Они убили наше завтра

Войны всегда начинаются внезапно для тех, кто не хочет в них верить.

— Уинстон Черчилль

Реальность, хоть и окружала Чарльза, была размытой и нечёткой. Сознание будто завернули в несколько слоёв плотной, душной ваты. Действительность, расплывавшаяся и неясная, всё ещё существовала где-то на периферии, но ощущалась далёкой, чужой. Как будто он смотрел на неё сквозь мутное стекло, которое с каждой секундой становилось всё толще. Она утягивала в свою стерильность, как болото. Болото вроде тех, о которых когда-то рассказал молодёжи Реми. Топкая пучина в самой глуши лесов. Когда всё окружающее — это монолит, утягивающий тебя всё глубже и глубже. Чарльз вынырнул из неё очень просто — открыв глаза. Оказывается, всё это время они были закрыты. Чересчур белый, чересчур ровный, уходящий в бесконечность. Здесь нет стен, нет потолка, но он чувствует их присутствие. Гладкая поверхность пола отдаётся мягким эхом под ногами. В воздухе нет запахов, нет звуков, и абсолютная девственная чистота в ментальном плане. Добиться такой в реальности было невозможно даже в отдалённых горах — телепатия тянулась к другому разуму даже через километры. Ещё одна деталь добавляла ирреальности происходящему — Ксавье стоял на своих ногах и, кажется, впервые за много лет ощущал это пружинящее чувство в коленях, на которые давит вес собственного тела. Он рассматривает собственные руки. Странно. Казалось, он обломал ногти… А из-за чего? Кажется, он так бы и смотрел на них, будто видит впервые, стараясь уловить всё ускользающую куда-то мысль. Но по сравнению с тишиной звук буквально резанул по ушам оглушительным грохотом. Чарльз вздрагивает от звука чужого плача, заставляя выйти из транса. Он звучит одиноко, почти обречённо, и разрывает что-то внутри. Это плач навзрыд. Когда знаешь, что никто уже не придёт. Ксавье делает несколько неуверенных шагов и понимает, насколько хрупка эта прозрачная реальность. Колени причиняют боль и норовят подогнуться от непривычки, но он идёт на звук. Он точно знал, кто это. И обязан прийти. Для многих школа стала вторым домом, но не для всех. Некоторые мутанты не знали, что такое дом, до того момента, как попали сюда. Рэйн была одной из них. Её плач был редкостью, отчего и казался всегда самым горьким. — Рэйн. — Чарльз зовёт её мягко, но голос всё равно дрожит. Он видит её, со стороны кажущуюся грязным пятнышком в этом белом ничто, сжавшуюся почти в комок. Руки с маленькими и ещё по-детски хрупкими коготками сжимают голову. Чарльз, не колеблясь, подходит ближе и опускается перед ней на колени. Жёлтые кристаллы глаз сверкают из-под чужих спутанных волос, но Рэйн даже не пытается убежать — только дрожит сильнее, будто боится, что прикосновение заставит всё сломаться. — Они… они нас... — Из горла вырывается только судорожное поскуливание. — Всё хорошо. Он слышит отголосок её мысли. Даже не образ — его смутное подобие. Растрёпанное цветастое пятнышко, метнувшееся к ней, но в тот же момент отброшенное, словно мешок с яйцами. Что-то там, правда, хрустнуло, но совсем не скорлупа. Иное. Влажное и стекающее по подбородку и шее. Крошечную бурую капельку на уголке глаза можно принять за родинку. Как же их много... — Всё хорошо, — повторяет Чарльз, обнимая её аккуратно, чтобы не спугнуть. Он поднимает её на руки, хотя не мог так делать с детьми уже много лет. Её жилистое, напряжённое тело кажется таким лёгким, будто он не ощущает его веса вовсе. — Они. Нас всех… «Почему?» — поскуливает чужое сознание вместо предательски сдавленного горла. За что? Рэйн всхлипывает, зарываясь лицом в его плечо, и коготки цепляются за рубашку, царапая кожу. Чарльз и не замечает этого — лишь держит её крепче, даже не задумываясь, где находится. Просто вот так правильно. — Я здесь. Всё хорошо. Он не знает, сколько так стоит на одном колене, зарывшись носом в жёсткие, пахнущие псом волосы — лишь аккуратно, слой за слоем, снимает с чужого разума тонкую, словно паутина, сеточку страха и боли. Она рвалась и запутывалась в волосах клещами, но Чарльз раз за разом выпутывал эти красные ниточки, вцепившиеся в чужое сознание. Под языком почему-то привкус железа. Он не знает, сколько так стоит, сжимая девочку-оборотня в своих руках, но её тело неумолимо начинает тяжелеть. Рука до этого, впивающаяся в ткань когтями, ослабевает, а дыхание кажется совсем спокойным. — Пойдёмте? — Успокоившись, она отстраняется. Ресницы даже не мокрые. — Куда? — Профессор не хотел бы столь открыто показывать ребёнку свое незнание, но здесь вообще всё было странным. — К остальным. — Она прицельно поворачивается в сторону, чётко вглядываясь, будто уже видит их цель. — Я чувствую их. — Может, и правда чуяла: Росомаха учил её этому. Рэйн цепко берёт его за руку по-детски, не полностью за кисть, а сжимая в своей хватке только средний и указательный палец, хотя и была уже достаточно большой, чтобы взять всю руку целиком. — Пойдёмте. Чарльз не помнит, откуда они идут и зачем. Здесь вообще всё казалось нереальным и каким-то искусственным — даже не как кошмар или проделки такого же телепата, как и он, а что-то иное. Тепло маленькой руки — единственное, что казалось здесь реальным и существующим. Всё вокруг выглядело одинаковым, однако у Чарльза было странное понимание, куда им идти. Здесь была иллюзия отзеркаленного пространства, хоть препятствий и не было. Даже звука шагов не было слышно. Неожиданно его руку отпускают — Рэйн в мгновение ока сорвалась с шага на бег, припадая к земле, точно зверь. — Ороро. — Голос дрожит от волнения. Рэйн срывается с места, её крики эхом разносятся по пустому коридору. Она бросается к Грозе, вцепляется в ноги и бёдра, пальцы зарываются в ткань одежды, сминая цветастую традиционную юбку, в которой Монро мало кто видел. Рэйн утыкается носом куда-то в живот, вдыхая запах порывисто, будто это последний шанс. — Моя tchê. — Гроза зарывается руками в чужие короткие волосы, касаясь губами макушки. Чарльз, похоже, даже не замечал Ороро, пока Рэйн не коснулась её. Словно её появление было чем-то далёким, едва различимым, пока не случился этот контакт. Только когда пальцы Рэйн вцепились в ткань, сжимая её до побелевших костяшек, когда воздух наполнился эхом её крика, когда тела столкнулись, сократив расстояние между ними, — только тогда Ороро стала настоящей. — Профессор? — Да. Я здесь. Осторожное касание. Разум Шторм воспалённый и беспокойный, несмотря на внешнее умиротворение. Он отдаётся холодным бурным ветром в лицо, какой бывает только во время бурь. Вода мечется в пределах черепа, но, кажется, ещё немного — и прольётся на пол, выплеснутая собственной силой. Ксавье осторожно касается его, обдавая ледяные волны теплом. Зачёрпывает воду руками, и она колет пальцы иглами холода, хотя скоро будет ластиться к рукам, словно котёнок. Это вода сильного горного ручья, и от неё не может пахнуть мертвецким разложением. Он говорит, что всё будет хорошо, даже не произнося это вслух. Шторм смотрит за спину куда-то вдаль. Чарльзу кажется, что она видит что-то такое, что не сможет увидеть он. — Люди Икс всегда идут туда, куда ведёт их судьба. Как бы сложно ни было. — В этих словах и в её сознании Ксавье слышит горечь. Чарльз не сразу отвечает. Он тоже смотрит туда, куда устремлён её взгляд, но для него там лишь пустой коридор, бесконечно тянущийся вперёд. С каждым словом на карте будто появляются всё новые и новые красные точки. Чарльз не видит других, но слышит их сознания. Они будто сплетаются воедино тяжёлой маскировочной сетью, накрывают всех ядовитой смесью. Страха, боли, потери. Чарльз прикрывает глаза, будто хочет сконцентрироваться на этой сети. Свернуть её в воронку, чтобы остальным было легче дышать. Каждый поток сознания, каждый вопль, каждый страх — всё оно сливается в единое, тяжёлое ощущение, которое сдавливает его изнутри. — И куда бы ни вёл этот путь… — Она смотрит на него, и её глаза глубже, чем просто глаза, несут в себе бесконечную тяжесть. Они были невозможно печальными. Чарльз положил ей руку на плечо, и это будто вывело её из странного оцепенения. На мгновение она затихает, словно собираясь с силами. — Значит, мы пройдём его вместе. До конца. — Как было много раз. Ксавье говорит это уверенно и спокойно, хоть и сам не чувствует этого. — Нет. — Она прикрывает глаза, будто тоже слышит всё прибывающих и прибывающих мутантов. — Не в этот раз. Ороро делает шаг назад, мягко высвобождая себя из цепких рук Рэйн. Она наклоняется ближе, взяв чужое лицо в свои тёплые шершавые руки. Их лбы соприкасаются, и этот момент кажется бесконечно хрупким, зыбким, словно натянутая нить, готовая порваться от малейшего движения. Белые пряди её волос мягко спадают, окутывая их обоих, словно невесомая вуаль, лёгкое шёлковое полотно. — Идите вперёд, профессор. И никогда не оглядывайтесь. — Ороро. — Сердце забилось быстрее. Разум стреножит паническое чувство чего-то уходящего сквозь пальцы. Руки скользнули по чужому лицу в ответном, будто отчаянном жесте. Щёки были мокрыми. Почему она плачет? — Никогда. — Это даже не просьба и не приказ. Это её мольба. Её руки сильные, и неумолимо отстраняют его. Чарльз чувствует, как что-то внутри трескается, словно несущая балка, слишком долго державшая вес разрушенного здания. — Ороро! — Его неумолимо утягивает куда-то. Она толкает его со всей силы, будто отшвыривает от пропасти. Чарльза поглощает белое нечто, утягивающее куда-то. Подальше от белых коридоров. Он пытается удержаться, тянется к ней, но его уже затягивает этот вихрь, вырывая из коридоров, отталкивая прочь, отдаляя. Он падает, но нет ни пола, ни стен — лишь ослепительный свет и два силуэта, остающиеся в этом сиянии: один, сильный, устойчивый, бережно прижимает к себе другой, меньший, хрупкий. Последнее, что остаётся — ощущение чужой руки, ускользающей из пальцев. И холод, разливающийся внутри, такой пронзительный, будто сердце перестало биться. Абсолютное ничто вокруг ослепляет, затем мутнеет, превращаясь в размытую дымку, а после — в абсолютную темноту. Уши закладывает от неясного гула. Это похоже на рой насекомых — слишком далёкий, чтобы бояться, но слишком близкий, чтобы это игнорировать. Это мысли. Мысли десятков созданий, где-то возбуждённых, где-то уже почти засыпающих, но слишком далёких, чтобы хоть что-то можно было разобрать. Чарльз приходит в себя медленно, словно плывёт сквозь густую, маслянистую темноту. Сознание поднимается со дна, тяжёлое, отягощённое чем-то не проговорённым, чем-то, что тянет обратно вниз. Гудение вентиляции звучит протяжно, размеренно, как дыхание огромного зверя, притаившегося где-то за пределами видимого. Воздух пахнет стерильностью, хрупкой чистотой, которая прячет под собой запахи смерти. Он пробует вдохнуть глубже, но даже это даётся с трудом. Он не сразу понимает, что что-то не так. Сначала просто смотрит перед собой, слушая размеренный ритм своего дыхания. Но потом приходит осознание: здесь должно быть больше звуков. Должен быть шум — негромкий, но живой. То агоническое состояние, что бывает только в первые часы войны или стихийного бедствия. Должны быть шаги врачей, чей-то сонный голос, тягучее, ленивое перешёптывание раненых. Должно быть движение — пусть медленное, пусть болезненное, но настоящее. Пустые кровати. Их слишком много, и они слишком аккуратны. Слишком стерильно белые. После всего, что произошло в особняке, после криков, боли, ударов — после всего этого здесь должны были быть выжившие. Кто-то. Хоть кто-то. Дверь в комнату открывается почти бесшумно, но Чарльз всё равно замечает, как кто-то входит. Он приподнимает голову — слишком резко, так, что боль тут же простреливает виски. В дверях стоит Магнето, но от его обычной уверенности, от привычной силы, исходящей от каждого движения, не осталось и следа. Эрик выглядит так, будто не спал всю ночь. Как будто он не спал ни единого дня в жизни. Под глазами тёмные круги, плечи опущены. Он даже не пытается скрывать усталость. Резкие тени обозначились на его лице, будто только сейчас проявляя его истинный возраст. Спина, в иное время державшаяся прямо, будто позвоночник был единой титановой тростью, теперь гнулась вниз под весом шлема. Кровать коротко скрипнула, когда Магнус грузно сел на неё. Из-под шлема выбилось несколько белых прядей. Эрик прикрыл глаза, оперев локти о колени. Руки с напряжёнными суставами легли на шлем, будто хотели окончательно сдавить его — по форме черепа. — А мы ведь звали тебя тоже прийти. Магнус даже, кажется, дёргается от его неожиданных слов. На него смотрят с такой смесью удивления и смятения, будто заговорила кровать. Чарльз чувствует, как взгляд Эрика проникает в него, хотя тот не произносит ни слова. Его собственные глаза не отрываются от потолка, и он, кажется, надеется, что таким образом удержит хотя бы часть реальности, если не сможет удержать себя. — Это была идея детей. Им показалось, что это будет «справедливым». Голос звучит приглушённо, словно звуки застревают где-то на границе сознания. Будто слова произносят губы и гортань отдельно от остального тела. И только мысли перетекают в сознании, минуя большой валун в этом речном потоке. Думать и говорить обо всём, кроме этого. — Им потом попало от Скотта. Меньше, чем за ту драку. Им повезло, что времени не было. Все готовились к празднику. Но ответа нет. Неподвижная, словно статуя, фигура террориста сохраняет безмолвие, лишь поднимаясь со своего места. Эрик, кажется, даже не дышит — так тихо было вокруг. Только тяжесть, давящая на грудь. И воздух, ставший слишком вязким, слишком неподъёмным. Но потолке почти незаметен в этом освещении отпечаток чужого ботинка. Да... Они один раз засадили молодёжь в лазарет — скорее в педагогических целях, нежели медицинских, и, видно, они развлекали себя, как могли. Ту трещину тоже нужно было бы зашпаклевать. Всё до этого не доходили руки. Слабая, почти неразличимая улыбка коснулась губ Чарльза. Он пытался с усилием вырвать её из своего сознания. Это всего лишь был лишний до скрежета зубов, неуместный жест. — Никогда академия не доживает до планового ремонта. Хотя она и не так часто страдает. На нас обычно нападают в городе. Он почему-то продолжает говорить, хотя собеседник не издал ни звука. — Один из плюсов моего положения… Как мне казалось, — голос Чарльза звучит глухо, будто сквозь вату, — мало кто хотел пачкать руки об калеку и детей. Они даже удивились, как это было легко. Перебить нас всех. Всех до единого... Большинство мутаций являлись атакующими и опасными лишь в переполненных страхами фантазиях «Друзей человечества». Вечно приходится разбираться сначала с ними, а потом уже думать обо всём остальном. В академии и убирались иногда через силу, что уж говорить о ремонте. — ...А подшить ковры всё-таки надо. Им всего пара месяцев. Их в тот раз Расти подпалил. Только это надо как-то ненавязчиво детям сказать, а то расстроятся. Они слишком часто думают, что от них одни проблемы. Магнус слышит ловит каждое слово. Но молчит. Его сознание утопает в молчании, в пустоте, которая поглощает его целиком. — Чарльз… — Думаешь, это можно отмыть? — Что? — Эрик говорит это даже с оттенком растерянности. — Кровь. С паркета. Ксавье говорит это так же, как говорил бы о пятне от вина на скатерти. Но Эрик знает, что стоит за этим вопросом. — Чарльз… — Не люблю, когда остаются пятна, — продолжает Чарльз, будто не слышит. — А то Скотт опять начнёт ворчать, что я не слежу за порядком. Да и Логану кровью пахнуть будет. А Роуг... — Чарльз, их нет. — Магнус почти рявкает это, сам испугавшись этого порыва. Прозвучало громче и чётче, чем хотелось бы. Ксавье пробует дышать глубже, но воздух кажется тяжёлым, словно выдавливает из лёгких остаток выдоха — Да… — Ксавье говорит заторможенно, с явной паузой, будто был каким-то искином, а не живым человеком. — Да. Я знаю. — Прости. Лишь пара секунд чужого, почти открытого нараспашку разума. От него уже не несёт тревогой. Это бетонное крошево, смешанное с чем-то тошнотворно-мясным. Шлем ложится на его голову, словно отсекая его от всего мира. Он окутывает Чарльза, остужая разгорячённый мозг, как будто истекающий кровавой плазмой. Металл, холодный и непреклонный, не приносит утешения, а лишь притупляет боль и мгновенно утихомиривает суматоху мыслей. Остужает горячечный хаос, который начал литься уже даже изо рта. Ксавье замирает, будто сосредоточившись на этом ощущении. Эрик всё ещё держит шлем на чужой голове, будто думает, что друг попытается его снять. — Хоть кто-то выжил? — Поспи. — Магнус… — Поспи. Поспи хотя бы пару часов. — Эрик. Прошу. Хотя бы один. Одно имя. Скажи, что хотя бы кто-то… Магнето сохранял молчание. Это было громче и красноречивее слов. Лишь ноги будто сами подгибаются, ставя сильнейшего мутанта Земли на колени возле чужой кровати. Он ставит локти на кровать, зарываясь руками в волосы. Глаза сейчас подёрнуты странной дымкой и притом неестественно блестят. Челюсти и горло напряжённо сжаты спазмом. С усилием, будто каждое движение головы ломает ему позвоночник, Эрик качает головой. — Прости…