Инструкция по обращению со своим злым двойником

чувство тревоги нарастает с каждым днём. невыносимо осознавать, что место, которое некогда считал домом, больше не вселяет чувство комфорта и безопасности. и пугод сам стал причиной этого, и от этого становится лишь хуже. да-да, это ведь он зачем-то привёл, чуть ли не за руку, это существо под свою крышу, хотя тот изначально был враждебен к нему. со временем пугод начинает предугадывать жесты двойника. вот сейчас он поднимает руку, чтобы провести холодными пальцами по его шее, оставляя след из мурашек, а потом все-таки сжимает ладонь, заставляя пугода вздрогнуть. или иногда прижимает его к стене, словно собирается раздавить, но вместо этого касается лбом. эти игры в кошки-мышки больше похожи на какой-то извращённый ритуал. доппельгангер не говорит, он объясняется через боль: кусает, царапает, оставляет синяки в форме отпечатков своих пальцев. но потом, будто в покаянии, приносит бинты, прижимает к ранам холодные губы. и это невыносимо. пугод точно ненавидит доппельгангера, но при этом тянется к его заботе, не может его оттолкнуть. тот и без всякого оружия мог бы прикончить пугода: задушить или просто съесть живьём, вцепившись острыми зубами в нежную плоть. но почему-то никогда этого не делает, просто не заканчивает начатое. видно, что всё его естество кричит о том, что от оригинала нужно избавиться, стать его кожей, костями, мыслями. но каждый раз, когда он почти убивает пугода, в его глазах вспыхивает не триумф, а паника, будто он боится остаться один в чужой и враждебной вселенной. ночью двойник вползает в его кровать и холодное тело прилипает к спине, как влажный плащ. пальцы скользят под рубашку, не царапая, а будто составляя карту родинок, шрамов. пугод пытается игнорировать его. притворяется, что спит, но каждый мускул в теле напряжён, как струна. он знает, что это затишье продлится недолго. и действительно — холодные пальцы впиваются в его лодыжку, резко стаскивают с кровати на пол. удар головой о половицы, вспышка боли, и вот он уже лежит на спине, а доппельгангер нависает над ним, прижимая ладонь к его горлу. не чтобы задушить, а чтобы ощутить — пульс, дрожь, жизнь. пугод пытается вырваться, бьёт двойника в бок, но тот даже не дёргается. его лицо, искажённое странной смесью ярости и тоски, так близко, что пугод может разглядеть каждую деталь, каждый блеск в глазах, который кажется то пустым, то переполненным чем-то невыразимым. ладонь на горле слегка ослабевает, и пугод пользуется моментом, чтобы резко толкнуть двойника в грудь. тот отшатывается, но не падает, лишь слегка наклоняется, будто его тело сделано из чего-то более плотного, чем плоть и кости. шляпник вскакивает на ноги, отступая к стене, чувствуя, как сердце колотится так бешено, что, кажется, сейчас прорвется сквозь ребра. он знает, что должен бежать, но ноги не слушаются. доппельгангер стоит неподвижно, его голубые глаза горят в полумраке комнаты. он не нападает, не двигается, просто смотрит. и в этом взгляде есть что-то, что заставляет пугода чувствовать себя ещё более уязвимым, чем когда его прижимали к стене или душили. — «чего ты хочешь?» — выдыхает оригинал, хотя знает, что ответа не будет. двойник делает шаг вперёд, и пугод инстинктивно прижимается к стене, готовясь к удару, к очередной схватке. но вместо этого доппельгангер медленно опускается на колени, его руки скользят по бокам пугода, обнимают его, прижимают к себе. холодное дыхание касается шеи, и шляпник замирает. это… нежно. слишком нежно. его руки, сжатые в кулаки, разжимаются сами собой, и он чувствует, как пальцы двойника вплетаются в его волосы, слегка потянув голову назад, чтобы их взгляды встретились. и пугод задыхается от неожиданности, пытается вырваться, но ладонь двойника как каменная плита, пригвоздившая его к стене. шляпник бьёт его кулаком в бок, потом в лицо, но тот даже не дёргается. глаза копии, холодные и пустые, будто стеклянные, смотрят сквозь пугода, впитывая каждый его жест, каждую эмоцию. пугод чувствует, как его собственное дыхание становится всё более прерывистым, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно даже за пределами квартиры. и вдруг — ладонь ослабевает. пальцы скользят вверх, к подбородку, и двойник наклоняется, прижимаясь губами к его шее. не укус, не поцелуй — что-то среднее, что-то, от чего пугод вздрагивает всем телом. он хочет закричать, но звук застревает в горле. он чувствует, как пальцы двойника переплетаются с его собственными, будто пытаясь удержать его здесь, в этом извращённом моменте. — «прекрати,» — шепчет пугод, но его голос звучит слишком... странно... доппельгангер не отвечает. он никогда не отвечает. вместо этого он приподнимается, всё ещё держа пугода за руку, и садится рядом, склонив голову набок, будто изучая его. его дыхание холодное, как зимний ветер, и пугод чувствует, как оно касается его кожи, оставляя мурашки. пугод пытается отползти, но двойник резко дёргает его за руку, прижимая к себе. их тела соприкасаются, и пугод чувствует, как нечто внутри него сжимается — страх, ненависть, а может, и что-то ещё. — «ты же ненавидишь меня…» — голос немного истеричный, он смотрит в пустые глаза двойника. тот лишь наклоняется ближе, его губы почти касаются уха пугода. он не говорит ни слова, но его дыхание становится чуть громче, чуть быстрее. пугод замирает, ожидая удара, укуса, чего угодно. но вместо всего этого двойник обнимает его, прижимая к своей груди. его руки холодные, но крепкие, будто он боится, что пугод исчезнет, если отпустит. пугод хочет ударить его, оттолкнуть, но вместо этого его непослушание руки сами собой заключают копию в ответные объятия. он ненавидит это. ненавидит себя за то, что не может сопротивляться, за то, что его тело отвечает на эту странную ласку. и все-таки пугод пытается воспротивиться, но двойник быстрее. его руки цепкие и впиваются в чужие плечи, прижимая того к стене так сильно, что дыхание перехватывает. пугод старается вырваться, бьёт двойника в грудь, но тот лишь глухо стонет, как будто боль ему даже приятна. его лицо, искажённое странной смесью ярости и желания, приближается, и пугод чувствует, как его сердце замирает. — «не надо…» — в глазах испуг. слова растворяются в воздухе, словно никто их и не произносил. чужие губы, жадные и сухие, прижимаются к губам пугода с такой силой, что тот чувствует, как его зубы впиваются в собственную плоть. это не поцелуй, это насилие, захват, попытка поглотить, уничтожить и стереть границы между ними. пугод в какой раз пытается оттолкнуть его, но двойник лишь сильнее прижимает его к стене, его язык настойчиво проникает в рот пугода, как будто пытаясь вырвать что-то изнутри. пугод бьётся, его руки царапают спину двойника сквозь одежду. пальцы сосии впиваются в волосы пугода, откидывая его голову назад, чтобы углубить поцелуй. пугод чувствует, как его тело предательски отвечает на эту насильственную близость, как его сердце бьётся всё быстрее, а дыхание сбивается. доппельгангер наконец отрывается от поцелуя, и пугод видит в его глазах что-то, что заставляет его кровь застыть в жилах. это не просто ярость или желание. это что-то большее, что-то тёмное, что пугод не может понять, но что пугает его до мурашек. — «почему…» — начинает он, но двойник снова припадает к нему, словно бесится когда оригинал что-то говорит. его губы скользят по шее пугода, оставляя пылающие следы. пугод сдавленно стонет, его руки сжимаются в кулаки, но он не может заставить себя ударить снова. доппельгангер жадно прижимает его к себе, его дыхание становится горячим, несмотря на холод от его кожи. пугод чувствует, как его разум начинает плыть, как границы между ними стираются, и он больше не знает, где заканчивается он и начинается двойник. — «хватит…» — голос, как будто и не принадлежит пугоду, такой странный, ослабевший, запыхавшийся. но доппельгангер не останавливается. его губы снова находят губы пугода, и на этот раз поцелуй ещё более жестокий, ещё более настойчивый. копия отчаянно прижимает чужое к стене, его тело тяжёлое и неумолимое. всё, что пугод может сделать, это смотреть в глаза двойника, которые почему-то кажутся такими же потерянными, как и его собственные. в конце концов доппельгангер отрывается от него. пугод чувствует, как его тело истерично дрожит, хочет сказать что-то, но в горле ком.