Storm Limit

Сложно. Сейчас, сидя на неудобном, с переодичностью скрипучем, мать его, стуле, было очень сложно сосредоточиться на голосе смазанного силуэта напротив. Две секунды. Каждые чертовы две секунды это произведение, очевидно, калеки мебельщика, — дьявольски скрипело. И вот опять, отчетливый скрип, на этот раз протяжный и гулкий. Да что не так то? Почему этот чертов металлический стул-садист сейчас так испытывает его измотанную нервную систему. Опять скрип. Леон вздохнул, отводя взгляд от стола. — …мистер Кеннеди. Прошу Вас, будьте добры вернуться в реальность, и, наконец, послушать, что я пытаюсь до Вас донести! — силуэт нервно задергался, сжимая до скрежета костей ладонь. И с чего он такой нервный? Раз. Два. Три… — Мистер Кеннеди! — в этот раз настойчивее, явно в повышеном, чем прежде, тоне. Собственное тело замерло, и Леон, вынырнув из эдакого транса, слабо моргнул, уводя взгляд в низ. — О… — тихо и хрипло, лениво вытягивая губы. Само того не понимая, его тело, слегка подрагивая, наклонялось то вперед, то назад, заставляя несчастный стул в тесной и до жути душной допросной скрипеть и покачиваться из стороны в сторону, металлом отзываясь на холодную керамику плитки, будто жалуясь на своё унизительное положение. Вот оно как. С трудом усмиряя дрожь и стискивая ладони в кулаки, молодой офицер полиции, читай — бывший, из некогда тихого, но теперь стёртого с лица земли Раккун-Сити… Он сам теперь такой же — стёртый и несуществующий, оставшийся лишь в памяти истерзанных зловонных тел. Хотя какие тела могли бы остаться, будем честны, что вообще могло остаться после того, как с неба мертвой тишиной упала ядерная бомба? Хмурое и поникшее тело задалось вопросом: всё это — лишь предсмертный кошмар? Может, в реальности какой-то зловонный мертвец уже впился гнилыми зубами в его горло, и эти мысли — последние всполохи сознания перед вечной тьмой? Мысли накатывали одна за другой, словно волны в шторм: хаотичные, неуправляемые, и абсолютно несвязные. Они теснились, толкались, перебивая друг друга, и, подобно воронам в тот самый день, щебетали, пищали, кричали в беспощадной борьбе за внимание. В этом нескончаемом хаосе было всё — рваные воспоминания, обрывки фраз, лица, едва уловимые тени, что бродили и преследовали в каждом уголке. Разум метался между этими обрывками, пытаясь ухватиться за хоть что-то, но всё скользило сквозь пальцы, распадалось и рассеивалось как прах, пепел… Раккун-Сити. Интересно, остались ли хоть какие-то улочки, те, что когда-то были полны жизни? Не исчезли ли вовсе те небольшие магазинчики, те лавки, где звучал смех и шаги прохожих? И что теперь с этим мертвым городом — его бетонными улицами, затуманенными пеплом? А что с теми, кто надеялся на спасение, кто ждал эвакуации, так и не дождавшись её? Были ли среди них ещё такие, как он — Леон, те, кто сумел выжить, сбежать, оставить позади этот городок-кошмар. Оставшиеся ли ещё живыми, те, что вырвались из этой тирании ужаса и смерти? Наверняка, он уверен, сидят сейчас точно также, по соседству, в таком же удушливо тесном кабинете для допроса. Не мог он быть один, не считая девушки… Как её… Клэр, кажись? Казалось, голова вот-вот взорвётся от этого невыносимого, мучительного шума, а сердце не успевало отбивать ритм под шквалом беспорядочных эмоций. Каждая новая мысль вспыхивала ярким светом, но тут же угасала, оставляя после себя лишь тусклое, раздражающее эхо. Он невольно вновь стал покачиваться на стуле, уже не слыша скрежет и режущий скрип. — …Сколько можно уже, ну в конце концов? Мистер Кеннеди! — фигура в безукоризненно выглаженном костюме, сверкающем от чистоты до боли в глазах, так сильно отличающимся от его смердящих канализацией и кровью тряпок, вдруг резко взмыла, с яростью ударяя кулаками по столу. От этого металлический пласт затрясся, едва удерживаясь от того, чтобы не рухнуть. Леон, впрочем, в какой-то степени прекрасно разделял его желания. Мужчина раздраженно выпрямился, поправляя и так хорошо сидящий на нем пиджак и галстук, и нетерпеливо выдохнул, сжимая излишне тонкие губы. Пластмассовый бейджик, с черно-белым именным шнурком, покачивался из стороны в сторону в след за движениями, и слепил глаза, отражая свет яркой лампы. Что же там написано? Отчего-то сосредоточить взгляд стало невыполнимой миссией, и прочесть эти блядские буквы на шнурке стало той еще задачей. U…USTRAT.. Что-то там еще оставалось, кажется, но он увел взгляд ниже, к самому бейджику, и, не без усилий, разглядел, наконец, имя мрачного и сердитого силуэта. Адам Бенфорд наверняка представлялся еще в самом начале, но Леон не помнил. Он вообще, знаете ли, мало что помнил. Все смутно, грязно и очень неприятно. Руки, до боли сжимавшие края стола расслабились, отпуская еле стоявший на ногах стол, и взгляд, до этого гуляющий и разглядывающий детали одежды мужчины напротив — стал яснее, серьезнее. — Я сказал всё, что знаю, сэр, — его собственный хриплый голос отозвался глухим эхом в ушах, оставляя сухость в горле. Он попытался сглотнуть, прокашляться, вновь опуская взгляд к полу. — Мне больше нечего добавить. Разум вновь невольно подкидывал страшные, изуродованные фрагменты воспоминаний, хаотичные и изломанные, словно трейлер фильма ужасов местного кино. Боль, кровь, порох и жуткая, удушающая трупная вонь. Он судорожно вдохнул, сводя брови в изломе, словно этот жест мог бы хоть немного облегчить его страдания… или хотя бы избавить от этого. — Вам не кажется, что в вашей истории слишком много несостыковок, мистер Кеннеди? — сухо отчеканил седой мужчина, поправляя свои замысловатые очки и растягивая его фамилию, словно издеваясь. Или ему кажется. Да, точно кажется. Все это — просто дурной сон, просто он — глупый мальчик, решивший напиться от горя расставания. Просто сон под градусом, не более. Так ведь? — Я сказал всё, что знаю, сэр, — словно заевшая пластинка, повторил Леон, не смотря на собеседника, а будто бы через него. — Это всё, что я помню. Спустя, часов, наверное, с десяток, он сжато сидел, держа руки на коленях, и смотря в иллюминатор слишком громкого сейчас вертолета, наблюдал за происходящим внизу: темень была жуткая, едва что разглядишь, лишь изредка мерцали тусклые огни фонарей, освещая полупустое шоссе. Времени, вроде как, прошло достаточно, но смутное ощущение нереальности происходящего никак не отпускало. Хотелось, чтобы как в детстве, на окрики сквозь сон вбежала ошеломленная и сонная мама, немного потрясла, помогая прийти в себя, поцеловала в лоб и сказала ласково и щемляще тепло: «Все хорошо, Леон, это просто сон… Просто сон. Я здесь. Ложись обратно, я побуду с тобой». Он бы крепко заснул под ее теплой ладонью, оглаживающей лоб, что покрылся холодной испариной от глупого кошмара, и наутро проснулся как обычно, вбегая на кухню за вкусным завтраком. Но кошмар не проходил. Он не исчезал, как привычное дурное видение, с рассветом, а продолжал нарастать. Боль, словно нескончаемая волна, проникала в каждый нерв, отдавая фантомными ударами по всему телу. Она не была реальной, но ощущалась так, как если бы кости ломались, а мускулы с сухожилиями рвались на части. Она терзала его разум, оставляя за собой следы, травмы. Мысли путались, растворялись в этом водовороте боли и страха, не давая покоя. Как будто за каждым углом скрывался новый ужас, и с каждым вдохом ему казалось, что вот-вот, на этот раз, он не успеет сбежать, обойма окажется пустой, а толпа смердящих тухлостью мертвецов совсем близко. Тело напрягалось, сердце било в грудной клетке, а разум, словно в ловушке, пытался найти хоть какую-нибудь трещину в этом бесконечном кошмаре. И всё, что он мог сделать, это лишь пытаться дышать, несмотря на удушающий страх, который сжимал его, заставляя верить, что выхода нет. Из полутьмы воображения его вывел строгий голос, который звучал так, словно он находился под толщей воды. Голос этот был тяжёлым, давящим, как будто сам воздух вокруг был сгущённым и с трудом пропускал звуки. Душная Флорида. Леон проморгался, пытаясь собраться, анализируя сказанное, и, наконец, послушно выбрался из вертолёта, чей скрипящий корпус, казалось, ещё долго будет отдавать в ушах. Он поплёлся за фигурами в полной военной экипировке, и их шаги звучали твёрдо и уверенно, в то время как его ноги словно вязли в земле, отдавая болью в коленях. Это ведь так за ним, чтобы не пустил каких-то непредсказуемых действий — чтобы травмированный мальчишка не натворил бед? Или это для его собственной безопасности, для защиты от чего-то более страшного, скрытого? Он опустил взгляд, скользя глазами по их тёмным берцам, заметив потертости и грязь, незаметные для других. Так было проще — зациклиться на чем-то маленьком и незначительном, чтобы увести мысли от того, что беспокойно свербит в груди. Взгляд цеплялся за мелочи, скрывая на время всё остальное, что всё равно нет-нет да вылезало из глубины, как невыносимое напоминание. Городок с глупым названием и невыносимыми воспоминаниями оставался где-то там, далеко, в тени, но не исчезал. Нет-нет, он был там, выглядывал, и время от времени, словно зловещая тень, вытягивался, подкрадывался, чтобы напомнить, что забыть невозможно.. и нельзя. Ради всех погибших. Войдя в приемный зал штаб-квартиры USSOCOM для регистрации и прочей ерунды, Леон поморщился от переизбытка света со всех сторон. Казалось, еще немного он так простоит, и ему выжжет глаза изобилие различных лампочек да светильников. Едкий свет десятков ламп, ярких как прожекторы, хлестал по глазам, вызывая ощущение, что он попал не в военную базу, а в гребанную операционную. Белый потолок, глянцевые стены и стеклянные перегородки казались сговорившимися, чтобы усилить эффект, отражая свет во всех направлениях. Леону захотелось зажмуриться, спрятаться в тени, но он упрямо продолжал стоять под этим ослепительным сиянием. Лучше уж так, чем снова позволить себе утонуть в собственных мыслях. Физическая боль, как ни странно, была своего рода спасением. Она отвлекала, позволяла забыться, пусть и ненадолго. Он в этом нуждается. Намного проще выдержать резь в глазах, чем терзаться призраками прошлого. Вокруг сновали люди. Дежурные офицеры и специалисты по безопасности перемещались по залу с привычной для таких мест сосредоточенностью, и таскали в руках стопки, судя по выражению лиц, уже поднадоевших всяких папок да документов. Одни спешили куда-то с деловитым видом, другие останавливались у стойки регистрации, мельком кидая взгляды на новоприбывшего мальчишку. Леон чувствовал эти взгляды — оценивающие, холодные, даже, в какой-то мере насмешливые. Или ему опять кажется? Да, так и есть. Возможно, о нем уже знали. Ему казалось, что его досье давно побывало на столах всех высокопоставленных лиц этой базы. Голоса на фоне смешивались в хаотичную какофонию, доносящуюся будто издалека. Каждое слово звучало приглушённо и обрывочно, но общий тон оставался строгим, напряжённым. Леон чувствовал себя чужим в этой организованной машине, где каждый элемент был на своём месте. Так неуместно, неправильно. Точно сон. И лишь, наверное, с третьего, уже достаточно уверенного толчка в плечо он вынырнул из размышлений. Он обернулся, встретившись с сосредоточенным взглядом одного из сопровождающих. Тот молча указал головой вперёд, в сторону стойки регистрации. Слова звучали из уст регистратора довольно четко, но с явной ленцой и сонливостью в голосе. Смысл до него доходил с запозданием. Краткая, насквозь обыденная процедура регистрации затягивалась. Его имя, личные данные, фото, биометрия — всё происходило методично, но мучительно медленно. Леон чувствовал, как время словно тянется, как густая патока, оттого, что его собственные руки дрожали, а взгляд упорно отказывался фокусироваться на том, что происходило вокруг. Кадровый офицер, сидящий за столом, исполнял свою работу с деловитым равнодушием. Хотя его взгляд, быстрый и цепкий, скользил то по анкете Леона, то по нему самому. Это был не просто профессиональный интерес, а что-то более сложное — смесь недоверия и любопытства, прикрытого плохо сотканной бесстрастной маской. Казалось, где-то в глубине его сознания зарождалась несостыковка: измождённый и обшарпанный юнец, назойливые правительственные люди, что пресекали возможность задать пару интересных вопросов да расспросить. Полупустые анкеты не помогали прояснить ситуацию. Многие строки на них были выделены ярко-красными метками «ЗАСЕКРЕЧЕНО», словно крича, что за этим человеком тянется длинная, мрачная тень событий, которые не полагается знать никому, кто не обладает соответствующим допуском. Даже те данные, которые были видны, выглядели фрагментарно, вырванными из контекста. Офицер, судя по едва заметным изменениям в выражении его лица, явно хотел задать вопросы. Но правительственные фигуры, всё ещё стоящие неподалёку, внушали ему молчание одним лишь взглядом. Леон чувствовал это напряжение. Оно буквально вибрировало в воздухе, пока он тихо выдыхал, борясь с желанием попросить стакан воды или хотя бы возможность посидеть. Его собственное тело казалось ему чужим — будто руки, дрожащие на краю стола, принадлежали не ему, а какому-то незнакомцу, деду в приступе инсульта. — Всё в порядке, мистер Кеннеди? — голос офицера прозвучал, наконец, но в нём не было настоящего беспокойства. Это был всего лишь очередной пункт в процедуре, необходимая формальность. — …Да, сэр, — скомкано и хрипло, с опозданием вырвавшееся. Его направили в медпункт — удушающее помещение, насквозь пропитанное стерильным запахом фармацевтических препаратов. Этот запах, как и в детстве, был для него зловонным, вызывающим головокружение и необъяснимую тревогу. Каждый вдох, полный этой химической смеси, будто поднимал на поверхность давние, спрятанные воспоминания. Воспоминания о тёмных глубинах под землей, о затхлом воздухе витиеватых лабораторий, смраде трупов, громких шорохах и звуках. Едва справившись с приступом подступающей неприятным комком тошноты, он сел на скрипучий стул… Опять он? Медицинский персонал рутинно выполнял свои обязанности. Вопросы, быстрые замеры, осмотр — всё слаженно и без лишних эмоций, как будто перед ними не человек, а очередной образец для исследования, кусок мяса. Леон молчал, стараясь отвечать только тогда, когда это было необходимо, и даже тогда его голос звучал сухо, словно выдавленный из горла. Его прострелянное плечо, наспех забинтованное, не успело нормально зажить, и каждое движение им отдавалось тупой, ноющей болью. На других участках тела проступали царапины, синяки и следы порезов — следы от пережитого в некогда милом городке-призраке. Медперсонал, увидев его состояние, не задавал лишних вопросов, выполняя свою работу с рутинной бесстрастностью. Они аккуратно сняли старую повязку, обработали рану, проверяя, не началось ли воспаление, и наложили свежую. Леон, привыкший к боли, все же дрогнул, сжимая губы, пока кто-то осматривал его плечо. В глазах врачей читалась сдержанная профессиональная озабоченность, но никто не выражал этого вслух. Да и незачем, верно? — Осколочные раны? — спросил один из медиков, указывая на небольшой порез на боку. — Скорее всего, — коротко отозвался мальчишка, не вдаваясь в подробности. Не сказать же им, что это дело острых лап созданий, кишащих в полицейском отделе.. Или это порез от стекла, полученный благодаря Тирану, кинувшего его прямиком в окно какого-то помещения. Разницы как таковой и нет. Ему проверили давление, сделали пару уколов и записали всё в личное дело. Несмотря на их методичность, процедура казалась мучительно долгой. Или это сознание Леона с трудом воспринимало время. Все эти привычные действия раздражали и напоминали о беспомощности, которую он презирал и отнекивался всей душой. Когда осмотр закончился, один из врачей бросил короткий взгляд на его лицо, явно колеблясь, стоит ли что-то сказать. Но в итоге промолчал, и Леон был искренне благодарен. После отправился дальше, чувствуя, как бинты на плече слегка тянут кожу. После медицинского осмотра его отправили к психологу. Небольшой кабинет с мягким освещением, предназначенный, по всей видимости, успокаивать, лишь усилил его напряжение. Психолог — мужчина средних лет с невыразительным лицом — задавал вопросы ровным, профессиональным тоном, но ответы мальчишки были обрывочными и скомканными. Он не вдавался в детали, не старался объяснить то, что чувствовал. Да и разве это имело значение? Специалисту, похоже, всё было понятно и без слов. Тот внимательно наблюдал, отмечая, как юноша избегает зрительного контакта, как его руки бессознательно теребят ткань брюк, то, как на вопросы он отвечает замедленно, словно выныривая из глубокого сна. Леон знал, что его состояние не внесут в отчёт. Каким бы ни было заключение, отступать уже было некуда. Отпустить его никто бы не осмелился, что бы ни показали тесты. Он слишком многое пережил, слишком многое знал. После регистрации и травмирующего сознание медпункта, Леон направился в пункт снабжения. Там он получил форму — стандартную, как у всех, с вышитым именем и идентификационным кодом. Кажется, эти детали были подготовлены заранее, словно его согласие и не требовалось. Забавно, думал он, проводя пальцами по шеврону с собственной фамилией. А что, если бы он отказался? Попробовал бы вернуться к прежней жизни, просто продолжить существовать, даже если забыть о Шерри? Нет, не смог бы. Он знал это. Они знали это. Всё было слишком очевидно. Страх за жизнь маленькой девочки пересиливал всё — свои желания, свою боль, свою свободу. Леон прекрасно понимал, что в мире, где правила диктовали корпорации и правительство, он не мог оставить Шерри на произвол судьбы. Взволнованный разум рисовал мрачные картины: пестрящие стерильностью коридоры лабораторий NEST, яркий свет ламп, который, казалось, прожигал до костей, а дальше — темнее, грязнее, кровавее. Что бы они сделали с ней? Какие эксперименты? Какие страдания? Леон невольно сжал кулаки, прогоняя образы, но они не уходили, прячась по углам, выжидая. Дверь душевой комнаты скрипуче приоткрылась, и он вошёл внутрь. Помещение пустовало — было слишком поздно. Прежде взглянул на табличку с расписанием, но, очевидно, для него сделали исключение. Один из дежурных на входе лишь неодобрительно покачал головой, разглядывая его грязную одежду, и поморщился, будто от запаха. Леон старался не замечать. Стоял под холодным напором воды он недолго, потратив время лишь на то, чтобы отмыться. Оставаться дольше — опасно. Не потому, что взволнованный мальчик боится заболеть, или того, что кто-то, завидев свет, войдет. Он боялся себя и подкрадывающихся гулким шагом мыслей. Они подходили ближе, шаг за шагом, гулкие и тягучие, как набат. Он знал, что стоит немного задержаться, как прошлое накроет его с головой. Картины кровавого ада снова вспыхнут перед глазами, и никакой ледяной поток не сможет их унять. Поэтому он выключил воду, быстро вытерся и оделся. Кратко глянул на своё изнеможденное отражение в зеркале, и видел — лишь бледную тень того, кем был прежде. Он оказался у входа в здание казарм, массивного и лишённого всякой эстетики. Здесь всё говорило о функциональности и суровой необходимости. Здание делилось на блоки, каждый из которых напоминал скорее исправительное учреждение, чем место для жизни: длинные коридоры, комнаты, рассчитанные на троих-четверых человек, однотипная, минималистичная обстановка — кровати, шкафчики, простые столы. Никаких лишних деталей, никаких украшений. Но ему и не нужно больше. Здесь всё было создано для одной цели — проживания в условиях строгой дисциплины и постоянной готовности. Небольшая приватность, если её вообще можно было так назвать, компенсировалась, как любил разглагольствовать болтливый регистратор, ощущением общей цели, товарищества и братства среди сослуживцев. Братство. Звучало, конечно, красиво, но в голове Леона это слово вызывало лишь тень саркастической усмешки. Дверь его комнаты скрипнула, пропуская его внутрь. Комната встретила его своим равнодушным однообразием: три узкие кровати, каждая с серым армейским покрывалом, шкафы, прикрученные к стене, пара простых табуретов и стол. Никаких лишних элементов, никакой индивидуальности. Лишь стандартный армейский набор. Его сердце отбивало тяжёлый ритм, стуча где-то в рёбрах, пока он оглядывался, привыкая к новому пространству. Леон невольно выдохнул, когда понял, что в комнате никого нет. То ли радость, то ли разочарование коснулись его мыслей. С одной стороны, прекрасно — личное пространство, тишина, покой. Никто не будет видеть, как он вздрагивает во сне, никто не услышит, как он выкрикивает что-то невнятное, просыпаясь в холодной испарине. Никто не узнает, насколько он сломан. Но с другой стороны… Как бы эта тишина не поглотила его самого. Пустота, казалось, имела свой вес, обрушиваясь на него и лишая сил. Леон подошёл к кровати, опустился на неё, чувствуя, как матрас слегка пружинит под его весом. Впереди его ждали долгие дни тренировок, долгие ночи, когда его сознание будет блуждать между реальностью и воспоминаниями. А пока он просто сидел, глядя на серую стену напротив, и пытался собрать себя из тех гнилых осколков, что остались. Тело, измотанное до предела, сдалось почти сразу. Леон рухнул на кровать, не снимая даже формы, и провалился в глубокий, к счастью без сновидений, сон. Он не двинулся ни разу за всю ночь, так и заснув на боку, утыкаясь носом в подушку, пахнувшей пылью, сыростью и едва уловимыми остатками порошка. Его мышцы, казалось, окаменели, но разум, впервые за долгое время, не сопротивлялся. Это было не отдыхом, но скорее отключением — вынужденной капитуляцией перед изнеможением. Утро наступило без предупреждения. Его разбудил резкий звуковой сигнал, раздавшийся через громкоговорители в коридорах. Грубый и трещащий, резал слух, пробираясь сквозь остатки сна. Хотелось по-детски зарыться в одеяло, прокричать: «Еще пять минут и встаю, обещаю». Но, резко дернувшись, сел на кровати, и тут же ощутил тупую боль, отдающую в виски и плечо. От громкости казалось, что сигнал звучит прямо в его голове, эхом отбивая неприятный ритм. Голос следовал за сигналом — резкий, командный, лишённый всякого сочувствия: — Подъём! Время на сборы — пять минут. Слова тонули в остатках сна, но рефлексы взяли верх. Леон потёр лицо ладонями, пытаясь отогнать заторможенность. Он снова оказался в мире, где всё происходило быстро, резко и без права на промедление.