Storm Limit

Свет луны пробивался сквозь решетку узкого оконца, размазываясь блеклой пеленой по комнате. Капли пота стекали по телу, оставляя за собой липкий, ледяной след. Влажная кожа вздрагивала, будто от электрического разряда, а мышцы судорожно дергались, напрягаясь до боли. Он не мог пошевелиться. Ни вдохнуть, ни выдохнуть нормально. Словно лежит на операционном столе, пробудившись от наркоза слишком рано, когда тело еще чужое, мертвое, неподвластное. Только взгляд — недвижимый, вытаращенный, дикий — скользил по темноте, натыкаясь на расплывчатую тень. Что-то там явно было. Темное, гибкое, неестественно вытянутое, с оскаленной пастью. Оно медленно надвигалось, клацая длинными, уродливыми зубами, выпивающими свет. Крикни, крикни, крикни… Пальцы рефлекторно сжались на горле, душа самого себя. Попытался пошевелить руками — хватка только усилилась, вдавливая гортань, прерывая кислород. Беги, беги, беги… Чудовище приблизилось, вползло сквозь койку, замерло в миллиметре от него. Холодные, липкие пальцы коснулись бедра, поползли вверх, ледяной змей под кожей. Страх. Паника. Он захлебнулся собственным дыханием и рывком очнулся. Но он не спал. Леон сидел, согнувшись, и судорожно хватал ртом воздух. Тело мелко трусило, мокрая майка неприятно липла к спине. Третьи сутки без нормального сна. Третьи, мать его, гребаные сутки. Медленно поднялся, ватными ногами добрался до угла, где стоял запас из блоков воды, сорвал упаковку, жадно припал к бутылке. Глотки пошли криво, он закашлялся, захлебнулся, облился. На часах без десяти три. В коридоре было тихо, если не считать глухого грохота где-то вдалеке. Наверняка технику перегоняют, укрепляют периметр. После атаки база больше не была безопасной, и руководство, словно загнанное зверье, носилось, реорганизуя охрану. На посты вышли дополнительные группы, усилили патрулирование, организовали круглосуточные смены. Периметр теперь отслеживался не только камерами, но и снайперами на вышках, а по скрытым маршрутам ходили разведывательные патрули. Автоматчики дежурили в блоках, броневики расставили у въездов, даже БПЛА с камерами пустили. Слишком много жертв, слишком много дыр в безопасности. Теперь латают.  Леон в этом не участвовал. Сидел в своей каморке, как чертов отшельник, и выходил только затемно, когда столовая уже пустела. Ребята из его отряда приходили. Хотели поговорить, вывести его наружу, свести к Майку, который, кажется, сломался сильнее всех после смерти Лукаса. Он дверь не открыл. Он вообще ни с кем не говорил. Никаких разговоров, никакой рефлексии. Только тишина и ожидание. Просто пересидеть. Переждать. Это временно. Страшное проклятие в своем теле нужно сдерживать, он не хочет повторения. Не допустит больше.  Наверное, после этого его невзлюбят, больше к себе не подпустят, но так — лучше. Для всех. Он — это другое.  Надо просто отсидеться, научиться лучше, работать над собой, чтобы не повторить прошлое. Чтобы не допустить еще одной ошибки. Сон — лишний. Сон — это слабость. Он может и без него. В конце концов, он всегда может стать лучше, правда? Все же — третьи сутки, шумиха пошла на убыль. Грузовики больше не надрывались, вывозя тяжелые, завернутые в черные пакеты туши. Элитных авто поубавилось, но каждое утро неизменно приезжали новые — с людьми, с бумагами, с решениями, которые, вероятно, должны были хоть как-то заткнуть гигантскую дыру в безопасности базы. Посты теперь сидели плотнее, броневики у въездов стояли намертво, усиленные пулеметными гнездами. Продуктовые и оружейные поставки шли стабильно, укрепления росли, как грибницы. Если раньше можно было носиться по территории свободно, то теперь при каждом шаге в спину дышал чьей-то прицельный взгляд. Гул. Пролетевшие истребители разрезали еще темное небо, оставляя за собой тяжелый, рокочущий след. Значит, все-таки начали поднимать авиацию. 4:55. Ровно как вчера. И завтра будет так же. И послезавтра. Неужели, наконец, их высшее руководство удосужилось обратить внимание на этот недоштаб? …Интересно, как там майор Краузер? Наверняка носится с бумагами, бурчит, рычит на всех подряд, взъерошенный и злой. Время на сон у него вряд ли нашлось. Леон очень надеялся, что хоть пару часов он урвал. Он должен набраться сил. А ел ли он? Леон пару раз приходил в столовую, мельком выискивая знакомую фигуру, но не находил. Приходил позже — все та же пустота. Может, стоит проверить? Может, он чем-то сможет помочь? Банально притащить кофе или еды, если тот гробит себя за работой. Бредовая, импульсивная мысль, но сейчас — единственная, что хоть как-то двигала его вперед. Странно? Возможно, но кислая каша в виде его сонных мозгов не особо хочет размышлять о смысле. Просто сделай, раз хочешь.  Он быстро оделся, пару раз путая штанины, сунул ноги в берцы, грубо затянул шнурки и, оглядевшись, выскользнул в коридор. К административному зданию пришлось продираться. Останавливали несколько раз, явно намереваясь отправить обратно, но стоило сказать: — Мне нужно к майору Джеку Краузеру. Как дорога перед ним внезапно освобождалась. Все такие доверчивые, или Краузер что-то шепнул на ухо? Он что, правда его ждал? Да кому ты всрался, а? Леон, моргая мутными, едва открывающимися глазами, скользил по однотипным дверям административного крыла, стараясь не запутаться в полутьме. Ноги неохотно переставлялись, а мысли, заторможенные недосыпом, только сейчас начали обрабатывать окружение. О, кажется, вот и он… — Сука, хватит — заебали, съебались кабанчиком отсюда! Быстро! — голос, с хрипотцой, надорванный, срывающийся на яростный рык. — Какой смысл вам талдычить одно и то же, если до вас, блядь, не доходят очевидные вещи?! Пиздуйте к полковнику и ему высирайте! Тон был до боли знакомый, до чертовщины узнаваемый. И, странное дело, но Леона внезапно окатило спокойствием — таким же, какое чувствует ребенок, когда, потерявшись в толпе, вдруг снова находит родителей. Странное. Но безусловно приятное. Внезапно двери резко отворились, ударяясь о стену с громким хлопком. Из кабинета вышли трое в черных костюмах, хмурые, недовольные, напряженные. Их взгляды тут же вонзились в стоящего перед ними мальчишку, который, осознав, что привлек к себе ненужное внимание, чуть неуверенно попятился. Знакомые, однако, бейджи.  — О, какое счастье. Мистер Кеннеди — рады видеть вас живым и здоровым. Нам стоило бы обсудить кое-что. Чопорный, выверенный до точности голос. Ни капли эмоций. Мужчина на шаг приблизился, но Леон, не уловив двоившимся взглядом имени на его бейджике, лишь быстро угукнул и, пока с ним не начали заводить бессмысленный разговор, протиснулся в кабинет, захлопнув дверь. — Закрой ее, Кеннеди. Глухо. Хрипло. Устало. Повинуясь, Леон развернулся, с первого раза не попав по замку, но в итоге справился. Повернулся обратно. И перед глазами предстала своя маленькая катастрофа. Блядский рабочий уголок. Вокруг царил такой хаос, что у любого штабного писаря случился бы инфаркт. Пустые полки, с которых явно спешно выгребли все содержимое. Фирменные армейские чашки со следами засохшего кофе валяются прямо на полу, некоторые разбиты, обломки фарфора блестят в тусклом свете ламп. Стол — нагромождение бумаг, и часть из них, по всей видимости, уже проигнорирована, смята и швырнута на пол. Доска на стене — несчастное произведение искусства, облепленное стикерами, картами, пометками. Сгибается на погнутом гвозде, вот-вот рухнет на эту чертову свалку. Картина маслом. Краузер сидел за столом, накидав ногу на ногу, сутулясь и уперевшись лбом в костяшки пальцев. Чертовски вымотанный. Джек сидел так, будто последние трое суток провел не за командованием и разносами, а валялся в гробу без крышки, не до конца мертвый, но уже и не живой. Кулаки на столе, плотно сжатые, покрытые мелкими трещинами кожи — живое доказательство того, что перчатки он почти не снимал. Сутулая спина, тяжелый, рваный вдох. Веки прикрыты, но Леон знал: спать он не собирался. В помещении пахло бумагой, пылью и кофе, причем кофе было столько, что казалось — воздух тут можно не пить, а жевать. Горечь въелась в стены, в пол, в этот погнутый гвоздь, державший несчастную доску. Леон обошел разбросанные бумаги, скользнул к столу, и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на ближайший стул. Скрип дерева разрезал тишину. День самоуправления, Леон? Краузер медленно разлепил веки. Красные белки, тяжелый взгляд. — Ты чего тут, Кеннеди? Без злости. Без эмоций вообще. Мальчишка пожал плечами, поудобнее разложил на коленях ладони. — Вас искал, сэр. Краузер только дернул щекой, явно раздумывая, стоит ли его сейчас посылать. Вместо этого потянулся к стакану с кофе, сделал глоток, скривился так, будто в него подлили машинного масла. — Вы хоть ели, майор? — Да похуй. — Значит, не ели. Краузер отставил стакан, медленно разминая шею, будто проверяя, не сломается ли она к чертям от резкого движения. — Я не в детском саду, Кеннеди. И мне не нужны няньки. — Это хорошо, потому что я не нянька, сэр. Стоп, стоп, стоп. Прекращай, мальчик. Лучше заткнись.  Краузер скептически фыркнул. Леон обвел глазами этот чертов бардак, где бумаги разложены не просто хаотично, а по какой-то системе, понятной одному этому вечно ворчащему мужчине. — Может, помочь чем, сэр? — Помоги мне найти хоть одного вменяемого человека в штабе — тогда поговорим. — Вы же знаете, я не маг. Краузер натянуто усмехнулся. — А хуй ли тогда сидишь? Леон задумчиво глянул на него, потом потянулся к краю стола, ухватил одну из чашек, принюхался. Запах мокрой земли, едва уловимая кислинка. Засохшая корка на донышке. — Сколько тут кофеина? — Достаточно, чтоб воскресить мертвого. — Не вижу оживших. — Ну и пошел ты нахуй. Леон позволил себе чуть улыбнуться. — Вам бы лучше поесть, сэр. И поспать. Краузер устало потер виски, будто загоняя пальцами остатки сна обратно в череп. — Ты думаешь, я просто так тут сижу? Все утро — одно разбирательство за другим. Эти уроды из USSTRATCOM долбят мне череп, требуют отчеты, хотят снять командование. Думаешь, обрадовались, что база горела? Леон слушал молча. — Но самое веселое — мы до сих пор точно не знаем, как они, сука, сюда прорвались. Последнюю фразу Краузер процедил сквозь зубы, откинувшись на спинку стула. Леон задумался. — Ну, вы же знаете, кто это сделал. — Да. Только они не должны были, блядь, даже знать, где мы. Краузер смотрел на него, устало, зло, но даже сейчас — оценивающе. — Ты ведь тоже про это думал, да, цыпа? Леон сглотнул. Вспомнил, как колотился в кустах, ловя паническую атаку. Вспомнил крики, вонь паленой плоти, рассыпающиеся кишки. Вспомнил глаза умирающего офицера, что пытался что-то сказать, но уже не мог. — Да. Краузер кивнул, словно ожидал именно этого ответа. Потом махнул рукой в сторону дверей. — Ладно, давай-ка катись отсюда. Мне работать надо. Леон не двинулся. — Вам бы кофе нормальное выпить, а не это… дерьмо. — Может, ты мне его и принесешь, а, нянечка Кеннеди? — Только если к нему будет хотя-бы бутерброд, сэр. Джек усмехнулся. — Беги, цыпа. Но если скажешь на кухне, что для меня, пусть сделают двойную порцию. Леон не стал спорить. Просто молча встал, размял затекшую шею, скользнул взглядом по кабинету, запоминая хаос. — Вернусь минут через десять. Краузер в ответ что-то проворчал, но Леон уже не слушал. Шагнул в коридор. Было тихо. Только за дальним углом кто-то бубнил в рацию, и шаги патруля раздавались в такт гулким ударам сердца. Он двинулся вперед. Шаг. Еще шаг. Спину словно сверлили взгляды. Он не оглядывался. Знал, что никого нет. И одновременно знал, что кто-то есть. Это чувство, липкое, как мазут, тянулось за ним по коридору, цеплялось за плечи, впивалось в позвоночник. Он давно его не чувствовал. С тех пор, как выкарабкался из ада. Но сейчас оно снова здесь. Твари из Раккун-Сити… Нет. Твари из тех, кто должен был быть своими. Кто-то сдал базу. Он ускорил шаг. — Эй, Кеннеди! Леон резко дернулся в сторону, ладонь уже скользнула к пустой кобуре — но перед ним стоял всего лишь капрал, молодой, взъерошенный, с флягой в руке. Тот вскинул брови, явно замечая его реакцию. — Все в порядке? Леон задержал дыхание, разжал пальцы. — Да. Капрал хмыкнул, приложился к фляге. — Буря скоро начнется. — В смысле? — Ну, это. Гроза. Обещали херовую погоду. Леон кивнул. Не ту бурю он имел в виду. Капрал ушел. Леон двинулся дальше. База жила своей новой, усиленной жизнью. На постах вновь сменились патрули, вдоль стены натянули новую колючку, возле ангаров стояли броневики, готовые в любой момент двинуться в рейд. Но он чувствовал — было поздно. Это была не первая атака. Это было начало. Он ускорил шаг. Кухня. В столовой было почти пусто. На дальнем конце кто-то вяло ковырялся в своем подобии завтрака. Двое охранников у двери лениво перебрасывались словами. — Мне нужно нормальное кофе, не с автомата, второе можно с автомата. И… и двойной, нет, тройной бутерброд. Плотный такой, очень сытный. Второй обычный. Кухонный работник, хмурый мужик с коротким ежиком, посмотрел на него, прищурился. — Тебе? — Майору Краузеру. И мне. Тот кивнул, и молча принялся за работу.  После, с трудом все ухватив, направился к выходу. Рефлекторно развернулся.  А потом замер. На другом конце столовой кто-то смотрел на него. Мужчина в черном. Знакомое лицо. Сидел в полутени, аккуратно сжимал в пальцах пластиковый стаканчик. Леон встретился с ним взглядом. Человек не отвел глаз. Не моргнул. Леон тоже. Секунда. Вторая. Воздух между ними будто сгустился. Чужак медленно приподнял стакан, будто собираясь сделать глоток. Леон не стал ждать. Развернулся, быстрым шагом вышел за дверь. Что за черт? Спина чесалась от липкого взгляда. Сосредоточился на простом, механическом движении: Шаг. Еще шаг. В кабинет. Краузер ждет. А там… Там они будут думать, что делать дальше. Майор будет думать. А Леон послушно выполнять. Леон вернулся обратно в кабинет, мягко прикрыв за собой дверь. Краузер сидел в том же положении, что и ранее: локти на столе, пальцы сжаты в кулаки, взгляд вперился в груду бумаг, но явно видел не их. Глаза темные, зрачки расширены — такими бывают у тех, кто за последние трое суток спал меньше двух часов. Если вообще спал. Леон молча поставил порцию на край стола, чуть подвинул ближе. Краузер даже не пошевелился, только качнул головой. — Серьезно? — Еда полезна для организма, сэр. Майор чуть дернул щекой, будто собирался усмехнуться, но передумал. — Твоя тоже? Леон посмотрел на свой вялый бутербродик. Пожал плечами. — Полагаю, если я буду есть, у вас не будет аргументов. Краузер все-таки усмехнулся, качнул головой, потянулся за едой. — Гнилье ты, Кеннеди. Леон лишь коротко хмыкнул. В комнате повисло напряженное молчание, но не тяжелое, а скорее привычное. Как на допросе, когда оба ждут, кто первый начнет говорить. Раздавался только хруст сэндвичей и глухие глотки кофе. Леон смотрел, как Краузер трет лицо ладонью, вдавливает пальцы в висок, мрачно рассматривает пустую чашку, будто хочет вытрясти из нее еще хоть каплю кофе. Запоминал все. — Вы вообще спали? — спросил Леон. — Ты? — вопрос на вопрос. Леон чуть усмехнулся, пожав плечами. — Какое-то время. — Херово. — Примерно так же. Краузер цокнул языком, запрокинул голову назад, устало уставившись в потолок. — База на осадном положении. Подняли всех, кого могли. Чертова бюрократия. Леон кивнул. — Я видел, что оборона усилилась. Но… Он замолчал. Джек скосил на него тяжелый взгляд. — Но поздно. Леон почувствовал, как неприятно сжался желудок. Он чувствовал это с самого начала, но сейчас, когда майор произнес это вслух, стало хуже. — Вы это тоже чувствуете? — спросил Леон, не сводя с него глаз. Краузер выдохнул, бросил пустую упаковку от сэндвича в мусорку. — А мы будем первыми, кто ответит. Леон замер. — Рейд? Краузер кивнул. — На корабли. Теперь Леон выпрямился полностью. — Где? — В нейтральных водах. Леон нахмурился. — Это рискованно. — Ты мне рассказываешь? Краузер усмехнулся, откинувшись в кресле, скрестив руки на груди. — Нам удалось засечь один из их маршрутов. Грузовые суда, идет транспортировка. Пока верхушка колупается в бумагах, возьмем пару групп и выдвигаемся. Голова, на удивление, начала работать четче. Майор так на него действует? Или нежелание допустить ошибку? — Что за корабли, если можете сказать? Чей маршрут?  И уже робкое: — Простите. Вы не обязаны. Просто… Краузер провел языком по зубам, прищурился. — Ходят по серым маршрутам. Официально их нет, частные, но наши пробили — у них тесные связи с группировкой. Контрабанда, нелегальная перевозка, оружие. Возможно, там есть и те, кто устраивал нападение на базу. Я в этом уверен. — И как вы собираетесь перехватывать? — Точка захвата пока условная. По данным, в ночь он будет на определенных координатах. Мы будем выжидать. — Когда выходите? Я с вами? — Завтра. Суден много, людей нужно больше. Ты, конечно, мальчик удачливый, но с нами не пойдешь. Опыта нет. — А как вы прикроетесь? — Формально — учения. Леон слабо усмехнулся. — Формально? — Формально, Кеннеди, это когда никто не задает вопросов, но все понимают. Леон выдохнул, опустив голову. Он чувствовал, как что-то внутри встрепенулось, как долгое оцепенение сменилось сосредоточенностью. — Вы уверены, что вас пропустят? Краузер хмыкнул. — Ты уверен, что кто-то будет останавливать? Леон снова посмотрел на него. Майор выглядел измотанным, но в глазах светилось что-то живое, злое, решительное. Он потер лицо ладонью, усмехнулся. — Знаешь, что самое мерзкое, Кеннеди? Леон промолчал. Краузер вздохнул. — Я в говне всю жизнь. Привык. Но это… Он помолчал, глядя куда-то в угол. — Это чертовски напоминает мне старую войну. Леон понял. Не сказал ни слова. Просто убрал свою пустую чашку на край стола и подсел ближе, протянув свой стул с громким звуком. Потому что иногда слова — лишнее. Потому что сам нуждается. И очень надеется, что Джек — тоже. Кладет свою руку на чужое плечо и сжимает. Майор не реагирует. Леон сжимает крепче. Потому что он тоже заебался. И, вообще-то, сам, сто процентов, потом пожалеет. Но пока может — делает. Тревога, мальчик.  Сирены в твоей башке уже устали выть. Ты их вообще слышишь? Краузер молчал. Леон тоже. Тишина в кабинете была плотной, ощутимой, как мгновения перед выстрелом. Той, в которой не нужен был лишний звук, потому что и так все ясно. В который раз за три дня майор тяжело вздохнул, выпрямился, провел ладонями по лицу и потер уставшие глаза. — Знаешь, Кеннеди… — голос хриплый, словно кто-то наждаком прошелся по горлу. — Ты с какого хрена интересуешься? Леон заторможенно чуть дернул бровью. — Вы о чем? — О тебе. О твоем желании влезть в дерьмо, которое тебя, по сути, не касается. Леон сжал губы. — Как раз касается. Вы, майор, не поймете. Краузер коротко усмехнулся. — Это не тренировки, мальчик. Здесь не будет по сценарию. Леон чуть прищурился. — А вы, значит, по сценарию живете? Майор медленно повернул к нему голову, приподняв бровь. — Я живу, Кеннеди, как могу. — Выживаете, значит. Краузер глухо хмыкнул. — А что остается? Леон скользнул взглядом по столу, по бумагам, по картам. По усталым рукам, сжимающим кружку так, что, кажется, если сдавить чуть сильнее, керамика хрустнет. — Можно попробовать жить. Краузер задержал на нем взгляд. Долгий, тяжелый. — А сам то, что, живешь? Смотрю, блещешь жизнерадостностью. Леон молчал.  Об этом как-нибудь позже, сэр. — Ладно, заебешь. Слишком много совпадений, слишком много людей замешано. Это не была случайная атака, не просто диверсия. Они знали, когда бить. Леон чуть прищурился, внутренне соглашаясь. Он и сам чувствовал — что-то тут чертовски нечисто. — Вы думаете, кто-то сливает информацию? Краузер кивнул. — Не думаю, а знаю. Вопрос только в том, сколько их. В кабинете вновь повисла тяжелая пауза. — И все же, вы идете на судна, — больше утвердительно, чем вопросительно проговорил Леон. — Да. И если я прав, они — только одна из точек. Одна из множества. Мы выходим на сеть, и в верхушке — не просто контрабандисты. Кто-то куда выше. С ними, с их мясом — нечисто. Сам, думаю, заметил. Леон медленно кивнул. — Завтра ночью мы выходим. Группы по катерам. Захват, зачистка. Делаем чисто и быстро. — Понял. — С собой минимум снаряжения, но готовимся к худшему. Если что-то пойдет не так, нас там никто не прикроет. Краузер, размяв пальцы, вытащил из ящика стола бутылку бренди. Леон покосился на нее, но не возразил, когда тот сделал пару глотков. Ты, конечно, совсем осмелел, но тявкать не надо. — Пару дней назад я думал, что мне просто надо пару часов сна и пачка сигарет. — Краузер качнул головой, усмехнувшись. — А теперь сижу и понимаю — к черту. Я хочу, чтобы все эти ублюдки сдохли. Леон чуть приподнял брови. — Прям так? — Прям так, Кеннеди. Я заебался. Сколько можно отгребать и сидеть в обороне? Ты думаешь, они остановятся? Хер там. Они знают, что мы слабее. Знают, что можем только защищаться. Вот и давят, суки. А я больше не хочу ждать, пока мне в следующую смену горло перережут эти немощи. Леон молча слушал. Краузер выдохнул, провел языком по зубам. — Я хочу, чтобы они почувствовали страх. Леон смотрел на него и пытался понять. — На, цыпа. Только не обляпайся, — протянул бутылку, подставил ее горлышко к чужим губам. В глазах читалась хреновая смесь усталости и какого-то выгоревшего спокойствия.  На первый взгляд.  Леон скользнул по нему взглядом, но ничего не сказал, просто взял. Горлышко бутылки коснулось губ, холодное, стеклянное. Сделал глоток. Бренди обжег сразу. Горечь разошлась по пищеводу, вспыхнула в груди. Чуть скосил глаза на Краузера — тот все так же смотрел на него исподлобья, лениво, будто через прицел. Сирены в голове больше не воют. Они взорвались. И от этого взгляда, если честно, по телу словно разрядами тока прошибло. Закололо, а тело и вовсе — пластилин, непослушный, слишком мягкий.  На мгновение Леон прикрыл глаза. Жар разошелся по венам, успокаивающе, размеренно.  Он мальчик редко пьющий. Только раз, тогда, перед работой, залил себе в глотку дешевый виски, пытаясь смыть из памяти лицо той, с кем расстался. Отрубился напрочь, проснулся с тяжелой башкой и без воспоминаний. Но сейчас… Сон не приходит. Клонит, но не туда. Где-то в черепной коробке мигают тревожные сигналы, ярко-красные, как аварийные огни в пустых коридорах базы. Стой. Назад. Опасно.  И не успевает осознать, как Джек протягивает руку. Ладонь грубая, теплая, уверенная. Большой палец касается подбородка, смахивает каплю бренди, что скатилась с его губ. Леон замирает. Жар проносится по телу, закручивается спиралью под ребрами. — Хочешь в зюзю? Голос у него осипший, неестественно низкий. Леон чуть нахмурился, но не отстранился. — Вовсе нет, — медленно, с явной запоздалой реакцией. Краузер коротко фыркнул, пальцами вновь коснулся его подбородка. — Конечно. Леон глянул на него исподлобья. — Что смотрите? Краузер на секунду замер. Глаза чуть сощурены. Оценивает? Прикидывает? Потом резко усмехнулся, качнул головой. — Ты, Кеннеди, опасный сукин сын. Леон коротко выдохнул носом. — Это комплимент? — Хрен его знает. Леон не отводит взгляда. Потому что Краузер — это, черт возьми, как смотреть на шторм, зная, что он тебя поглотит. Но, мать твою, ты все равно стоишь на краю и ждешь. Искрометное, бесстыжее желание прикоснуться губами к чужому пальцу вспыхнуло так резко, что Леон почти поддался. Почти. Если бы не мгновенный холодный удар осознания по затылку. Губы дрогнули, едва не коснувшись чужого пальца. Секунда — долбаная секунда. Только не ври себе. Эти руки… Грубые, с шрамами, узловатыми костяшками, с теми мозолями, что бывают у людей, всю жизнь державших в ладони оружие. Руки, которые убивали. Время вдруг словно провалилось в вязкое замедление. Внутри запоздало щелкнул предохранитель, и он — с трудом, но отстранился. Только вот странная, липкая пустота от этого не исчезла. Он смотрит. Глаза тяжелые, прищуренные. Не давящие, но изучающие. Ты нервничаешь, Кеннеди? Хочешь расслабиться? Хочешь поделиться? Хочешь сказать, что не спишь третьи сутки, потому что, стоит закрыть глаза, как из темноты лезет тварь, скалит пасть, прижимает к койке, лишая воздуха? Сказать, что внутри гложет что-то черное, что гниет, разлагается, но не умирает? Вывалить все? Хотелось. До черта сильно. Чужие плечи казались прочнее брони, чужие руки — надежнее любых укрепленных стен. Сжать пальцы на запястье. Упереться лбом в теплую кожу. Дышать рядом, слушая, как чужое сердце бьется. Было бы чертовски просто. Но легко — не про тебя, мальчик. Да и что ты ему скажешь? Что у тебя в груди глухо щелкает каждый раз, когда он говорит низким, усталым голосом? Что при его взгляде тебе хочется либо провалиться под землю, либо сказать: «Не смотри так, у меня и без того башку ведет. Я сам себя не понимаю»? Что если он сдвинется ближе, тебе придется либо вырубиться от перегруза нервной системы, либо, черт возьми, сделать что-то, чего нельзя делать? Тупая, безысходная мысль впивается в сознание, как холодное лезвие. Ты не имеешь права. Ты — это проклятье. Грех, который передавать другим нельзя. И особенно ему. Молчишь, мальчик? Но Джек тебя, сука, читает. — Что у тебя в башке творится, Кеннеди? Тон спокойный. Не допрашивающий, но выжидающий. Леон мотнул головой, сглотнул, отвел взгляд. — Бред. — Надо было так и назвать тебя, когда в отряд переводили. Бредовый Кеннеди. — Честно? Уже лучше, чем… чем цыпа. Краузер ухмыльнулся. И Леон жадно ловит этот момент, потому что видеть, как он так улыбается, — это как поймать редкое явление природы. — Знаешь, в чем проблема? — вдруг говорит он, снова глядя на мальчишку внимательно. Он смотрит в ответ. — В чем? Краузер берет бутылку, вертит ее в руках. — Я на тебя смотрю и вижу, как в тебе что-то гниет, Кеннеди. Тот не двигается. Краузер продолжает: — И самое херовое в том, что я знаю, что это за чувство. Мальчик крепко сжал пальцы. Джек говорит спокойно, без пафоса. Просто констатирует факт. — Ты думаешь, я не вижу, что ты себя держишь за горло? Молчит. Краузер вздыхает, делает последний глоток, ставит бутылку на пол. — Ты же понимаешь, что рано или поздно это тебя сломает? Воздух в кабинете душный. Но… не давящий. Потому что с ним, майором, почему-то легче. Ты, малец, не знаешь, как это работает. Но черт возьми… Ты отчего-то не против.  Определись уже, а? Леон проснулся с ощущением, будто его пару раз сбил грузовик. Точнее, с парой разногласий между мозгом и телом: — Голова утверждала, что лучше бы он не просыпался. — Тело было уверено, что он вообще вчера умер. Дерьмовое чувство. А еще — тягучее, липкое осознание. Ты что-то сделал, Кеннеди. Горло пересохло, язык будто наждачкой терли. В висках сжимало тисками. Было бы замечательно, если бы весь этот вечер стерся из памяти. Но вместо этого мозг услужливо выдергивал обрывки. Размазанные, скомканные, нелепые. Чужие ладони. На коленях. На бедрах. Давление теплых, тяжелых пальцев через ткань штанов. Леон чуть подался вперед, и комната неуловимо поплыла. Господи, что ты натворил? Он смутно помнил — приглушенный хриплый смех, близкое дыхание, слова, которые не помнит, но от которых в груди неприятно кольнуло. И еще что-то. Краем сознания почти вспомнил. Что-то теплое, влажное, слишком близко, чтобы быть случайностью. Размазанный по памяти оттенок чужих губ. Было? Или померещилось? Леон поднял ладонь, закрыл лицо. Где-то за стенами казармы гудела техника, ходили люди. Кто-то переговаривался в коридорах. За окном уже стемнело.  Пока он разлеплял опухшие глаза и умывал опухшее рыло — реальность пришла бить в висок железным кастетом. На носу — миссия. Точнее, пиздец. Краузер уже, скорее всего, собирался выдвигаться. А Леон… Леон, блядь, остается на базе. Он — всего лишь рекрут. Рекрут. Как удар по самолюбию. Как мокрая тряпка по лицу. Сиди, Леон, будь хорошим мальчиком, играй по уставу. Потому что ты еще не заслужил права быть в строю, а не в тылу. С тебя, откровенно говоря, хуевый ученик. Рука сжалась в кулак. Дерьмовое, давящее чувство в груди. Не имеет права лезть в это дерьмо. Сидеть сложа руки, когда другие идут туда, где опасно… Неприятно. Когда он идет туда, где опасно. Завтра кто-то вернется, а кто-то — нет. И он, мать его, ничего не сможет сделать. Леон скрипнул зубами. Плеснул в лицо ледяную воду. Все. Возьми себя в руки, Кеннеди.  Краузер терпеть не мог это чувство. Липкое, мерзкое, подбирающееся к самому нутру, оно цеплялось за подкорку, жрало изнутри, не давая сосредоточиться. Опыт говорил: к чертям интуицию, ориентируйся на факты. Но факты — вон они, перед глазами: — Группы собраны. — Снаряжение проверено. — План отработан до тошноты. А внутри все равно скребет. Джек шагал вдоль строя, оценивая лица, снаряжение, стойку бойцов. Группа «А» — кость из кости его старых парней, кто через огонь и воду. Группа «Б» — новички, но обученные, черт возьми. В глазах каждого — собранность, готовность. Никто не выглядит, как жертва. Все должно быть нормально. — Готовность две минуты! — разнеслось по посадочной площадке, заглушая жужжание вертушек. Джек сунул руку в разгрузку, нащупал зажигалку. Пальцы сжали, но вытаскивать не стал. Не сейчас. Поднял взгляд на винты, раскручивающиеся в бешеном темпе. К катерам доберутся на двух «Черных ястребах». Дальше — курс к грузовым судам. Скорее всего, засекут. Скорее всего, там ждут. Скорее всего, будет мясо. Он провел языком по зубам. Не в первый раз. — Майор! К нему шагнул лейтенант из «Б». — Слушаю. — «Змей» докладывает, что маршрут чист. Запрашивают добро на выдвижение. Краузер глянул на часы. — Даю. Группы на посадку. Вылетаем по графику. Лейтенант кивнул, метнулся к остальным. Джек провел взглядом по команде. Шевельнулось ли что-то внутри? Да. Глухо, тихо. Что-то не так. Но разбираться времени нет. Он поправил ремень винтовки, вздохнул. Если говно и случится, то разберемся по ходу. Шагнул к вертолету.