бесполезно

Посмотри, сегодня звёзды ярче чем вчера,

Оставь дела, пойдём скорей на свежий воздух.

Посмотри, всё несерьёзно, всё это — игра,

Никто не прав, и все попытки, если честно

Бесполезны

***

      Как всегда вымеряя длину собственного шага, Антон кружит вокруг корпуса, растирая ладони друг о друга. Думая о чем-то, мужчина не замечает ни поднявшегося легкого ветра, что обдувает его лицо, еле задевая отросшие кудри, ни тихого шелеста полусгнивших осенних листьев, перекатывающихся из стороны в сторону, ни приближающихся к нему шагов.       Такие мелочи любит замечать Арсений. Ему нравятся и путающиеся локоны с чужой-родной головы, и молчаливое понимание, и истошное желание выслушать, и звук прикосновений, и стук невысоких каблучков его осенних ботинок. Ему нравится Антон.       Антон этого всего не понимает, но безукоризненно принимает.       — Как твои? — Дергаясь и отшатываясь чуть в сторону, мужчина вновь улыбается глазами так, что внутри у Арсения подтаивает его робкое молчание.       — Ты хочешь услышать, что выходные без тебя — ад вездесущий? — Он протягивает руки навстречу высокой туше, что уже обволакивает его.       — Вездессущий! — Лыбясь куда-то в Арсеньевское плечо, Антон чуть растирает ладонями одежду под ним, чувствуя каждое разгоряченное движение этого тела.       Отвлекаясь на уведомление, Арсений сует руку в карман инстинктивно. Бегло исследуя буквы, так отчаянные нежелающие складываться в предложение, он давит этот ком куда-то внутрь, что подкатывает к глотке. Хочется примерно только уткнуться в плечо рядом стоящего человека, утихомирить сердце и самого себя. __ от серега: пиши там, не знаю, звони что ли от серега: знай, что я переживу а тебе так будет проще.

от сеня:

ок.

__       — Поторопимся? — Антон разжимает руки, чуть останавливаясь для того, чтобы как всегда заглянуть своими янтарными глазами во взгляд напротив. И эти глаза говорят сами за себя.       — Мне некуда торопиться! — На удивление радостно для себя, с толикой некой свободы и огромным грузом безнадежного молчания, Арсений задирает голову кверху, рассматривая обгоняющие друг друга облака. — Куда торопятся облака? — Чуть закусывая нижнюю губу, он продолжает таращиться вверх.       — Туда же, куда торопимся и мы. — Антон лишь буднично подергивает мужчину за локтевую складку драпового черного пальто, пытаясь искоренить в себе странное ощущение. — Они торопятся повзрослеть. — Мягко расплываясь в улыбке, он утягивает затаившуюся душу за собой в корпус.       Арсений прикрывает глаза: сквозь тело пробегает насквозь ветер — он мчится куда-то вдаль, выуживая изнутри весь деструктив, что продолжает копиться задним числом. Ноги топчутся неуклюже, пальцы трутся друг о друга, а движения происходят как-то сами собой. Он нервно, но еле слышно пытается нахвататься воздуха.       Мне тяжело дышать.       Всегда казалось, что честность подождет — ты можешь наврать о том, как себя чувствуешь, а это самое главное. Из данного фактора формируется все. Формируется мир вокруг, который снежным комом катился всегда где-то рядом с Арсением — он избегал любого вмешательства выбора в свою жизнь, старался ничего не решать, дабы ничего и не терять. Меньше надежд — меньше расстройств. Но расстройств меньше не становилось.       Мир вдруг так неожиданно настиг его. Наступил на пятки, выдыхая огненный страх в затылок, вплел пальцы в волосы, вырывая по несколько волосинок ежеминутно. Если не ежесекундно. Заставил думать о том, чего он хочет для себя в последний промежуток времени: быть счастливым или сделать счастливым другого человека, избежав его привязанности.

***

      — Так ты знал? — Опираясь на руку, в которой держит красную шариковую ручку, он почесывает лоб мизинцем.       — Предрасположенность. — Отстаивая точку, паузу, собственное время, спокойствие и стойкость голоса, Арсений не спешит с разговорами. Не спешит с разговорами о себе, хоть и стоило бы. — Я некоторое время отрицал.       — Года три, так понимаю. И почему ж пришел просить совета?       — Я пришел не за советом, Серый. Я пришел за диагнозом. — Мужчина толкается несильно своими натертыми до блеска туфлями от лакированного паркета, и откатывается назад, ударяясь пластиковой спинкой стула о кафельную стену. — Просто хочу знать наверняка, только и всего. — Пожимает плечами, расправляя складки выглаженной рубашки.       Сергей на это лишь спокойно отрывает глаза от писанины. Ему ясны мотивы. Ему неясна выгода, изымаемая Арсом в данных обстоятельствах. Ему неясно, потому что ответа не существует.       — Я не тот друг, с которым ты сможешь обсудить проблемы вселенского масштаба, Арс, — Сережа шарится в «детском ящичке». — но как бы далеко ты меня не послал, во избежание всего на свете, чего ты там можешь и не можешь напридумывать, — легонько улыбается, как всегда — чуть глупо, — я буду последним, кого ты увидишь. — Протягивает стикер с надписью «все будет хорошо», давно не считая данный ритуал лишь детской привилегией.       — Спасибо.

***

      Выжимая из студентки последнюю ноту, до того корявую, что и слов для описания не подбирается, Арсений оглядывается на вечнозеленые ели, которые виднеются из окна универа: он хотел бы быть вечно молод. Но только не самим собой. Сам он посеял эту молодость вовсе не в собственное счастье. Но о чем жалеть? О прошедшем жалеют? Не стоит.        Разве что о неумении быть счастливым.       — Идите, Екатерина, — Он задумывается над тем, что множество раз упускал людей из-за глупого стеснения и нежелания быть неудобным. — Вы сегодня сама не своя… Что-либо тревожит?        Создай тепло. Сгори, как феникс.       Разворачиваясь и проранивая толику удивления, Катя по-доброму, обыденно и так по-свойски улыбается, но на глазах ее проступают едва заметные крупинки.       — Просто день не задался, — Она благодарно качает головой. — завтра все получится, не заставлю уши вянуть.       — Это не самое важное.       Ты сам-то когда это принял?       Хлопок двери, что сопровождался липкой улыбкой. Арсений в ответ приподнимает уголки губ, облокачиваясь бедрами на крышку фортепиано.       Отвлекается и выглядывает из потаенных мест собственной головы, которые и внутренним голосом не может себе обозначить, только когда, через четверть часа, слышит знакомую комбинацию постукиваний.       — Входи, Антон Андреевич. — Ему невозможно не улыбнуться.       — Я думаю, что ты что-то замалчиваешь во избежание того, что не можешь изменить. — Выдав на одном дыхании данное утверждение, Антон закрывает за собой дверь. Он чуть было ступает на пару шагов вперед, но истратив всю решимость на слова, сказанные ранее, отходит назад и облокачивается на стену. — Ты не обидишь меня никакой правдой о себе, Арс.       — Все нормально, Антон. — Он отворачивается к своим любимым елям.       И он стоит. Стоит, разглядывая посблескивания солнечных зайчиков на зеленых ветвях деревьев. Стоит, укачивая в голове трезвон страха. Стоит, выжидая, пока истошных звон в заложенном правом ухе испарится или исчезнет. Он просто не подобрал еще слов. Стоит и не слышит, как со спины подходит Антон. Антон, который кроме заповеди «не обидь» ничерта и не держит в голове на постоянной основе. Антон, который так страшится, что приходит всегда первым.       Антон, который окольцовывает талию Арсения, перехватывая дрожащие руки в свои, и все также продолжает молчать, зная, что как всегда прав. Признавая, что знать этого отнюдь не желает.       — Я распереживался что-то из-за студентки, — Арсений разворачивает голову, скручиваясь в теле. — все хорошо, извини, пожалуйста.       — Мне уйти?       — Мы не должны позволять себе стоять так близко. — Не предпринимая попыток изменить собственное положение, он лишь продолжает смущаться. — Я… Мы… Нельзя.       — От изоляции не будет проще ни тебе, — Антон разворачивает собеседника и толкает в бортик фортепиано. Он упирается левой рукой промеж чужих бедер, правой проводя беглую и косую линию через кадык к подбородку, чуть приподнимая лицо, в надежде перехватить взгляд. — ни мне. — Сбрасывает одномоментно. — Извини.       Арсений сглатывает ком в горле, проталкивая его куда-то к пяткам, переводит взгляд на разгоряченного и обозленного, вероятно на самого себя, собеседника, который как всегда отчаянно пытается это скрыть, и прикусывает нижнюю губу.       — Нет, это ты меня извини.       Он притягивает старшего за галстук, до того по-уродски официальный, что глаза колет, и отправляет свободную левую руку в копну чуть рыжеватых волос. И целует. Так бережно, мягко, словно кот, что выискивает свою добычу вкрадчиво — аккуратно и заботливо — будто не зная, кому в итоге будет плохо. Потому что плохо будет обоим. Чужое грузное дыхание устремляется куда-то в щеку, пока чуть поджатые от смущения губы Антона разгораются пламенем вселенским. Арсений переводит правую ладонь плавно по груди ниже, когда его руку перехватывают, приставляя к кадыку.       — Не думай, — С жаром в выдохе он выпутывается из развязной мягкости губ младшего и прыиуладывая чуть больше усилий к проглатыванию слюны и воздуха, прикрывает глаза, чуть приподымая брови. — если я могу сделать тебя счастливым сейчас — дай себе разрешение для того, чтобы любить меня. — Прижимая подбородок к шее и чужим горящим костяшкам, он опускает взор и так пристально, и так желанно высматривает и выуживает честность из партнера, что последующая молниеносная смена мимики на привычное чуть доброе спокойствие с мимолетной улыбкой, сопровождающаяся мягким сбором пальцев правой руки Арсения в две свои большие ладони, чуть пугает, но безмерно привлекает последнего.

Будет больно.