ты ничем не лучше.       Некоторое время он молчал. Это было жестокая правда — незаменимых нет. Ласт Босс сделал несколько шагов ближе, но медленно, проверяя отступит ли она. — В этом ты права. — Тогда зачем ты пришёл? — Ты слишком честна для своего же блага, ты в курсе? — Здесь нет места понятию честности. — твёрже произнесла Широна. К удивлению Ласт Босса, она не просто осталась стоять на месте, а сделала шаг навстречу, — Но это не значит, что я перестану быть честной с собой или с теми, кто этого заслуживает.       Потому что это ломает. Ложь — больше всего Широна ненавидела именно её. Люди врут каждый день самим себе, другим, по сотни разным причинам. Но перестань она быть честной сама с собой, это значило бы потеряться.       Хотя бы за это её можно уважать. Ласт Босс себя честным человеком не считал, но это не означало полное отрицание данного качества в других. Что уж там говорить о Пограничье, даже в их прежнем мире честность была редкостью. — Не слишком ли глупо? — Тебе ли не всё равно? — с губ Широны сорвался смешок, — Здесь каждый сам за себя, не так ли?       Откуда в голосе эта внезапная злость? — Ты слишком открытая. Не думаешь, что пора перестать вести себя так наивно? — Какого чёрта? О чём ты вообще?       Это начинало не пугать, а раздражать. Она вернулась к тому, с чего всё началось. Её снова пытаются заткнуть, слепить другого человека.       Потому что слишком «не такая». — Бесит что есть кто-то вроде тебя, такой чистой и невинной. — он смотрит на неё сверху вниз, и впервые за долгое время накатывает раздражение, так что аж зубы сводит, — Перестань притворяться. Иначе тебя будет очень просто сломать. — Не лезь не в своё дело, и не вздумай указывать, кем мне быть! Я этого дерьма за свою жизнь достаточно наслушалась!       И только когда наступает тишина, Широна понимает что стоит практически вплотную, говоря на повышенных тонах.       Ласт Босс лишь щурит взгляд, слегка склонив голову набок. Она понятие не имеет что творит, правда? Слишком упрямая.       Её в принципе слишком много.       Куда бы Ласт Босс не пошёл, она всегда рядом. По крайней мере, отель перестал казаться таким уж большим, и у него от этого болит голова. — Тогда скажи мне только одну вещь... — Я не обязана ничего говорить. — к горлу подступил ком, даже дышать стало труднее, а это значило лишь одно — Широна была близка к тому, чтобы расплакаться, — Ты не ответил на мой вопрос, так зачем мне быть честной с тобой? — Тебе обязательно нужно сделать всё гораздо сложнее, — это звучит не как вопрос, а констатация факта. — Уходи.       Сейчас в голове Широны крутилась лишь одна-единственная фраза — не вздумай реветь. Для кого-то вроде него, ты — слабачка. — Выход вон там. — Широна указала на очертания лестницы в тени, — Если есть хоть капля уважения ко мне, оставь меня в покое. Это меньшее, что ты можешь сделать.       Ласт Босс всё это время молчал. Единственное, на что он обратил внимание — она опять не смотрела на него. Опустила взгляд, такой странный, стеклянный, будто сквозь. В пустоту. — Если ты так этого хочешь.       Широна слышала как военный поднялся по железной лестнице, как громко хлопнула дверь, и её эхо заставило девушку вздрогнуть.       Опять. Даже в этом мире она «другая».       Слёзы обожгли щёки, дыхание стало частым и громким, а тело в один миг ослабло. Широна упала на колени, голос её сорвался. Она чертовски устала.       «Ни за что не поверю, что есть кто-то вроде Вас, кого не интересует нечто материальное.»       «Это не серьёзно.»       «Слишком невинная. Такую легко сломать.»       Широна завалилась на пол, пальцы зарылись в волосы, сжимая у самых корней, а рыдания становились всё громче, безудержнее. Перед глазами плясали образы обречённых на смерть игроков.       Она даже у себя в голове перестала называть их людьми. Словно никто из них никогда не был чем-то настоящим, живым.       «Я всегда как следует отрываюсь перед игрой,» — сказал когда-то Шляпник. Кажется теперь Широна стала понимать его — жить каждый день так, будто он последний. Что в данной ситуации означало буквально, ведь умереть на игре — реальный исход.       До игры оставалось меньше суток, но в отличие от других обитателей Пляжа, особенно сейчас, вся эта музыка и веселье казались Широне неуместными.       У неё вообще были смешанные чувства по поводу Пляжа — с одной стороны, в мире где людьми полностью овладевает страх, а смерть дышит в затылок, надежда на счастливый конец была просто необходима. С ролью эдакого «спасителя» Шляпник, похоже, справлялся на «ура». С другой — вся эта суматоха, море алкоголя и прочих «прелестей» выглядели до жути неестественно.        Неправильно. — Прошу, будь на чеку. — Татта сделал глоток пива, затем продолжив, — Я видел военных в деле. От них не знаешь чего ожидать, а уж тем более, если вам попадётся масть Сердец.       Они засели в одной из старых, отремонтированных машин, на кожаном сидении между двумя друзьями покоились полупустые банки из-под пива.        Если это были её последние часы, Широна проведёт их с двумя самыми близкими людьми.  — Пообещай, что вернёшься.        День тянулся медленно, солнце припекало, а потому близнецы спрятались в прохладном номере Широны, лёжа сейчас на аккуратно заправленной постели. — Ты даже не успеешь соскучиться, — улыбнулась девушка.        Шунтаро никогда не говорил, что любит её. Для него это слово было пустым звуком, но Широна знала — она нужна ему. Брат хорошо врал, игрался с другими. Взять того же Нираги. Но он никогда не мог лгать ей. То ли у него правда не получалось, то ли он попросту не хотел — знал что сестра видит его насквозь. Так было ещё с детства.        Широна же чуть легче говорила о своих чувствах. Когда погружаешься в актёрское искусство, то понимаешь — сильнее всего страдают люди, не способные понять самих себя, свои собственные эмоции. Она научилась их выплёскивать, а потому ей было нетрудно сказать брату «Я тебя люблю» Но всё-таки девушка знала — поступки окажутся громче любых слов.