Они убили наше завтра

Неужели это никогда не будило тебя среди ночи? Чувство, что однажды они придут за тобой и твоими детьми?

— Магнето

Академия с самого утра дрожала, как будильник, который поставили, но всё никак не могут выключить. Мутанты, наконец, смогли собраться своим, так сказать, узким кругом. Человек под сто. Нет, Чарльз понимал, что праздник обязывает, не каждый день у них тут юбилей, но глаз почему-то всё равно норовил дёрнуться. Сегодня академия была другой. Не учебным заведением, не полем битвы, не укрытием, а просто домом — для тех, кто когда-то переступил её порог, и для тех, кто всё ещё искал свой путь. Хорошая фраза. Наверное, стоит начать ею сегодняшнюю приветственную речь. Шум, смех, громкие команды и крики, вспышки способностей заполняли коридоры и залы здания. Казалось, стены сами впитывали этот оживлённый гул, будто боялись, что после праздника они будут снесены, как их неудачливые предшественники всего пару лет назад во время очередного нападения на школу. Сегодняшний день и правда был особенным. Не просто очередной сбор, не стандартный урок, не срочная лекция по технике безопасности и даже не внеплановое собрание. Это был день, который ждали, обсуждали и к которому готовились — юбилей академии. Двадцатилетний юбилей, а звучит-то как. «Двадцотелетний», если верить кривой надписи на воротах, которую в порыве творчества сделал кто-то из младших комнат. Если личные дни рождения профессор принципиально игнорировал и все с этим смирились, то эту общую годовщину проигнорировать было невозможно. Ученики отрывались за все упущенные праздники сразу. Даже, как казалось Чарльзу, с излишним рвением, но всё же. Академия гудела как растревоженный улей. В зале слышались радостные голоса, добродушные разговоры, смех, откуда-то сверху доносилась медленная, негромкая музыка. Наверное. Потому что лично для Ксавье всё это заглушалось гамом спешных приготовлений, хотя организовывать праздник они начали ещё со вчерашнего утра. Пол зала был усеян остатками бумаги, обрывками лент и кусочками скотча, которые ученики не успели убрать и не уберут ещё неделю после праздника, потому что уже сейчас воровато заметали всё ненужное под ковры и диваны и так и забудут. В центре, несмотря на всю эту суету, выделялась небольшая сцена с микрофоном и колонками. Главное, как его на лекциях слушать, так не то что половина старшей группы сбегает в неизвестном направлении, а преподавательский состав находит важные дела за пределами его аудитории. А как послушать то же самое, только в виде торжественной речи на празднике, так это они очень-очень хотят. Говорить это Ксавье не стал и только проехал дальше, скрываясь в относительной тишине отдалённого места. Если бы профессору вдруг вздумалось предаться ностальгии и неспешно проехаться по коридорам академии, это оказалось бы задачей не из лёгких. Каждые несколько метров приходилось бы останавливаться, лавировать или уворачиваться от учеников, хаотично перемещавшихся в самых неожиданных направлениях. Кто-то нёсся галопом, едва касаясь пола, кто-то пробегал боком, отчаянно размахивая руками или удерживая гору вещей, которые срочно и, разумеется, втайне ото всех нужно перенести в кабинет истории. Про предметы, пролетавшие над головой с помощью левитации, он даже не упоминал. Чарльз предпочёл спокойную и безопасную роль наблюдателя, которому искренне нравится смотреть за тем, как проходил праздник. Сейчас он был в тени лестницы, о нём будто все забыли, и Ксавье мог наблюдать за своими учениками — и нынешними, и бывшими. Сцена постепенно наполнялась знакомыми лицами, некоторых он мог узнать только по эмоциональному фону. Казалось, только недавно бродившие здесь нескладными подростками обзавелись семьёй, а то и детьми. Джин пришлось временно нейтрализовать Скотта своим обаянием и немутантским внушением, чтобы он перестал бегать от локации к локации, пытаясь проконтролировать абсолютно всё. Никто, конечно, ничего такого не подумал, но в комнату, куда они ушли успокаиваться, тактично никто не заходил. А за всеобщим шумом ничего и не было слышно. — Выше. Левее. — Кэнди командовала таким звучным голосом, что пол-академии слышало, как Ангелу стоило вешать рукодельную гирлянду. Картонные цветные буквы хоть и были вырезаны под чётким контролем Шторм, но были созданы младшей группой, отчего не блистали ровностью. Последняя буква и вовсе была креативно подпалена, поскольку под конец всем надоело резать картон ножницами, как какие-то там люди. — Нет, в моё левее. Надпись ещё больше скособочилась, вызвав у Ангела раздражённое: — Ты сейчас сама всё вешать будешь, раз такая умная. С горем пополам и такой-то матерью, истратив последний скотч, надпись всё же повесили. Она всё равно висела не параллельно полу, но оба мутанта предпочли этого не замечать. Мимо с ящиком шампанского прошёл Гамбит, кинув одобрительный взгляд на надпись. — То, что у вас «р» в другую сторону — это так задумано или… Парочка переглянулась, не понимая, как можно было не заметить такого очевидного косяка. — Это художественное решение, — проговорил Ангел быстрее подруги, чтобы не перевешивать вновь. Хмыкнув, Гамбит решил нести ящики дальше. До официального сбора всех оставалось ещё три часа, а значит, его работа, как главного повара, ещё только начиналась. Средние и старшие курсы, отправленные к нему на помощь, обречённые на незаконный детский труд, уже просили пощады, но не настолько громко, чтобы Чарльз вмешался, обратив на себя излишнее пока внимание. За Гамбитом нагруженный так, что его сложно было разглядеть, шёл Колосс. Ситуация усугублялась висевшими на нём детьми. Целая тройка их зацепилась за ногу силача, что, казалось, не только не мешало ему идти, но и помогало общению — судя по тому, как эта оккупационная банда молола языками без передышки. Конечно, они ведь долго не виделись. Целую неделю. Вокруг Логана крутились Кейти с компанией, словно стая взволнованных пташек, в надежде выпросить у него хотя бы попробовать шампанское. Конечно, они «уже взрослые и могут попробовать ну хоть чуть-чуть, не будьте вы такими занудами». Росомаха с неуверенной благосклонностью кивнул и, судя по радостно стартовавшим детям, дал им какие-то задания, наконец, прервав их шумный хор. «Логан», — предупреждающе окликнул его Чарльз на ментальном уровне. Росомаха сделал вид, что даже не услышал, но, украдкой повернув голову, подмигнул — так, чтобы не увидели подростки. Судя по едва заметному дёрганию уголка губ, в глубине души он забавлялся этим представлением. Улыбка и так была на лице Ксавье, но сейчас она расплылась шире и даже с оттенком шутливого злорадства. Логан всё продумал. Чем дольше Кейти и банда тешили себя надеждой на бутылку от преподавателя — тем меньше у них будет времени на выдумывание плана по её краже или, что ещё хуже, попытки найти заначку с пивом нескольких учителей. Бобби и Пиро в стороне от всех вроде надували воздушные шары, притом как-то странно отсев от всех и перешёптываясь, как последние сплетницы, бросая притом подозрительные взгляды то на Морфа, то на Росомаху. Ксавье зацепил своей способностью только отрывок чужой мысли: «а если он в кого угодно может превратиться, то-» — и на этом Чарльз отказал себе в прослушивании во избежание необратимого повреждения душевного равновесия и возмущённых возгласов: «Да как до этого вообще можно было додуматься?!». Можно было. Как показывала практика, детишки-мутанты, у которых почему-то в этом возрасте возникала дополнительная мутация над неофициальным названием «шило в мягком месте», могли додуматься до всего. Вообще до всего. И это ещё повезёт, если побочная мутация пропадает со временем, а это было ой как не всегда. Даже сейчас Чарльз делал вид, что не видел, как воровато Роуг, прикрываясь предпраздничной суетой, со свёртком ткани прошла в северное крыло, где находились комнаты детей, чтобы быстро повесить штору на окно. Предшественницу спасали Роберто с Пиро, решившие помериться силой, а окончательно добил Бобби, который хотел потушить начавшийся было пожар, а в итоге просто приморозил наполовину сгоревший кусок ткани к раме окна. Отъехав ещё дальше под лестницу, Ксавье проверил целые блоки огнетушителей, которые он сам купил за неделю до праздника. Если чему Чарльз и научился к двадцатилетнему юбилею академии, так это тому, что стоит быть готовым ко всему. От Апокалипсиса, может, его ученики и отбивались с неизменной стойкостью, но спасти ковры и шторы было иногда во сто раз сложнее. Тишина и покой, как водится, не продлилась долго, хотя профессор планировал отсидеться здесь до начала праздника. — Профессор. — К нему прибегают почти галопом. Его всё-таки нашли, и Чарльз повернулся к Джубили, неофициальному полу-заместителю Росомахи, и, на удивление, Роберто, которого вообще-то отправили на кухню руководить помывкой овощей младшей группой. — Нам нужна ваша помощь. От Роберто это прозвучало с необычайным отчаянием, будто к его виску приставили ствол. — Что-то случилось? — Оба подростка прямо-таки излучали нетерпение и будто куда-то торопились. — Да… — Роберто тщетно пытается считать знаки, которые передаёт Джубили за плечом Чарльза. — Это в… — Роберто, будучи в академии только несколько месяцев, ещё явно плохо умел врать, но у Джубили уже шёл третий год мутантского стажа, так что она самоотверженно влезла с помощью. — На нулевом этаже. Чарльз смерил их подозрительным взглядом, хмыкнув. — Хорошо. Пока они шли к нужному месту, спускаясь на нулевой этаж, парочка переговаривалась посредством шипений, щелчков и жестикуляции, чего профессор, разумеется, на заметил за своей спиной. — В общем. Мы это… хотели спросить. Видимо, что они хотели спросить, им ещё придумать не удалось. Точнее, не получалось придумать тему, которая могла бы хорошо его задержать, если верить их быстро бегающим в голове мыслям. — А расскажите, как вам пришла идея основать эту школу… — Обычно беспроигрышная тема, чтобы раскрутить профессора на получасовую лекцию. Правда, от Джубили, слышавшую этот рассказ не единожды и не только от него, это выглядело неубедительно. Роберто вообще смущённо молчал, понимая, что его навыки вранья и увёртывания ещё хуже, чем у подруги. — Джубили. Вам нужно, чтобы я оставался здесь какое-то время и не поднимался наверх, верно? — решил помочь им Ксавье. — Агась. — На лице Джубили расцвела улыбка если не безгрешного ангела, то честно покрестившегося чертёнка. — Правда, вы не должны были это знать, и мы должны были тайно вас задержать. — Думаю, я всё равно хорошо удивлюсь… Идее Скотта? — Лишь последнее Ксавье произнёс с вопросительной интонацией, хотя почти не сомневался в авторстве этой авантюры. Подростки смущённо промолчали, подтверждая предположение профессора. Тайну эту им доверили только пять минут назад из-за срочности, и было обидно вот так сразу спалиться. — И сколько времени это займёт? — Чарльз подбодрил подростков улыбкой, еле удержавшись от сентиментального вздоха «о, молодость». Джубили посмотрела на Роберто, а он ответил ей таком же незнающим взглядом, что было очевиднее ответа. — Это точно будет круто. Мы вас позовём. — Хорошо-хорошо. Идите. Роберто покраснел с необычным для его возраста смущением, когда Джубили взяла его за руку, чтобы умчаться с нижних этажей, и только жёлтый плащ мелькнул на прощание. Эти двое топотали по коридору так, словно у обоих из ног сыпались взрывавшиеся петарды. — И это они ещё не вошли в полную силу. — Чарльзу следовало бы неодобрительно посмотреть им вслед и покачать головой, но получалось только умилительно улыбаться. — И это они ещё послушные. И даже при этом умели задать такого жару, что хватало на три академии и какую-нибудь хозпристройку. Но не хотелось ругаться и хоть и по-доброму, но журить непослушную молодёжь. Лишь сидеть в этом прохладном безмолвии. Не представать же перед учениками обычным пенсионером, которому иногда хочется тишины в этом редком покое, где приглушённый свет лампы создавал иллюзию уединения. Мысли учеников не пробивались сквозь толщу стен, но общее настроение — хаос, радость, суета — оседало в сознании чем-то хоть и будоражащим, но приятным. Сегодня академия дышала особенно глубоко — каждая лестница, каждый коридор, каждый зал вибрировал от голосов, шагов и мыслей. Да, пожалуй, это было лучше, чем тишина. Только где-то в уголке сознания что-то едва заметно шевельнулось. Лёгкий, почти неощутимый укол тревоги. Мгновение — и всё снова спокойно. Но этот момент остался. Как будто в ровной, гармоничной мелодии прозвучала фальшивая нота. В другое время Ксавье не боялся оставлять детей на самих себя. Их защищал и собственный ген Икс, и сами они не давали ни себя, ни друг друга в обиду. Проблемы скорее могли возникнуть с их неуёмной энергией, но сейчас с ними наверху были взрослые. Те же Скотт с Росомахой, которые, несмотря на взаимную неприязнь, прекрасно усмиряли детей в тандеме. Да и в конце концов, сейчас между Чарльзом с ними всего десять метров. Какая-то комната, несколько шагов, нажатие кнопки лифта — и всё же в груди сжималось чувство неотвратимости. Доводы логики были рациональны и понятны, только не успокаивали. Тревога пришла странным ощущением — не резким ударом, не вспышкой паники, а петлёй, стягивающейся на разуме, с каждой секундой искусственно накручиваясь на мозг. Люди сновали по академии, словно кровь в сосудах живого существа. Будто невидимые нити были уже натянуты. Будто что-то неизбежное скользило в этих стенах, затаив дыхание. Ксавье нахмурился и сильнее прислушался к общему эмоциональному фону. Проник глубже. Не выхватывая отдельных голосов, не фокусируясь на конкретных учениках, а стараясь уловить общую картину. Академия бурлила, переливалась эмоциями, как многослойный узор разноцветной ткани, сотканный из сотен чувств. Волнение, радость, нетерпение, суета, азарт. Всё смешивалось в сложной, но гармоничной симфонии. Ничего. Всё так же бурлила жизнь, всё так же шумели ученики, всё так же мерцали огоньки в праздничном зале. Но ощущение не уходило. «Джин. У вас всё хорошо?» — Грей всегда была самой чуткой в ментальном плане из всех телепатов, которых он обучал. «Профессор?» — Чарльз буквально видел перед собой лицо девушки, удивлённой таким странным вопросом. Она оторвалась от своей работы, не отмахиваясь от волнения учителя, и принялась сканировать окружающих. Ксавье видел её нахмуренные брови и складку на лбу, словно она сейчас стояла прямо перед ним. Где-то далеко, за пределами этой комнаты, за пределами этой радости, реальность треснула, будто стекло в точке напряжения. «Да, всё нормаль-» — Её мысленный посыл оборвался, будто несказанное слово. В воздухе на мгновение повисло что-то неправильное, едва ощутимое, как электрический разряд перед грозой. Чарльз слышал отголоски её мыслей, внезапно переполненные паникой и страхом. «Джин!» Удар — резкий, хлёсткий, обрывающий дыхание. Позвоночник сломался, как сухая ветка. Тело скрючивается в попытке вытащить из себя огромную балку, которая перебила кости. Но её нет. Чарльз только валится с коляски на жёсткий пол, не в силах выпрямиться. Только боль, которая сковывает каждую клетку, и невозможность вдохнуть. Собственное тело тут же охватила чужая агония, пронзила спину, парализовала конечности. Кажется, он закричал. Но звука не было. Уши заложены — давит, звенит, будто взрыв разорвал барабанные перепонки, оставив только глухоту. Мир стянут ватным коконом, шумы приглушены, голоса исчезли. Только проекция чужих эмоций. Она чувствовала, как он пытался вдохнуть, но лёгкие больше не слушались. Мир расплывался перед глазами. Чарльз рвётся наружу, выдирая себя из чужой боли, словно выкорчёвывая нервы, вплетённые в огромную сетку чужих жизней. Связь сопротивляется, натягивается до предела, прежде чем лопнуть — сотнями крошечных капилляров. Каждая из них разрывается с болезненным щелчком взводимых ружей. Тело кажется неподъёмным, тяжёлым, словно спину пригвоздили к земле, и оторваться от пола — адское усилие, не говоря о движении. Каждый вздох, каждое движение отдаётся болью, мышцы протестуют, дрожат, не слушаются. Каким-то невозможным надрывом удаётся перевернуться на живот. Мир перед глазами качается, но он ещё здесь. Он всё ещё жив. Следующий удар был другим — тупой, раз за разом, с глухим влажным хрустом. Крик так и рвётся наружу, будто его издаёт душа, но из передавленного горла вырывается только хрип. Чарльз пытается стряхнуть с себя стеклянную крошку проекции. Ноги висят мёртвым грузом. Руки дрожат, стараясь изо всех сил удержать всё тело, чтобы подтянуться к коляске. «Скотт». — Ментальный зов ушёл в никуда. Напрасно. «Скотт...» Металл встретился с плотью — удар тупой и тяжёлый, словно молот дробил камень. Треснула кость, разрывая плоть; на ковёр излилась новая порция крови. Ногти белеют, впиваясь в мелкие трещины железной плитки и подтягивая всё тело вперёд по полу. Падение — будто странный пируэт в танце. Не успев закончить движение, мышцы обмякают, пронзённые тысячью острых игл электрического тока. Челюсти сводит непреодолимым спазмом. Сапог, пахнущий резиной и гуталином, будто проминает лицо, отшвыривая тело со своего пути. Церебро. Ему нужно добраться хотя бы туда. Движение приклада, глухой удар по плоти, будто это картонная пиньята. Ещё удар. И ещё... Пока не затихнет последний спазм мышц. Чарльз заставляет свои лёгкие дышать. Голова так и норовит опуститься лбом на железный пол. Его позвоночник слишком слаб для того, чтобы сдержать хотя бы эту мелочь. Он сам слишком слаб. Изо рта стекает кровь, льётся по подбородку. Прямо на отглаженную ещё с вечера белую рубашку. Наверное, зря он ходил на уроки к Хэнку... Ведь он теперь знает — это внутреннее кровотечение. С каждым вдохом этот вкус металла приближает смерть. Его тело слабеет, а колени так и норовят прислониться друг к другу, словно в по-девичьи заигрывающей позе. Взгляд затуманен, и перед глазами то и дело пробегают разноцветные пятна. Пальцы деревянные, но складываются в неприличный жест. Губы искривляются в кривой, но злорадной улыбке. Пламя горячее, слепящее, бурлящее и вырывающееся наружу, стекая по рукам обжигающими змеями. В нём ещё так много осталось огня. Времени только маловато... Он ещё поборется. Кажется, сам Чарльз чувствует на языке вкус обжигающей магмы. Он будто прошёлся по нервам всего организма, разваливая и без того горячие от напряжения мышцы. Змеи в ногах возмущённо бьют хвостами по собственным бокам и никак не могут выйти наружу сквозь парализованные конечности. Ещё метр. Он ещё поборется. Мир сжимается до одной точки, до ощущения тёплой, скользкой плоти в пальцах. Руки сжимают что-то мягкое, горячее, пульсирующее. Оно дышит, оно живое, но это неправильно. Оно должно быть внутри. Оно должно быть внутри него, а не скользить в пальцах, сползая на пол. Жидкость стекает по ладоням, липнет к коже, заливается под ногти. Оно вязкое и скользкое. Оно не позволяет засунуть всё это обратно — туда, где оно должно быть. Будто намокшее, тяжёлое бельё, внутренности валятся на пол из ослабевших рук. Нет. Это всё же должно быть внутри, а не на полу. Целый мир сужается лишь до одного ощущения — скользящей плоти в пальцах. Липких от крови и плазмы рук. Это всё, что есть в одном сознании на двоих. Мгновение — и всё исчезает. Исчезает, чтобы смениться взрывом, накрывающим всё, но не сознание. Его резкий, нечеловеческий звук пронизывает всё существо. Чарльз слышит всё. Слышит лишь разнообразные крики. Они зовут друг друга. Прикрывают друг друга. Бросаются отчаянно, как волки на красные тряпки охотников. Он не слышит слов — только отзвуки букв. Имён. Они зовут друг друга сорванными голосами, кричат до хрипоты, до крови в горле, до последнего вдоха. Они пытаются дозваться, но звуки тонут в грохоте, рвутся, ломаются, пропадают прежде, чем достигают тех, кто должен их услышать. Руки, уже собственные, бесцельно скребут по полу, оставляя за собой царапины в пустоте. Каждое движение — механическое, инстинктивное, оставшееся лишь на уровне тела. В голове обезумевшим зверем мечется только один отголосок такой же обезумевшей мысли. Нет. Одна эта мысль. Она становится единственным, что существует. Нет. Тишина вползает в него, тянется холодными пальцами вдоль позвоночника, заполняет пустоту, оставшуюся после криков. Тишина становится тяжёлой, давящей, как бы она ни старалась казаться лёгкой. Нет. Она не уходит. Она словно сжирает всё вокруг. Она не даёт дышать. Нет. Ему больше некого слышать.