До завтра и навсегда?

      Палата светлая. Довольно просторная. Пахнет медикаментами, и от этих резких запахов режет носовую полость. И что-то ещё незримо витает в воздухе, что нос Чонгука пока не может распознать. Незнакомый аромат, ранее он такого нигде не слышал.              Ноги не слушаются, отказываются воспринимать сигналы мозга, побуждающие двигаться — он стоит, прислонившись к двери спиной, за которой остался дрожащий от слёз Чимин.              Напротив у окна большая кровать на колёсах, чтобы в случае чего можно было вывезти пациента в другое отделение. Какие тут могут быть отделения, Чонгук старается не думать. Он вообще ни о чём не думает, лишь в прострации таращится немигающим взглядом в одну точку. В одну спящую точку, мерно сопящую на постели. За окном поднимается небольшой снегопад, белизна дня режет глаз слишком остро, и Чонгук жмурится, понимая, что не только от яркого света. От эмоций, начинающих нарастать ежесекундно. Чем дольше он остаётся стоять, тем сложнее становится вдохнуть полной грудью. В носу свербит от лекарств и незнакомого запаха, суть которого Чонгук всё ещё не понимает. Боковым зрением замечает в углу у высокого стеклянного шкафа, полного таблеток, бинтов, растворов и шприцов, низкую табуретку. В нерешительности берёт её и несёт к кровати, у которой садиться не очень-то и хочется.              Зачем он вообще согласился зайти?              Чимин манипулировал словами, ясно как день, но Чонгук повёлся. Сознательно.              Смотреть на Тэхёна он пока не решается — разглядывает приборы около спящего парня, которые пестрят цифрами. Чон не знает, что они обозначают, переводит взгляд на капельницу, мерно отстёгивающую препарат через иглу. Тэхён дышит ровно, спокойно. Прибор отмеряет то ли секунды, то ли сердцебиение, то ли всё вместе, и Чонгук хочет заткнуть уши. Монотонный писк раздражает и действует на нервы.              В палате свежо, прохладно. Тэхён облачён в больничную белую сорочку с короткими рукавами. «Холодно ему, наверное», думается Чонгуку, переводящему взгляд на слабое спящее тело. Грудная клетка размеренно вздымается и опускается. На предплечьях он замечает проступившие мурашки, невольно тянется к одеялу на груди, чтобы подтянуть повыше, но осекается, оставляя ладонь висеть в воздухе.              Вдруг разбудит?              Заглянуть в глаза он не готов, услышать его голос тем более.              Рука возвращается на колено, сжимает грубую ткань джинсов, прихватывая кожу, а после резко всё же дотягивается до тонкого одеяла и тянет до подбородка, заботливо укрывая обнажённую кожу.              — Вот так, — выговаривает несмело Чонгук, боясь собственного голоса. В просторном помещении он слышится особенно громогласно.              Прибор пищит чаще обычного, спящий едва вздрагивает — Чонгук замечает это по дёрнувшимся длинным пальцам. Но писк вновь становится прежним, Тэхён больше не шевелится.              — Чон… гук, — глухое имя пронзает тишину палаты, отдаётся в каждом углу и пузырьке с таблетками, заставляя обладателя имени вздрогнуть и посмотреть на Тэхёна.              Машинально, как раньше, он вмиг отзывается на родной голос, зовущий его.              Тэхён спит, лицо его искривлено гримасой, а рот приоткрыт и вторит:              — Чонгук, — смелее, громче. Прибор вновь звучит чаще, набатом отдаваясь в ушных перепонках Чонгука, сжавшего ладонью собственную шею. Не позволит сорваться возгласу отчаяния, порождённому вновь услышанным голосом. Тем самым, который он так усиленно старался забыть всё это время.              Писк учащается и кажется, что звучит громче, словно специально, чтобы кто-нибудь обратил внимание. Что-то не так.              Чонгук спешно поднимается и размашистыми шагами торопится к выходу, тут же дверь распахивается и влетает медсестра.              — Отойдите, — приказывает она, толкая мужчину плечом и несётся к спящему, чтобы проверить, всё ли в порядке.              Чонгук не отвечает и вываливается из палаты на ватных ногах, всё ещё слыша за спиной заунывный писк.              Это зудит тэхёново сердце, а Чонгук оставляет его позади и бежит мимо Чимина, что-то кричащего вслед.              Ноги несут его в лес.       Тот самый.              Чонгук этого не осознаёт, пока мчится по городским улицам к окраине.              «Я, наконец, купил новую ручку, теперь мне не придётся напрягать пальцы. Хотя, я даже не знаю, буду ли писать ещё эти свои заметки, но пусть лучше будет, чем писать, если желание ещё возникнет, верно?              Я пришёл на следующий же день, увидел уже знакомую Тэён, а в зале опять было безлюдно. Я попросил позвать тебя, хотя имени не знал. Просто сказал «Ну тот, с татуированной рукой», и Тэён нехотя потащилась за тобой в подсобку.              — Мне не нравится, — это первое, что пришло мне в голову, когда я снова увидел тебя. Честно? Я всю ночь и не спал — касался постоянно своей новой серебристой причёски и пытался на кончиках прядей нащупать твои ладони. Свято верил, что там до сих пор можно найти твои отпечатки пальцев, вдохнуть запах твоей кожи. Глупо? Возможно, но в ту ночь я улыбался как безумный, запуская пальцы в волосы, будто бы тобой помеченые.              — Что именно? — ты с ног до головы окинул меня недовольным взглядом, оценивая. И в твоих глазах я не уловил ничего, что могло хотя бы отдаленно походить на дружелюбие. Ты волчонком на меня глядел.              — Цвет. Я похож на пенсионера, давай перекрасим?              — Давай. Только тогда ты точно станешь пенсионером, потому как твои волосы просто иссохнут и выпадут, — ты насмехался надо мной, а я даже не захотел вмазать тебе. — Станешь лысым. В какой будем красить? Какого цвета волосы хочешь наблюдать в сливе?              — Эээ, нет, погоди, — я замялся, перспектива сверкать лысой макушкой меня не прельщала. Но в тот момент мне было почти всё равно, что станет со мной — я до страшного хотел, чтобы ты снова коснулся меня. Моей головы, волос, плеч, на которые устроил бы накидку, без разницы — я хотел задержаться в твоей парикмахерской, чтобы снова уловить твой аромат. — А когда можно будет?              Мне и вправду наутро не понравился оттенок, я казался себе безликим и тусклым.              — Через три-четыре недели, не раньше.              Это было невозможно долго, я не мог расстаться с тобой на столько.              — Но я не могу столько ходить с таким цветом, господи, чем я думал, когда соглашался?              — Тебе очень подходит.              Я перестал дышать.              А потом и вовсе задохнулся, когда ты подошёл ближе, дотронулся до моих плеч своими большими ладонями и повёл к рабочему месту.              — Вообще, я мог бы сказать, что мне плевать, — по твоему сухому взгляду я видел, что так оно и было. — Но это не этично и не профессионально. Поэтому давай поступим так: сегодня я сделаю комплексный уход, это будет не лишним, а через месяц ты придёшь снова и мы сменим цвет.              Слово «месяц» меня убило — непозволительно долго и бесконечно, что же я буду делать все эти тридцать дней? Я хаотично размышлял, пока ты терпеливо ждал моего ответа, смотря мне прямо в глаза через зеркало.              — Согласен. А что за уход такой?              — Сделаем пилинг кожи головы, питательную маску для волос, они станут выглядеть более здоровыми, приобретут блеск и напитаются, — ты уже натягивал на себя рабочий фартук.              — Делай всё, что нужно, сомневаюсь, что что-то может меня порадовать, пока я ношу этот пепел на своей голове.              Но, конечно же, я солгал. Меня радовал ты.              От одного вида твоего хмурого серьёзного лица моё сердце билось где-то не на своём месте, а будто бы по всему телу отдавалось трелью, которую я слышу до сих пор. Спустя столько месяцев, бельчонок, моё сердце и душа поют о тебе, а я не противлюсь и с упоением слушаю.              Я никогда тебе не рассказывал, пока мы были вместе, но весь тот месяц я сходил с ума, это я понимаю только сейчас. Я бредил тобой, постоянно крутил в голове мельчайшие детали наших двух встреч, хотя по сути ничего и не было. Ты всего лишь выполнял свою работу, а я по итогу расплачивался и уходил. Но я не мог ни на миг забыть твоих глаз, беличьих таких, невинных, хотя ты усиленно старался всегда придавать своим взглядам какой-то смысл, облачённый в пустое равнодушие.              Помнишь?              Это всё-таки был синий, который ты изначально мне предлагал.              — Раз тебе не нравится пепельный, то подумай о синем, я настоятельно советую. Так ты будешь выглядеть не пенсионером, если тебя это убедит, — ты держался за спинку кресла, в котором я вновь оказался. Хорошо, что на мне была защитная накидка, иначе я бы с потрохами выдал своё волнение, отражавшееся в моих дрожащих ладонях. Я так счастлив был тебя видеть, что мне было совсем без разницы, в какой ты меня покрасишь. Даже если бы ты оставил серый, я бы не пикнул.              Вышло очень круто, и я в тот день впервые обратил внимание на то, насколько ты талантлив в своём деле. Синева горела в моих прядях, а я заворожённо пялился на твои руки, сотворившие это. Даже оставил тебе чаевые, хотя, не уверен, что Тэён сказала тебе об этом.              — Знаешь, ты похож на зимний день. Морозный, до озноба свежий и чистый. Глупо прозвучит, но именно с синим оттенком ты напоминаешь мне подснежник. Я их не люблю, очень нелепые цветы как по мне, но именно это приходит мне сейчас на ум.              Если бы ты смотрел в тот миг на меня, то заметил бы, как меня повело. Ты протирал свой стол, а я окаменел и прирос к креслу.              «Я их не люблю», — сказал ты, совсем не догадываясь о том, насколько сильно ты сиганул в моё сердце в ту секунду. Ведь подснежники — единственные цветы, что люблю я.              Мы были такими разными, но, возможно, именно это и тянуло меня к тебе поводком.              Я пропал окончательно, забыл собственное имя, думая, что теперь меня зовут этим «нелепым» цветком.              И мне нравилось».              Чонгук несётся сквозь деревья, не глядя разбирает колючие ветви елей руками. Чувствует, как в обувь набираются горсти снега, носки мокнут, а пальцы мёрзнут. Края джинсов окончательно промокают и липнут к ногам, обжигая кожу льдом.              А в солнечном сплетении всё полыхает, сжигая сознание и душу.              Дыхание сбито в край, воздуха в лёгких попросту не остаётся, и Чонгук валится с ног, руками утопая в сугробах. Роняет голову, почти касаясь носом рыхлого снега. Хочется зарыться под него целиком, замёрзнуть до смерти и никогда больше не вылезать на поверхность.              Всё болит и ноет.              Чонгук давит в себе рвущийся наружу вопль и оглядывается, плохо различая пространство из-за слезящихся от мороза и белизны глаз.              Он здесь.       На той самой поляне.       Вот та ель, под которой…              Воспоминания едкими кислотными массами разъедают нутро, и от осознания того, что он выученной тропинкой машинально добрался именно до их поляны, всё внутри лопается.              Чонгук не сдерживает животного крика и воет. Окунает лицо в сугроб, чтобы спрятать под ним свою душу, вырывающуюся наружу в обличии крика. Снег приглушает полный боли голос, но не намного. Кажется, что его слышно там, в городе, который остался за этим густым лесом.              «Меня сейчас разбирает смех. Потому что я снова сел писать и понял, что это стало похоже на какой-то подростковый дневник. Тот, что обычно прячут в ящике стола под замком и боятся, что его обнаружат родители.              Я боюсь, что мой найдёшь ты.              Не хочу, чтобы ты снова окунался в воспоминания о нас, ведь я сам уничтожил их. Не имею права рыться и в твоей памяти тоже, именно поэтому никогда не дам тебе прочесть.              Я слишком отчётливо помню тот вечер, когда мы встретились вновь.              После того, как ты окрасил мои волосы в синий, я больше не приходил. Боялся показаться навязчивым, глупым в твоих глазах. Но так отчаянно жаждал тебя снова увидеть, что будто бы сама судьба подсобила мне и подстроила нашу встречу.              Чимин, мой несносный братец, решил воспользоваться отъездом родителей на выходные и собрал мини-тусовку у нас дома. И кого я совсем не ожидал на ней увидеть, так это тебя, бельчонок.              Как оказалось, вы дружили. И почему я узнал об этом так поздно? Возможно, мы и раньше смогли бы попробовать, смогли бы побыть вместе подольше. Но чего уж теперь об этом.              — Ну чего ты копаешься? Будут только свои, а ты будто на показ мод собираешься, — Чимин бурчал, сидя на моей большой кровати и болтал ногами, пока я подбирал футболку. Сам не знаю, почему столько внимания тогда этому уделял. Будто знал, кто придёт.              — Если ты одеваешься, как пугало огородное, то это не значит, что и я тоже, — я обожал поддевать брата, зная, как его бесят мои высказывания. — Тем более под мой новый цвет волос теперь не всё подходит.              Им подходил только ты, и я очень старался одеться так, чтобы тебе понравилось. Хотя совсем понятия не имел, что может тебя заинтересовать. Но я очень пытался додумать. Я заметил, что тебе нравится неформальный стиль — широченные джинсы, огромные футболки с яркими принтами. И опять же, это настолько отличалось от того, что любил я — всегда отдавал предпочтение классике: брюкам да рубашкам. Пиджаки и вовсе были моей слабостью. Но на домашнюю тусовку я не мог так вырядиться, поэтому рылся в вещах Чимина и морщился. Нашёл какие-то потасканные светло-голубые джинсы, рваные на коленях, выудил из шкафа оверсайз футболку с рисунком какого-то мотоцикла. Я себе не очень нравился, но внутри ощущал себя так к тебе ближе.              Глупость несусветная, но это так.              Мы пили пиво и играли в приставку по очереди. Пришёл и Юнги, мой лучший друг, и Хосок — твой близкий друг, как я потом узнал. Были ещё какие-то ребята, но я их не помню. Помню только тебя, опоздавшего, со снегом в угольных волосах и красным носом.              Я обомлел и выронил джойстик, пропустил удар мяча, и наша с Юнги команда продула. Я слышал победный крик Хосока, но он словно доносился из космоса. Меня оглушило твоим простым «Всем привет», пока я собирал себя по частям, таращась на тебя во все глаза.              — Тэхён, знакомься, это Чонгук, — небрежно бросил Чимин, поднимая джойстик и пихая меня ногой, чтобы я встал и уступил место, а я прирос к полу и не шевелился.              Чонгук.              Я до сих пор безумно люблю твоё имя, поэтому обвожу его сейчас в несколько слоёв.              Ты скинул кожаную мешковатую куртку, лёгкую не по сезону, плюхнулся на диван и взял банку с пивом, будто не замечая меня. Но ты не мог не заметить — моя синяя голова неоном искрилась в полумраке гостиной.              Меня весь вечер коробило от твоего равнодушия. А ещё рвало на части от твоего лица, по которому я так сильно соскучился.              — Чонгук, ты же волосяных дел мастер, оцени новую причёску моего брата, — вставил невзначай Чимин, яростно тыкающий на кнопки и посылающий пас на экране.              — Неплохо. Цвет классный, — ты глотнул пива, проронил пару капель, которые тут же стекли по подбородку, а я отслеживал их путь до того момента, пока ты не вытер пенное тыльной стороной ладони. Почему ты тогда не сказал, что это именно ты покрасил меня, я до сих пор в толк не возьму. Ты словно сторонился меня, и это жутко бесило.              Я весь вечер пытался привлечь твоё внимание, но не выходило. Ты не реагировал на мои шутки, над которыми смеялись все, кроме тебя. Ты не отвечал на мои вопросы, делая вид, что не слышишь. Я был для тебя пустым местом, в то время, как я постоянно наблюдал за тобой и не мог оторвать взгляд больше, чем на несколько секунд. Ты не играл с парнями в приставку, не особо вступал в разговоры, а лишь молча потягивал пиво и наедался чипсами.              Нужно было что-то сделать.              Особенно с тем, что я до страшного хотел поцеловать тебя.              Это было словно наваждение, ну или же я слишком много выпил, не разобрать, но факт оставался фактом, и я решил во что бы то ни стало воплотить своё желание в жизнь. Ломал голову, кумекал, но придумал глупость.              Чимин всегда говорит, что я слишком взбалмошный, импульсивный и хаотичный. Делаю то, что первое в голову взбредёт, не думая о том, что за этим последует. Меня это часто подводило, я миллион раз встревал в разные передряги, но в тот вечер случилась самая большая и лучшая, как мы оба потом выяснили. Но если быть точным, то в тот вечер всё обернулось катастрофой для меня.              Я завалился на диван, к тебе поближе, пока Чимин с Хосоком рубились в футбол, а Юнги торчал в телефоне, листая новостную ленту. Да уж, читать новости на тусовке — в его стиле.              Помнишь?              Я «случайно» облил тебя пивом.              — Твою ж мать, — ты встрепенулся и впервые за весь вечер взглянул на меня. Я был уже счастлив, хотя в твоих глазах и читалось раздражение. Мне даже этого от тебя было достаточно. Хоть какая-то эмоция.              — Прости, Чонгук, — я первый раз обратился к тебе по имени, смаковал его кончиком языка во рту, пока ты оглядывал бедствие в виде расплывающегося пятна на джинсах. — Я такой неуклюжий, извини.              Ты лениво поднялся и, вздохнув, поплёлся в ванную, а я за тобой следом. Никто и не заметил.              Юркнул за тобой в крошечное пространство и, захлопнув за собой дверь, развернул тебя к себе. Ни секунды не думая, впился в твои губы, пытаясь пальцами обхватить твои большие плечи. Сразу же ощутил напряжение, но не сдался и не мог отлипнуть от тебя, чувствуя запах твоего шампуня. Или духов, я не знаю, что это было, но всё ещё отчётливо помню аромат. Древесный, тяжёлый, бьющий по вискам. Идеально тебе подходящий.              — Что ты творишь? — ты грубо отпихнул меня, и я ударился лопатками об дверь, пискнул и боязливо посмотрел на тебя. Ты был похож на разьяренного медведя, готового разорвать меня на клочки, а я даже не думал убегать. — Рехнулся?              — Да. Чонгук, я с ума сошёл, похоже, — это выглядело, как извинение, но просить прощения за сделанное я не собирался. Мне было хорошо, даже несмотря на то, что ты был жёстким и суровым. Твой взгляд потрошил меня, а я стоял и не двигался.              — Больной, больше не смей прикасаться ко мне, — прошипел ты, сверкая безумными глазами. — Мне противно.              Сейчас спустя время мы оба знаем, что ты соврал.              Я сделал шаг тебе навстречу, не знаю, зачем, протянул дрожащую руку, но ты отпихнул её своей и поморщился.              — Ещё движение, и я разобью тебе нос.              Неловкий липкий стыд пробрал меня, и вот тогда-то я понял, какую херню сделал. Мне стало настолько стыдно, что я перестал чувствовать ноги, а когда опомнился, выбежал из ванной и помчался по лестнице в свою комнату. Упал лицом в подушку и сдерживал слёзы, не намереваясь больше возвращаться вниз.              Так и закончился наш вечер, наша первая встреча стала провальной, но отправной точкой, за которую я до сих пор благодарю высшие силы».              Чонгук проводит в сугробе вечность.              Он вынимает лицо из-под снега, чувствует, как от холода дерёт кожу, но это так мелко и где-то далеко, что даже не больно. Боль расходится в груди. Сердце крошится в пыль, а сам Чонгук умирает, не видя перед собой ничего. Слабо поднимает тяжёлое тело с земли и не разбирая пути по памяти тащится куда-то вперёд, а когда нащупывает ствол того самого дерева, чувствует облегчение.              Вот оно, на месте.              Пальцы ищут знакомые засечки, щупают влажную от мокрого снега кору, находят.              «Ч+Т».              После знака «=» пустота. Шероховатые линии старого древа.              Чонгук припадает губами к высеченным буквам и жмурит глаза, сдерживая слёзы. Любовное уравнение отпечатывается под закрытыми веками, горя огнём слёзной пелены.              — Тэхён, мой цветочек, мой любимый подснежник, — бредит он во впалые буквы, продолжая сжимать кору пальцами, онемевшими от мороза.              Помнит тот самый день, когда Тэхён обозначил их на этой сосне.              «Прошло недели две-три, я даже тогда не считал особо, сколько уже не видел тебя после того инцидента в ванной, просто потому что ужасно стыдился своей импульсивности.              Я паковал спальный мешок в рюкзак и глазами шарил по комнате в поисках своей толстовки. Собрал всё необходимое и спустился вниз.              Ты пришёл к моему брату в гости, торчал с Чимином в гостиной, а я не хотел смотреть на тебя, потому что боялся встретить в твоих радужках осуждение вперемешку с насмешкой.              — Тэхён, не глупи, останься дома, — обратился ко мне брат, убирая в сторону телефон. — Я думал твоя детская забава давно изжила себя.              Я обожаю конец зимы. С самого раннего детства и до сих пор. Отец привил мне любовь к этому.              Помню, как он первый раз взял меня на ночёвку в лес в конце февраля. Мне было семь. Чимин ни в какую не захотел пойти с нами — терпеть не может холод. Да и я не мог, но после первого раза бесповоротно влюбился в зимнюю пору.              Папа вёл меня в лес на окраине Сеула, а я злился поначалу и не понимал, как можно вообще ночевать среди снега в холодной палатке? Я боялся замёрзнуть насмерть, хотя и доверял отцу.              Мы пробирались к известной одному отцу поляне сквозь сугробы, благо мама тепло и надёжно меня одела: на мне были темно-зеленый дутый комбинезон, два или три колючих свитера со смешными детскими рисунками и огромные ботинки на толстенной подошве, несколько пар носков, пуховик до колен и толстая шапка, под которой часто прела кожа, она то и дело слазила на лоб и приходилось постоянно поправлять. Я был дутой многослойной капустой, которую катили в неизвестном направлении и непонятно для чего.              Сейчас я понимаю — это стало нашей с отцом традицией. И мне очень горько от того, что из-за моей болезни я никогда больше не смогу её продолжить.              Мы всегда располагались на разных полянах, и в каждой части леса мне было хорошо — я попадал в зимнюю сказку, которую мне рассказывал отец своим сиплым голосом. Он мастерски и очень быстро управлялся с палаткой, затем разводил костёр, мы жарили сосиски и зефир, пили горячий чай, а потом ходили гулять по лесу до наступления темноты. Он показывал отпечатки следов разных животных на снегу, а я старательно запоминал, учил, хотя для чего — сам не пойму. Тогда мне это казалось чем-то не столь важным, но сейчас я отчетливо понимаю — папа всего лишь хотел быть ближе ко мне, хотел, чтобы у нас было что-то такое, что объединяло бы, что было бы только нашим и нерушимым.              Таким же, каким я старался сделать этот лес для нас с тобой, бельчонок.              Я показал тебе самое дорогое, самое ценное, разделил с тобой, доверил, а ты принял и полюбил не меньше меня. Как? Скажи, как, после этого я могу разлюбить тебя?              Я соврал. Обо всём.       Конечно же, я солгал, Чонгук.       И я ненавижу себя за эту ложь.       Проклинаю изо дня в день, хотя всё ещё стараюсь поверить в то, что это было лучшим решением — безбожно солгать, не пряча глаз, чтобы ты поверил. Если бы я на мгновение отвернулся или опустил взгляд, ты бы считал меня на раз-два, понял бы, что я вру, остался бы рядом, и я бы умер ещё раньше. От мысли, что ты будешь видеть, как я физически мру и кончаюсь.              У меня осталось совсем немного времени, бельчонок, я чувствую это, хотя врачи не говорят ничего конкретного. Шестое чувство не может меня подвести — я близок к концу. Но не об этом хочу написать сейчас.              Хочу лишь, чтобы ты простил.              И я не посмею снова встать перед тобой, чтобы сказать два жалких ущербных слова, но напишу их здесь, надеясь, что когда-нибудь через время ты сможешь не держать на меня зла и сердцу твоему полегчает.              Прости меня.              Молю только об этом, постарайся простить, мой милый бельчонок.              Я не хотел делать больно. Тебя не хотел ломать. Не хотел рвать твою душу, не хотел, не хотел. Я лишь хотел, чтобы ты вырвал меня из сердца как можно раньше. Чтобы не держался за меня до последнего, а начинал жить своей жизнью и без меня.              Ведь я уйду, а ты останешься.       И ты должен учиться находиться без меня.              Прости, что решил за тебя, знаю, как ты терпеть этого не можешь. Но хотя бы раз я должен был взять ответственность за нас двоих, сбросить эту задачу с твоих плеч, ведь на них и так слишком много.              Опять.       Текст снова подразмыло.              Я стал ещё ранимее с приходом недуга. Не могу сдерживать слёз.              И за это извиняюсь. Ты всегда ругал меня за то, какой я чувствительный, говорил, что мне будет сложно в нашем жестоком мире с таким чистым сердцем. Но я то знаю — именно за него ты и полюбил меня, бельчонок. Тогда скажи, как я могу ожесточить его?              Я так хорошо помню тот день, когда ты впервые очутился в моём маленьком лесном мире. И это было в такой важный для меня момент. До сих пор верю, что это была судьба, не иначе.              На чём я остановился?              Чёрт, как же сложно собирать скачущие мысли в связную кучу, чтобы успеть записать их.              — Тэхен, не глупи, останься дома, — обратился ко мне брат, убирая в сторону телефон. — Я думал твоя детская забава давно изжила себя.              Вспомнил.              — Чимин, умолкни, — в тот февральский день моё настроение было где-то ниже асфальта, а сам я чувствовал себя размазанным по нему комком грязи. — Играйся в приставку со своим другом и не лезь ко мне.              Помню, как недобро блеснули твои глаза, ведь в ту секунду я глядел прямо на тебя, а не на брата, к которому обращался. Как же так? Какой-то сопляк посмел в твою сторону в таком тоне высказаться.              — Ты чего колючий такой сегодня? — Чимин беспокоился, я видел это по его бегающим глазам.              Я игнорировал его, ещё сильнее пытался игнорировать тебя, хотя моё сердце и радостно билось вопреки тому, что мысли о тебе были совсем не радужными. Постыдный поцелуй по-прежнему горел на губах, хотя прошёл почти месяц. Я просто взял свой рюкзак, накинул чёрный пуховик, сунул ноги в тёплые меховые ботинки и выбежал на улицу, желая как можно скорее ощутить свежесть и прохладу.              Мне было душно. Я задыхался в нашей квартире, потому что её заполнил твой запах, который я очень старался забыть. Потому что невыносимо хотел пропитаться им с ног до головы, тобой хотел проникнуться, но ты чётко дал мне понять, что я и думать о подобном не смею. Не имею права.              Всё навалилось.              Мои безответные чувства, которые нарастали внутри снежным комом, стоило мне из уст Чимина твоё имя случайно услышать. И конец зимы, которую я должен был впервые проводить в лесу без отца — он умер годом ранее, и это была первая вылазка в лес без него.              Мне было безумно страшно идти туда в одиночку, без его тёплой ладони на своём плече, но я должен был, ведь знал, что он хотел бы как и всегда отправиться в наше маленькое путешествие и поесть жареного зефира у горящего костра. Я знал, что должен продолжать эту нашу негласную традицию во что бы то ни стало, поэтому шёл уверенно, не замечая ничего вокруг. Пока я шлёпал по тротуару в знакомом направлении, настолько был захвачен мыслями и воспоминаниями, что даже и не слышал, как ты хрустишь снегом позади меня.              Так интересно знать, о чём ты думал, пока тащился за мной так далеко и долго, бельчонок, ведь ты мне так ни разу и не рассказал, почему вообще пошёл за мной.              Я знал, что не останусь на ночь. Не в этот раз, когда память об отце слишком свежа и кровоточит. Но я всё равно взял с собой палатку, которую не собирался ставить, просто кинул мешок с ней на нашем любимом месте — обозначил, что всё почти как и раньше. Густой хвойный лес, ароматный и свежий. Я, как всегда продрогший и уставший от долгой дороги пешком. И отец, который сохранился лишь светлым образом в моей голове. Он так же как и прежде приобнял меня за плечи, легонько сжал и сказал «Ну что, Тэхёни, раскладываемся? Давай скорее, я очень хочу чая».              Я задрожал.              Мне уже не было холодно.       Мне было безумно больно.              Я ни разу не плакал после того, как отец погиб в аварии, не проронил ни слезинки на его похоронах — держал лицо, чтобы быть опорой брату и матери, которые от горя совсем сникли. И только в тот день смог позволить себе быть собой, разрешил себе рыдать так, как всегда того хотел, чтобы стало хоть немного легче. Помню, как колени подкосились, и я упал, обессиленный и ничего не видящий из-за слёз. Ладони утонули в сугробе, снег забился в рукава пуховика и затопил почти до локтей, но я не ощущал этого. Меня не колол мороз, не бил озноб и лёгкие не сдавливало от холода, меня трясло от того, как отчаянно я скучал по отцу.              Видел его в каждом влажном от снега стволе, в каждой мерцающей снежинке, падающей с неба, слышал в каждом хрусте ветвей, в каждом дуновении февральского ветра.              Я так сильно скучал по нему.              И тогда мне казалось, что хуже этого больше никогда не испытаю.       Как же я ошибался.              Теперь тоска съедает моё сердце из-за тебя. И мне так невыносимо, Чонгук.              Сколько я ещё смогу выдержать?       Мне кажется, ни дня.              Ни дня без тебя я не могу больше.              Забавный факт: когда я достигаю пика своего отчаяния — чувствую боль в животе, резкую и острую. Словно даже тело болит о тебе, а не потому что его уничтожает рак.              Я. Весь. Болю. О. Тебе.              Прости, приступ слишком нестерпимый, я вернусь чуть позже».              Чонгук обнимает холодный ствол значимого древа обеими руками, продолжая губами и горячим дыханием греть две несчастные буквы со знаком «плюс» меж ними. Боится глаза раскрыть, не хочет видеть инициалы их имён, которые несколько лет назад переплелись в одно, единое.              Боль не тупится, а наоборот — разрастается жалящим комом, который распирает нутро изнутри, давит на органы и ткани, норовит пробить чонгуково тело насквозь и оставить здесь подыхать. Было бы неплохо и вправду умереть, думается Чонгуку, карябающему кору высоченной сосны ногтями.              «Он умирает».              Чиминовы ядовитые слова под кожей. Жгут, но не добьют.              «Прошло несколько дней с последней строчки, Чонгук.              Не хочу вдаваться в подробности, просто скажу, что я снова здесь. И я скучал. Ты будто оживаешь на страницах моих недописем, поэтому я бегу к столу как ненормальный каждый раз, когда душа рвётся написать о тебе хотя бы слово.              Я помню всё до мельчайших подробностей, словно это было вчера.              Я обливался слезами, почти утонув в ледяных грудах, пока ты сильной хваткой не вырвал меня оттуда. Помню, как крепко прижал к себе и обнял обеими руками так, словно я был тебе кем-то. Будто бы я был близким другом, любимым человеком, кем-то ценным и дорогим — клянусь, я почувствовал в тот миг, будто что-то значу для тебя, хотя по сути такого и быть не могло.              Знаю, ты вложил в объятие всё, что в тебе было тёплого, всё, чем ты мог поделиться со мной. Пусть мы никогда не говорили о том дне, не обсуждали случившегося после того, как вышли из леса, но я точно знаю — это и был тот самый момент, когда ты стал принадлежать мне, а я тебе. Не раньше, не позже, а именно тогда, когда я не сдерживал слёз на твоей груди, а ты молча вместе со мной переживал мой припадок, обнимая и сухими губами грея моя влажную от снега макушку.              Ты не спрашивал.       Не спрашивал и я.       Хотя вопросов у нас обоих была уйма, я уверен.              Мы просто осознали, что вот оно.       Ты и я — одно.              Не разорвать с этого дня.              Я окончательно передал своё сердце и душу тебе в том лесу, поливая их слезами по собственной скорби. А ты принял их так просто и не задумываясь, будто только за этим и шёл.              Бельчонок, я уже безумно жалею, что начал писать о тебе. И не потому что мне слишком болезненно рыться в черновиках памяти, нет. А потому что я до страшного скучаю.              Так сильно хочу к тебе.       Хочу прижаться к твоей груди снова.       Снова ощутить себя дома.       Ощутить тебя своим.              Ощутить нас.              Силы стали покидать меня гораздо быстрее, чем раньше. Болезнь выматывает, высасывает последнее. Рука онемела, не слушается. Писать не могу, на сегодня закончим.              Но я вернусь.              Чонгук, я снова вернусь. Наяву у меня такого права уже давно нет, поэтому хотя бы сюда, в страницы, к тебе.              Твой цветочек, твой подснежник».              Всё встаёт на свои места, пока почерневшие от времени буквы отпечатываются на подушечках чонгуковых пальцев. Всё становится ясно. И от этого только хуже. Лучше бы он и дальше ничего не знал. Что ему делать теперь с этой реальностью?              Чонгук подбирает своё ослабевшее тело по частям, встаёт, держась за дерево. Оглядывается впервые, будто до этого и не замечал, что он здесь — на их островке безопасности. Настоящее давит на плечи с удвоенной силой, припечатывая к земле, но нужно идти. Еле передвигая непослушными конечностями, он выбирается из леса и мчится обратно.              Чимин крепко сжимает бумажный стаканчик с кофе, кажется, уже десятый, разговаривая с мамой по телефону перед палатой. Округляет глаза, когда замечает бурю, вывалившуюся из лифта и готовую снести всё на своём пути. Обещает перезвонить, суёт судорожно мобильный в карман и шагает навстречу Чонгуку, дрожа.              — Я думал, ты больше не появишься, — фыркает Чимин и оглядывает бывшего друга с головы до ног. Штанины джинсов насквозь мокрые до самых колен, ботинки облеплены снегом, за ним тянется дорожка мокрой грязи, а волосы и вовсе промокли от снегопада, который сегодня ни на минуту не прекращается. Чонгук выглядит безобразно, но ещё больше Чимина пугает его лицо — оледеневшее, стеклянное и ненастоящее. Будто за эти несколько часов, что его не было, ему перекроили его полностью. Спустили всю жизнь из глаз, оставив пустоту в зияющих дырах.              — Мне нужно внутрь, — голос не то что холодный металл, хуже.              — Ещё чего, ты себя видел? — и это вовсе не о внешнем. — Думаю, в таком состоянии тебе лучше поехать домой, Чон…              Чонгук даже не собирается дослушать, резко отпихивает его в сторону, а сам широкими шагами направляется в палату, пока Чимин потирает ушибленное о стену плечо, шипя и нервно бегая глазами по коридору.              Не догоняет его. Знает, что как бы и что бы ни было — никогда Чонгук Тэхёну вреда не причинит.              Стоит только двери за спиной Чонгука захлопнуться, так вся спесь слетает, как только он снова видит его. Тэхён по-прежнему спит, кажется, он и не просыпался.              Теперь, зная, Чонгуку ещё хуже находиться здесь. Глаза режет, но ни за что он не позволит себе эмоций. Как и всегда. Сдержит в себе всех псов, которых только сможет.              Вновь усаживается у постели, но теперь не прячет взгляда. Наоборот, жадно вглядывается в любимые черты лица, бегает по нему безумными глазами, что-то невнятно про себя шепча.              Не что-то.              Лишь его имя повторами заедает на чонгуковых губах, жжёт кожные покровы, вертясь по кругу.              «Тэхёнтэхёнтэхён».              Стопорится и стынет лишь тогда, когда несколько хриплых слов невесомой вьюгой разносятся по палате.              — Я знал, что ты придёшь, бельчонок.