До завтра и навсегда?

      «Привет.       Самое, пожалуй, нелепое «привет» за всю мою жизнь.       Не думал, что когда-нибудь сяду писать письмо. Самое настоящее — на бумаге, синей ручкой, реальное, такое, которое можно вынуть из плотного конверта, развернуть и прочитать. Не знаю, что мне это даст и под каким вообще порывом я сейчас это делаю, но мне почему-то хочется.       Странное желание вывести своим кривым детским почерком некое послание.       Которое я никогда не отправлю почтой.       Которое я никогда лично в руки не передам.       Которое ты никогда не прочтёшь».       — Привет, — кивает парень вошедшему, дрожа всем телом. Они не виделись год. А если быть точнее — год и пару месяцев, но кто обращает внимание на эти хвосты?       — Какого хрена? — раздражается Чонгук, не приветствуя бывшего друга в ответ.       «Чёрт, ручкой, похоже, давно не пользовались — чернила подсохли и местами буквы плешивят, но я стараюсь надавить сильнее, обвожу написанные слоги ещё раз, чтобы было видно отчётливее. Вот, так-то лучше, правда такими темпами мои пальцы быстро устанут, если я буду вдавливать стержень в бумагу через каждое слово, но не страшно — желание выплеснуть своё ноющее нутро в физическую форму такое сильное отчего-то, что я готов и кусочком угля всё написать, лишь бы не забыть.       Мне кажется, моя память стала гораздо хуже. Подводит слишком часто в последнее время. Поэтому я должен успеть.       Хотя для чего? Не знаю.       Перечитывать свои строчки совсем скоро я точно не смогу, а тебе никогда не отправлю, тогда зачем всё это?       Занять время. Унять сердце.       Всё просто, похоже.       Так вот, о чём я?       Память сдаёт.       К вечеру я могу позабыть, чем завтракал и завтракал ли вообще. Если выхожу из дома, забываю кошелёк, хотя выбираюсь лишь в магазин, чтобы продуктов купить и никуда больше. Забываю, звонил ли сегодня маме или Чимину. Забываю, пил ли утром таблетки, прописанные врачом. Забываю, что у меня с недавних пор вообще имеется свой лечащий врач.       Забываю, что всё изменилось. И как раньше уже никогда не будет.       Но каждый мой день — абсолютно каждый — не обходится без воспоминаний о тебе, бельчонок. Бельчонок, я так скучаю по этому прозвищу, которое сам же тебе дал.       Я не забываю только о тебе, всегда помню, словно у памяти включена только одна функция — «помнить Чонгука». Около тебя всегда горит зелёная лампочка, следовательно, сбоев нет, всё работает, и я помню. Уверен, что даже если и нашел бы со временем рубильник, который смог бы отключить это, то сил бы не хватило его опустить. Потому что я не хочу забывать тебя.       Никогда, бельчонок.       Я не помню, чем завтракал сегодня, но очень хорошо помню, что ты поутру любишь только черный кофе с молоком с двумя ложками сахара, хоть и не выносишь сладкого. Я не помню, что надевал вчера, когда выходил в магазин, но так хорошо помню, в чем был ты, когда я встретил тебя в третий раз. И в пятый. И в двенадцатый. Каждый день, в котором мы были вместе — я помню как ты выглядел. Но если бы подзабыл — не расстроился бы, потому что мне важнее не стереть из памяти твоего лица.       Прикрываю веки, и каждый раз под ними ты. Только твой образ, только твой лик, который я по-прежнему безбожно люблю.       И я стараюсь глаза закрывать как можно чаще, чтобы вновь тебя увидеть, создать видимость, что ты рядом. Всё как прежде. Но стоит мне приподнять веки, так я снова тону в атмосфере, в которой ты отсутствуешь. И никогда не появишься рядом.       В этой реальности меня больше нет. И если в ней нет и тебя, то и следующие мне не нужны.       Вот так вот просто и понятно, как дважды два, бельчонок.       Проклятая ручка. Завтра куплю новую, этой невозможно писать, хотя я очень стараюсь. Даже боль в животе раздражает не так сильно, как эти высохшие чернила».       — Чимин, ты оглох? — Чонгук возвышается над парнем в больничном длинном коридоре. — Какого хрена ты вытащил меня сюда?       — Чонгук, послушай… Мне так же нелегко, как и тебе, я чувствую себя очень глупо, позвав тебя, но я больше не выдерживаю, — Чимин не поднимает головы, держится обеими ладонями за край стула, на котором сидит. Поникший, высохший. Чонгук ёжится.       — Тебе нелегко, — горькая усмешка срывается с чонгуковых уст, и он суёт руки в карманы потасканных черных джинсов. — Посочувствовать?       — Перестань, не время язвить, Чонгук, — Чимин устремляет к нему взгляд, в котором слишком явно проглядывается дичайшая усталость. Под глазами залегли синяки, он вообще спит?       — Кто здесь? Юнги ногу сломал? Или тебе нужно переливание крови? Почему ты выдернул именно меня?       — Чонгук, присядь.       «Вообще, о чём я в первую очередь хотел написать, когда брался за чистый листок бумаги?       О том, что видел во сне этой ночью.       Моя память работает очень странно — вот сегодня она решила вклиниться в процессы сновидений и заменить чёрно-белые картинки одной из своих записей. Имеющей цвет и жизнь, пусть и прошлую.       Наше знакомство.       Мне приснилась наша первая встреча.       И проснувшись, я обнаружил, что мои щёки влажные от слёз, а подушка и вовсе вся ими пропитана. Пришлось вынести на балкон, чтобы она успела высохнуть до вечера.       Ты помнишь, бельчонок?       Если ты заставил себя уничтожить в архивах памяти тот день, то я понимаю. Но я хочу еще раз пережить его, пусть и здесь, среди букв и чернил.       К сожалению, я позабыл дату, представляешь? Я так хорошо помню все детали, касаемые тебя, знаю наизусть, но вот дату нашей встречи не отметил кружком в календаре.       Зимой это было, верно?       Я наткнулся на твою парикмахерскую совсем случайно, ведь цели подстригаться в тот день у меня совсем не было, да и в твоем районе я оказался случайно. Но что-то заставило меня войти, что-то пихнуло меня в спину, и я ввалился в небольшой зал, внося за собой горстку снега. Помню, как администратор, тучная взрослая женщина со странной кудрявой причёской косо взглянула на меня, а затем на грязь, которую я создал на пороге.       — Записаны? — ой и голос у неё был. Ржавый и скрипучий. Если не ошибаюсь, её звали Тэён. Почти созвучно с моим именем. Её переводится как что-то похожее на «великая деликатность и красота», только почему это разошлось с реальностью, для меня до сих пор загадка. Красота может и присуствовала, только её немного подзапорошило временем, а деликатность смылась шампунями и бальзамами для волос, среди которых она работала.       Я ответил, что не записывался и мне нужно немного убрать длину, а она кивнула в сторону зеркал и приказала садиться. Прямо-таки приказала, я не вру. Гаркнула «Садись», а сама поплелась в подсобку за мастером.       Помню, что рабочих мест было всего два, я выбрал то, что ближе к окну. Забрался в высокое кресло и огляделся. Всё показалось мне серым, тусклым. Никаким. Даже стены цвета не имели, будто были голыми, лишь отштукатуренными. Не было постеров, какие обычно бывают в салонах — с разными моделями, у которых чудаковатые прически, которые никто в реальной жизни не носит, но зато с красивыми цветами волос. Я обычно люблю разглядывать подобные плакаты, но тут глазу зацепиться было не за что.       Людей тоже не было, хотя помимо рабочих мест парикмахеров, я заметил ещё парочку столов, видимо, для маникюра.       Было пусто. Тихо. И как только я услышал тяжёлые шаги, доносящиеся из коридора, ведущего в подсобное помещение, на секунду обрадовался, потому как мне уже начинало казаться, что я попал в постапокалиптический фильм, где все вымерли. И вот-вот начнётся нападение зомби или еще кого-то подобного.       Но это был ты. Ты помнишь?       Думаю, для тебя это был обычный рабочий день — спокойно себе кофе пил, а тут Тэён тебя дёрнула, сказав, что пришёл клиент и ты, наверное, подумал «Опять не допью, остынет». Ведь ты терпеть этого не можешь, я помню. Ты вышел, а я смотрел на тебя через зеркало.       Первая моя мысль?       «И это — парикмахер?»       — Добрый день, — сказал ты, и я впервые услышал твой голос.       — Добрый, — своего я почему-то в тот миг не расслышал. Было чувство, что он доносится из-за угла, а я от него отделён.       — Стрижка, покраска? — это был второй раз, когда я услышал твой голос.       — Всего лишь стрижка. Хочу убрать немного длину, — я по-прежнему был где-то не в кресле, а снаружи салона. Звучал тихо, почти не слышно.       Когда я снял свою старенькую, но любимую синюю шапку в рубчик с подстёртой эмблемой спереди, ты усмехнулся, и тогда я услышал тебя в третий раз.       — Я бы и покраску посоветовал, — это было беззлобно, просто совет, неумело выраженный, показавшийся мне тогда чем-то язвительным.       Но этого мне хватило, чтобы я провалился под сиденье и влюбился.       Твой голос меня пробрал с третьего раза, Чонгук».       — Я спрашиваю, кто? — Чонгук клацает челюстью, надеясь на любой ответ, на любое имя, но только не на…       — Тэхён.       Чимин жмурит глаза, борясь с подступающей влагой. Откуда слёзы? Он же уже свыкся с ситуацией, принял, так почему же сейчас он готов разреветься, будто только что узнал? Наверное, потому что считал мгновенную реакцию Чонгука напротив, который через секунду уничтожил её. Нацепил обратно на лицо свою излюбленную ледяную маску равнодушия и часто-часто моргает, будто пылинка попала.       — А при чем здесь я? Пусть выздоравливает, всего хорошего, — Чонгук разворачивается на пятках, спрятанных в огромных ботинках на тракторной подошве, пол скрипит. Но уйти не получается: Чимин подскакивает с места и обеими ладонями хватается за массивное чонгуково плечо.       — Прошу, не уходи. Я не знаю, как справляться, Чонгук. Уверен, что ему не понравится то, что я позвал тебя, но я больше не вижу другого выхода.       — Отвали от меня, — Чонгук, не желая вдаваться в подробности, с нескрываемым отвращением сбрасывает с себя бывшего друга и движется в сторону лифта.       «Я не ответил.       Старался понять, почему так часто клокочет мое сердце, а сам я стесняюсь взглянуть на тебя и рассмотреть получше.       Ты взял в руки тонкую расчёску, ножницы и принялся за дело, смочив перед этим мои волосы из пульверизатора, а я по-прежнему смущался и не мог поднять головы. И не потому что ты опустил её своей ладонью, пока занимался прядями у шеи, а потому что я растерялся.       В ушах могла бы эхом шуршать музыка, играющая из проигрывателя где-то на подоконнике, но такого у вас в салоне не было, и вместо этого в моих перепонках разрастался твой голос.       «Я бы и покраску посоветовал».       Да что угодно посоветуй, я сделаю всё — вот, что я думал в тот момент, пока ты пробирался снизу вверх к моей макушке, орудуя расчёской и ножницами.       Вот какое действие возымел твой тон. Вот какое действие возымел ты на меня тогда.       Я всю сознательную жизнь яростно отрицал влюблённость с первого взгляда, наверное, потому что верил в любовь с первого слова. Только у меня вышло с третьего.       И знаешь, я всегда думал, что когда влюбляешься, то вокруг всё тускнеет и становится размазанным, выделяя лишь объект симпатии, делая его самым важным и ярким, но у меня почему-то случилось наоборот. Когда я вновь обрёл возможность держать голову ровно, пока ты занимался моими висками, я огляделся ещё раз, чтобы попробовать ощутить пространство.       И я заметил.       Всё вокруг стал замечать.       Всё вокруг окрасилось цветом, светом и смыслом.       На стенах не было блеклой штукатурки — там светло-зелёные обои с огромными листьями папоротника, а на стене за Тэён листьев не было, только изумрудные вертикальные полосы. И плакаты везде были, и волосы всевозможных цветов на них красовались, но впервые я не хотел их разглядывать.       Первый раз за всю свою жизнь я захотел разглядывать другого человека так пристально и внимательно.       Тебя».       — Он умирает.       Всего два слова рвутся в лифт, когда Чонгук с силой жмёт на кнопку с цифрой «один». Двери с грохотом захлопываются и кабина несётся вниз. Чонгук падает вместе с ней на мрачное дно, чувствуя, как эти несколько слогов витают в душном пространстве, жалят и колят.       Он вываливается из лифта, задевает плечом старушку, но даже не успевает извиниться — мчится на улицу, чтобы вдохнуть. Горло сдавливает тугой спазм, не дающий дышать.       Чонгук хватается за металлические перила, ледяные от мороза. Кожу тут же дерёт и жжёт. Плевать. Это даёт хотя бы какое-то ощущение реальности вокруг.       В ушах шум.       В ногах вата.       В голове мрак.       Чонгук с рьяной жаждой хватает ртом воздух, морозный и свежий, обжигающий лёгкие при каждом вдохе, спасающий на секунду при каждом выдохе. На него пялятся пациенты, входящие в больницу. Странный какой-то, может ему плохо? Дышит так часто, голову запрокидывает то и дело, держась за перила так цепко, что вот-вот вырвет из-под бетона.       Никто не решается подойти — взгляд его бегает, словно бешеный раненый зверь.       И Чонгук есть раненный.       Вспороли всего парой слов.       «Он умирает».       «Я, наконец, собрался с духом и решился посмотреть через зеркало на твоё лицо. Поначалу даже не хотел, потому что боялся, что реальность не совпадёт с ожиданием, которое родилось в моем сознании, стоило мне только с твоим голосом познакомиться.       Но ты не то, что совпал — превзошёл всю мою фантазию.       Ты был очень сосредоточен на моих сухих безжизненных прядях и совсем не замечал того, как я нагло изучал твой профиль. А я глазами проглатывал черты твоего лица, чувствуя необъяснимую жажду. Будто мне нужно было больше секунд в минуте, чтобы успеть насытиться твоим невероятно красивым лицом. Я сразу обратил внимание на твой пирсинг в губе, который ты катал время от времени языком, и как я узнал потом — не от нервов, а просто от нечего делать. И я подумал о том, что никогда терпеть не мог инородные предметы в человеческом теле, не приветствовал изображения, вбитые под кожу, но твою расписанную руку полюбил в одно короткое мгновение — когда ты поднял её в воздухе, чтобы отчекрыжить ещё пару сантиметров моих чёрных волос. Краем глаза я заметил возле себя мельтешащие рисунки, несущие с твоего запястья терпкий парфюм, и понял, как ошибался — тату может украшать. Хотя, я до сих пор свято верю в то, что не будь у тебя ни одной — ты был бы всё таким же невероятно красивым, бельчонок.       — Так что на счет покраски? — спросил будто бы невзначай ты, когда со стрижкой было покончено. Я наклонился ближе к зеркалу, чтобы полюбоваться собой, но то, что ты сотворил с моей головой мне абсолютно не понравилось — в отражении на меня пялился какой-то леприкон с горшком на голове. Нет, я всегда знал, что в салонах зеркала слишком странные — каждый раз смотришься в них и видишь самое уродливое на свете существо, но не настолько же. Плюс на голове что-то несуразное. В любом другом месте я бы возмутился, рот бы обязательно открыл и высказал всё, что думаю, но под твоим пристальным взглядом я засунул свои возмущения в задницу. Потому что не хотел обидеть тебя. Хотя, пока я переводил взгляд со своего новоиспеченного недоразумения на тебя и обратно, мне показалось, что тебя, вообще-то, обидеть невозможно.       Ты стоял у кресла весь такой здоровый и пышущий силой, мускулистый, пусть и скрывал свои мышцы под огромной оверсайз футболкой. Смотрел исподлобья, внимательно и цепко, будто собирался перехватить любой мой взгляд, будто хотел зацепиться за любое моё слово и начать сраться, если я только посмею выказать недовольство. Ну и грозный вид у тебя был, бельчонок. Я даже на минуту оторопел, не мог в голове связать твой голос и то выражение лица, с каким ты таращился на меня. Не вязалось. Грубая, жёсткая внешность и этот мягкий тон, за которым я всё равно четко улавливал силу.       — А давай, — я согласился, не думая.       Потому что хотел задержаться ещё ненадолго. Ещё поизучать тебя. Полюбоваться. Почему-то твоя хмурость и серость показались мне очаровательными, и я тупо согласился, хотя прежде волосы никогда не красил.       Дурацкий громкий хохот меня сейчас распирает. Я смеюсь в пустой квартире, потому что вспоминаю, как сидел с выпученными глазами, когда увидел себя с обесцвеченными жёлтыми волосами. Я готов был вскочить и выкатиться на улицу, а затем дворами и переулками добираться до дома, лишь бы никто и никогда не увидел меня таким.       И я впервые услышал твой смех.       Сейчас перестал смеяться я.       Хочется заплакать.       Потому что я готов сейчас последнее отдать, лишь бы снова этот смех услышать.       Боже, бельчонок, я так скучаю по нему. По тебе скучаю невозможно».       — Чонгук, зайдём внутрь, — вкрадчиво просит Чимин, появляясь рядом с ним на верхней ступеньке у входа. — Я всё расскажу.       — Нет, — резко. — Я не хочу ничего знать. Для меня этого человека не существует.       — Ты должен всё знать. Ты должен увидеть его.       — Чего? — Чонгука пробирает нервный лающий смех. — Ты когда вчера ночью звонил мне и умолял приехать, ты серьёзно надеялся на то, что я захочу его видеть? Чимин, ты не меняешься. Когда ты уже повзрослеешь и перестанешь быть таким наивным?       — Ты должен, должен, — повторяет и повторяет Чимин, словно его язык зажевало в магнитофоне. — Мой брат умирает, ты можешь не быть такой скотиной хотя бы раз и зайти к нему?       — Для чего? Чимин, это же до одури смешно, — Чонгук вновь неестественно смеется, а в голове проклинает юношу за то, что тот вновь повторил два ужасных слова. Тошнота подкатывает слишком стремительно.       «Письма хороши тем, что читающий никогда не заметит и не узнает, сколько времени прошло между строчками.       После последней, той, в которой пишу, что скучаю — прошла неделя. Поздороваться ли мне снова? Думаю, нет.       Я еле взял себя в руки, чтобы закончить это письмо. Да и вспомнил я о нём только сегодня утром — моя память ушла в спячку и забыла, как функционировать.       Я всё ещё помню твой смех, да. На этом я остановился. И как только я написал об этом, мелодия твоего голоса начала литься по квартире. Сидя в своей спальне, я начал слышать твой смех где-то в районе кухни, как-будто ты снова неумело готовишь мне завтрак, а я пытаюсь проснуться после бессонной ночи.       И я бросил свою писанину в ту секунду. Помчался как оголтелый на кухню, бежал на запахи, которых там давным-давно уже нет. Влетел в крошечное пространство, надеясь, что застану там тебя в одном нижнем белье, жарящего глазунью. Пританцовывающего под мелодию в своей голове.       Смеющегося.       Улыбающегося мне.       Но там никого не было.       Я застыл в дверном проёме как вкопанный, оглушённый пустотой. В животе вновь резануло болью, но я почувствовал её едва уловимым импульсом, проходящим будто бы через десятки слоев одежды. Больнее мне было от того, что мне показалось.       Мне почудился ты.       Снова.       В тысячный раз.       И я не смог сдержать слёз — грохнулся на колени, ударился ими о плитку и закрыл лицо руками. Пытался втолкнуть град соли обратно, но мне это оказалось не под силу.       Я проревел на холодном кафеле, может быть, пару часов, а когда слёзы иссякли, там же и уснул, всё ещё надеясь, что, подняв голову, снова смогу увидеть твоё лицо, украшенное улыбкой, что обращена лишь ко мне одному.       Ты предложил мне синий.       Сказал, что яркий мне подойдёт однозначно. Но как человек, никогда не менявший свою внешность, мог бы решиться на такое? Я не смог. Отмахнулся от тебя, буркнув «Нет», а ты кивнул, поняв, что да, есть вариант получше.       — Пепел. Я уже вижу тебя с пепельными волосами. Это будет изумительно.       Ты начал замешивать какие-то краски, резкий запах которых постоянно бил мне в нос. Внутри всё чесалось, глаза слезились с непривычки. Ты помнишь? Ты заметил эту крошечную деталь и вынул из ящика пачку бумажных салфеток. Протянул мне, а я нарочно коснулся твоих пальцев своими, забирая упаковку.       Меня снова пробрало, и я не был к этому готов.       Всего лишь хотел познакомиться с теплом твоего тела, ощутить его. А ощутил своё сердце перелётной птицей, что, наконец, остепенилась и обрела дом.        Чёрт, от одного малейшего прикосновения.       Ты начал красить мои волосы густой субстанцией, а я в это время любовался твоими. Черными как смоль, густыми и длинными. Они были небрежно стянуты в хвостик на затылке, но все равно большая часть прядей вываливалась из него и касалась твоих плеч, падала на глаза, отчего ты постоянно тыльной стороной ладони смахивал их назад.       Помню запах твоего шампуня. Веришь или нет, но сейчас, спустя год, он по-прежнему теплится в моих наволочках. Теряется в подушках, а я нахожу его каждый раз, как только зарываюсь в них лицом, шепча твоё имя.       Чонгук.       Мой Чонгук.       Знал бы ты, как усиленно я стараюсь оттянуть момент засыпания, только потому что хочу как можно дольше дышать твоим запахом, живущим в моей постели. И пускай лежать мне очень тяжело, физически трудно и больно в виду моей болезни, но я не обращаю на это внимания — каждый вечер укладываюсь горизонтально на ту половину, где всегда спал ты и провожу пальцами по простыням, на которых всегда был ты. Воспоминания спящего здесь тебя вытесняют всю физическую боль, залечивают каждый ноющий нерв.       Всё ещё помню, как мило ты сопишь во сне, уткнувшись лицом в подушку. Опять я ударился немного глубже, чем хотел — снова смахиваю слезу. Чёрт, она упала на текст. «Подушку» немного размыло, но не до конца. Обводить не буду, выглядит занятно.       Да, за эту неделю я так и не купил новую ручку, поэтому сегодня опять давлю на старую с удвоенной силой, выжимая хотя бы немного чернил.       Помнишь?       Мне понравилось.       Я вскочил с кресла, как только увидел конечный результат — ты, наконец, по-человечески уложил мой горшок, который стал классной прической. Единственное, что меня раздражало в тот момент — осознание того, что теперь делать укладку мне придётся каждое утро, чтобы на голове всё смотрелось так же, как уложил ты. Серебристый цвет мне очень подошёл, как оказалось. Я улыбался сам себе, изредка поглядывая на тебя сквозь зеркало. Ты стоял за мной, сложив на груди руки и прятал улыбку. Но я читал её. Видел, как тебе самому понравился результат. Глупо, но я ждал от тебя каких-то слов. Что-то вроде «Очень круто» или «Здорово получилось», но ты лишь молча глазел на меня, не моргая, пока я щупал новый цвет волос.       — Спасибо! Не думал, что мне настолько понравится, — я был честен. Развернулся к тебе, чтобы, наконец, заглянуть в глаза напрямую, а не через зеркальную поверхность.       И в тот момент я влюбился в последний раз за день. Окончательно, бесповоротно и насовсем.       Кружился в твоей карей бесконечности, словно цветочный лепесток по воде, пока ты по-прежнему молча возвышался надо мной заснеженной горой. Отстранённый, но довольный собой. Тем, что сотворили твои руки с моими волосами. Ты старался держаться равнодушно, холодно. Но мне удалось перехватить пару полуулыбок, которые я потом полночи воспроизводил в своей голове на повторе.       Я расплатился на кассе, Тэён ничего не сказала по поводу моих изменений, лишь несколько секунд грузным взглядом задержалась на моей чёлке, а после дала сдачу и вернулась к протиранию администраторской стойки. Я держал в кулаке купюры, а тебя и след простыл — ты уже вернулся в служебное помещение, а я наивно ждал, что ты ещё появишься, и я смог бы задать любой нелепый вопрос, ответ на который позволил бы мне вернуться снова. Чтобы ещё раз увидеть тебя.       Ты не выходил. И я ушёл, зная, что и безо всяких поводов приду обязательно.       На самом деле, мой сон кончился ещё на моменте, когда ты начал замешивать краску с окислителем, но когда я проснулся, шарманка памяти уже была запущена на полную и я был вынужден провалиться в день нашего знакомства с головой. Сидел в постели, обняв свои колени, укутанные одеялом, а под веками мелькали слишком реалистичные фантомные вспышки того дня.       Бельчонок, мне хватило всего лишь пары твоих слов, одного невесомого касания и единственного взгляда, чтобы я навсегда потерял свое сердце.       Оно сорвалось с поводка, сбежало к одному тебе, пригрелось и покорно осталось у твоих ног навечно. А я даже не думал звать его назад — ему самое место возле тебя.       Чернила кончились совсем, я выбросил ручку в урну, а сам дописываю это карандашом, который поточить не помешало бы. Завтра же с утра сбегаю за новой ручкой. За несколькими.       Вдруг мне в миллионный раз приснишься ты, а я захочу написать об этом.       Не вдруг.       Ты снишься мне каждую ночь.       Можно подпишусь?       Твой цветочек. Твой подснежник».       — Ты снишься ему каждую ночь, Чонгук. Я часто дежурю у его постели, будто боясь, что очередная ночь окажется последней. И каждый раз, когда я остаюсь с ним, во сне он бормочет всегда только одно слово. Одно сраное имя, из-за которого наутро просыпается в слезах.       Чимин с жаром и второпях вываливает всё это на скукожившегося Чонгука, норовящего стальной хваткой продавить дыру в перилах, за которые по-прежнему держится, чтобы не упасть.       — Стоит мне коснуться его ладони, когда он спит, так он начинает елозить по постели, тянет мою руку к своей щеке, прижимается, — Чимин смахивает короткими пальцами возникшие слёзы и продолжает. — И зовёт тебя. Думает, что это ты держишь его за руку, чёрт возьми. А утром видит меня, прячет покрасневшие глаза и отворачивается.       Какие-то зеваки останавливаются у двери в больницу, прислушиваются к парню, который говорит слишком громко и отчаянно. Чонгук смотрит на них агрессивно, тем самым заставляя подслушивающих смущённо отвернуться и войти внутрь.       — Мне до этого нет никакого дела, Чимин, — отрезает грубо Чон, наконец, отклеиваясь от железяки. Пальцы онемели. В груди тяжелое скопление органов.       — Я не верю тебе, — Чимин пихает его в грудь, находясь на грани истерики. — Ты лжёшь, Чонгук, лжёшь. И боишься.       — Не нужно думать, что так ты спровоцируешь меня и я поддамся, — сухо давит Чонгук и жмёт плечами. Он собирается уходить.       — Ну и проваливай! Потом только не кори себя и не жалей о том, что не увидел его перед…       Чимин умолкает, резко разворачивается и забегает в больницу, роняя по пути очередную порцию жгучих слёз.       Лифт ползёт на нужный этаж слишком медленно, давая юноше время успокоить себя. Но не выходит. Приходится задержаться перед палатой и отдышаться. Чимин роняет тяжёлое от эмоций тело на стул и опускает голову. Хватается ладонями за спутанные розовые пряди и выравнивает дыхание.       — Только сегодня, — слышится глухое над его головой.       Чимин не смотрит на Чонгука. Кивает и тихонько выговаривает:       — Я побуду снаружи.