До завтра и навсегда?

      «Знаю, как ты не любишь просыпаться без меня под боком, но иначе нам в этот раз нельзя. Бельчонок, я такой слабак. Когда проснулся ближе к утру и поднял глаза вверх, то столкнулся с самой любимой картиной в целом мире. И понял, что если я сейчас попытаюсь уснуть ещё хотя бы на час, то проснувшись, не выдержу этого зрелища ещё раз. Такой умиротворённый, размеренно дышишь, успокаивая мои натянутые даже во сне нервы своим дыханием. Такой невозможно любимый и нужный.       Я попросту не смог бы снова проснуться рядом. Пойми, не злись. Сердце противилось, когда я выбирался из нашего тесного убежища, оставляя тебя позади, но я его снова не слушал. Твои вещи я аккуратно сложил на стуле у окна, если что.       Ох, бельчонок, у меня даже не хватило сил оставить последний поцелуй на твоей щеке. Какой же я слабый и никчёмный.       Но не об этом хочу написать.       Это письмо — последнее. Других не будет. Не могу больше.       Пальцы ужасно дрожат, порой приходится левой рукой поддерживать кисть, чтобы писать более или менее ровно, не кривя буквы, но я всегда был честен с тобой, а потому могу не стесняться своих эмоций, верно?       Не знаю, за какие мои грехи мне было дано высшее благословение в виде тебя, Чонгук. Но в следующей жизни я определенно готов согрешить ещё хуже, если мне снова будешь уготован ты.       Не догадывался даже, что человеческое нутро способно настолько крепко к кому-то пришиться, а сердце так сильно к кому-то воспылать и больше никогда не утихнуть даже на пороге смерти. Но ты мне показал, как это бывает. И я никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты и был той жизнью внутри меня, что держала на плаву до этого момента. Сейчас, когда я больше не способен игнорировать свою физическую боль, а врачи пытаются сделать последнее, я понимаю, что даже ты, сердце моё, не можешь вытащить со дна. Но в принципе я уже готов захлебнуться насовсем, без разницы. Ты — последнее, что я хочу запомнить. Чонгук, слышишь?       Запах еловых лап всё ещё кружит мне голову, а на губах ещё теплятся наши поцелуи, в которых я погиб ночью. А то, что теперь с телом станется — не волнует ни капли. Я счастлив, что сегодня в тесноте и духоте нашего гнезда смог умереть в тех руках, в которых это сделать не страшно.       И я побуду немного эгоистом, можно? Бельчонок, попрошу всего об одном. Сможешь ведь исполнить? Обещай.       Я знаю, какая неимоверная сила внутри тебя, а потому воспользуйся ей без остатка и научись жить без меня. Найди того, с кем будешь так же счастлив, каким был когда-то со мной. Знаю, что сложно, но ты хотя бы попытайся. Я так хочу, чтобы тебя любили, мой бельчонок. Чтобы дорожили тобой так же безмерно — как я. Чтобы лелеяли так же искренне — как я.       И чтобы сердцем к сердцу — как я.       Не думай, что я, глядя с другой стороны, буду против такого. Мне важно лишь единственное — твоё счастье. И не важно, что тебе его обеспечит. Если это будет кто-то новый — я буду рад.       Хорошо, что ты никогда этого не прочтешь, потому что я нагло вру.       Ты всегда будешь только моим и ничьим больше, бельчонок. С кем бы ты ни был после меня — душа твоя принадлежит мне и так будет даже после моего ухода. Моймоймой!       Кажется, мозг отмирает, а я начинаю сходить с ума, но ты — мой.       Люблю. Господи, как же невозможно я люблю тебя. И лишь эти строки бы доверил твоим глазам, а остальные бы сжёг, потому что в них моё оголенное больное нутро.       Вышло коряво, всё смешалось и текст какой-то хаотичный. Такой же как и мои мысли, но я не могу ничего исправить. Не могу написать лучше, не могу сделать ровнее и приличнее, не могу выразить внутреннее так, чтобы было понятно и не казалось запиской сумасшедшего. Надеюсь, ты не будешь злиться на это, но я таки заранее прошу прощения. За нелепость этого письма и за всё, что вывалил сюда.       Я так люблю тебя.       Хотя, знаешь, у меня всё же будет ещё одна просьба. Знаю, мать будет кричать и упираться, но я иного не хочу. Не хочу гнить в могиле, не хочу скелетом мёрзнуть в ледяной земле. Я уже предупреждал маму и Чимина о том, что предпочитаю быть кремированным. Но просьба моя к тебе не в этом.       Развей меня над нашим лесом.       Умоляю.       Помнишь тот холм, где был наш по-настоящему первый поцелуй? Не тот несуразный в ванной, а тот, которого мы оба до безумия хотели? Знаю, не забыл. Оттуда ведь открывается невероятный вид на верхушки елей, среди которых где-то внизу обычно стояла наша палатка. Унеси меня туда, чтобы мы снова остались только вдвоём. Только ты и я в твоих руках.       Хочу, чтобы только мой бельчонок был последним, кто коснётся меня.       Хочу навсегда остаться в лесу, который так дорог сердцу, потому что когда-то именно он, а не кресло в парикмахерской, соединил нас. Хочу навечно впечататься в каждую еловую макушку, в каждую ветвь, в каждое дуновение ветра меж иголок.       Хочу дождаться тебя именно там. Ты, главное, не торопись, а то я тебя знаю, бельчонок. Но просто знай — я всегда буду тебя там ждать. Время придёт, и мы снова будем вместе, слышишь?       Твой цветочек, твой подснежник».              Тэхён утирает солёную влагу с последних абзацев, тяжело дыша и прикрывая глаза от усталости и почти потери сознания, а после всё же отключается от невыносимой рези в животе и области желудка.       

***

      Чонгук даже не удивляется тому, когда, проснувшись, не обнаруживает его рядом. Знает наизусть. И пусть они всегда просыпались вместе, это утро не могло даже и близко быть похожим на то, что было когда-то.              Но съедающая душу тоска не может остановить Чонгука от того, чтобы невольно провести ладонью по смятому пледу, где ещё несколько часов назад безмятежно спал его подснежник. Наваждение ещё не остывших воспоминаний толкает Чонгука вниз, вынуждая уткнуться носом в плюшевые складки и жадно вдохнуть. Пахнет. Им пахнет. Так нежно, но ужасно раздражая рецепторы и щекоча сердце. Ощущение лёгкой эйфории довольно быстро переходит в давящую на виски тяжесть, и Чонгук резко отрывается, сжимая кулаки.              Не допустит слёз. Нет, волю в кулак пора собирать.              Он выбирается из палатки, которую уже, точно знает, не уберёт. Она будет всю оставшуюся жизнь стоять посреди его квартиры бельмом, застилающим глаза и ранящим сердце, но он осознанно выбирает этот путь.              Рука ни в жизнь не поднимется снести их последнее воспоминание.              Он шарит острым взглядом по комнате, пытаясь осознать, что нужно делать. Что хочет сделать. Глаза невольно цепляются за аккуратно сложенную одежду, в которой был Тэхён, но он сует ладони в задние карманы джинсов, гася желание коснуться тряпок и удушить себя ими под потолком.              Точно, он ведь обещал.       Успеет, знает точно. Что-то внутри даёт надежду на то, что время ещё есть и они обязательно увидятся этим же вечером.              Но этого не происходит.       Как только Чонгук появляется у порога больницы, на входе, держась за перила и кутая красный нос в потасканный шарф, его поджидает Чимин.              Бегает заплаканными глазами по быстро несущемуся бурей силуэту и сжимает холодный металл сильнее, до побелевших костей.              — Не ходи к нему, — хриплым от мороза голосом останавливает Чимин, нелепым мышонком преграждая путь крупной фигуре.              — Что? — Чонгук хмурится, а сердце пропускает болезненный удар, предчувствуя неладное. — Отойди.              Холод голоса, куда более сильный, чем непогода, скользит в дрожащее нутро Чимина, но он уверенно смотрит в глаза напротив, делая шаг вперёд и отталкивая от входа.              — Он попросил.              — Ложь, — плюёт Чонгук, горько осознавая, что это блядская правда.              — Думай как хочешь. Но не ходи. Ему совсем… плохо.              И это самое «плохо» звучит как приговор, фантомной вспышкой боли оседающий на языке хрупкого юноши.              Чонгук прикрывает глаза, сдерживая агрессию, но его выдаёт дёргающийся кадык и сжатые кулаки вдоль бёдер.              — Хорошо, — соглашается он сквозь стиснутые до скрипа зубы. — Но это не значит, что я больше не приду, так и знай.              На сегодня он оставляет серое здание больницы, что смотрит ему вслед с насмешкой, но завтра он обязательно придёт, и никакой Чимин не будет ему помехой.              Он обязан быть рядом. Когда его цветочку настолько плохо, что он отказывается от того, что является для него единственным лекарством, значит всё происходящее действительно на грани. И наступающее на пятки неизбежное совсем лишает Чонгука рассудка.              Всю дорогу до дома он дышит лишь одной мыслью.       «Обязан. Быть. Рядом. До сраного конца».       

***

      Он приходил всю следующую неделю, но Чимин подстраховался и упросил администрацию больницы позаботиться об охране. И все прошедшие дни Чонгуку внутрь не давали попасть несколько охранников, которых лично оплатил Чимин.              От мысли, что все дошло до такого, Чонгук истерически смеётся, когда крайним днём его отшивают, и ему остаётся разве что вглядываться в многочисленные окна палат и кабинетов, стоя жалко внизу. Со смехом он пытается выплеснуть накопившиеся за неделю раздражение, усталость и безудержное желание хотя бы на несколько долбаных секунд увидеть его. Его кожа всё ещё пропитана родным запахом, его пальцы ещё горят трепетными воспоминаниями, его сердце всё ещё отчаянно рвётся к своему, нужному до умалишения. И он больше не может контролировать себя — он попросту сломлен.              Сегодня он обязательно попадёт в многострадальную палату и возьмёт Тэхёна за руку. Заглянет прямо на самое дно его зрачков и ляпнет то самое, что должен был уже давно. Скажет, наконец, как до безрассудства любит. И пообещает любить остаток своей бессмысленной жизни.              Он должен.       Хотя бы сейчас.              Чонгук больше не думает ни секунды и разворачивается, а после пускается в бег. Ледяной воздух пробирается в лёгкие на стремительной скорости, обжигает глотку и ноздри, но так плевать. Он игнорирует все ощущения, блокирует наглухо и ускоряет темп, продолжая бежать сломя голову в знакомом направлении.              Густой терпкий запах хвои и тишина зимнего леса встречают не гостя, а почти что владельца. Чонгук, наконец, заканчивает адскую гонку и переводит дыхание, сужая глаза от ослепительно белого снежного покрова. Он уже довольно тонкий, но по-прежнему яркий и дерущий глаз. Отдыхать времени нет, поэтому Чонгук пробирается вглубь, находит сразу же их дерево, хранящее инициалы и бессмертное, запечатленноё здесь навеки, напоминание об их любви в виде двух букв. Он с толикой безумства приникает губами к сырым впадинам, а после отлепляется от коры и движется дальше, зная точно, где самая большая поляна. На ней уже достаточно крошечных головок, торчащих из-под зимнего одеяла и маякующего проглядывающимися зелеными листьями.              Как оголтелый, Чонгук собирает подснежники, забивая на то, что руки совсем быстро немеют от снега, а в осенние ботинки его набилось уже слишком много и ноги мокнут. Охапка в руках разрастается, изредка теряя по несколько цветов, но он заботливо поднимает каждый и суёт обратно, намереваясь сорвать здесь все.              Они все — его. Принадлежат Тэхёну.       И он должен преподнести ему самый огромный букет подснежников, какой только возможно.              Кажется, он всё же сошел с ума, но он обходит весь лес, зная его вдоль и поперёк. И ни одного ледяного цветка не оставляет этому святилищу. Все срывает, чтобы своему собственному отнести.              Когда он покидает обкраденный храм, замечает, что уже стемнело и через огромный ворох цветов осторожно смотрит на наручные часы. Ещё немного и время для посещений кончится, а значит, нужно торопиться. Но бежать не выходит — нужно беречь букет, размер которого заслоняет его широкую грудную клетку и лицо.              Как он и предполагал — посетителей больше не пускают, но в ушах сплошной вакуум, когда он стоит в холле, выглядя ужасно странно: длинные влажные пряди спутаны и липнут ко лбу, падая на глаза, тонкая кожаная куртка замызгана разводами от высохшего снега, а низ джинсов полностью пропитан влагой до колен, на которых он ползал, собирая подснежники. Взгляд бешеный, бегающий из стороны в сторону и напоминающий страх загнанного в сети животного, лишённого воли.              И он точно лишённый. Рассудка, правил приличия и промокшей в лесу души.              — Вы что, плохо слышите? Все посещения уже завтра, — гаркает на него тучный охранник с пивным животом, едва удерживаемым темно-серой формой. — Покиньте больницу.              Но Чонгук плевать хотел на всё это. Он готов вот-вот кинуться на этого мужчину, лишающего его того, что по венам постоянно бежит. Сверкая гневными глазами, Чонгук открывает рот, чтобы несдержанно заматериться и уже освобождает из-под букета одну руку, чтобы толкнуть охранника в грудь, но тут замечает выходящего из лифта Чимина, едва переставляющего деревянные ноги.       Человека, выражение лица которого он больше не узнаёт и которое никогда больше не забудет.              Вокруг всё стихает. Нет больше чужих голосов, нет хлопающей входной двери, нет шагов персонала. Нет охранника, продолжающего что-то втюхивать ему, вперев руки в бока. Нет больше стен больницы. Нет ничего, кроме ледяных цветов, уложенных одного к одному в сильных онемевших руках. И кроме голоса Чимина, бесцветно произносящего:              — Пустите его.              Фраза, которую бельчонок до последнего вздоха не выпустит из пустой головы.       Фраза, которая выражает слишком многое.       Фраза, которая бьет наотмашь и лишает возможности двигаться.              Охранник упирается какое-то время, но Чимин, поднимая голос, напоминает о том, кто платит ему, и верзила смиренно отходит в сторону, давая дорогу.              Дорогу, которую Чонгук хотел бы стереть из черепной коробки.              Как он добирается до палаты — не знает. Ноги сами несут, а он лишь просто пробирается к цветочку в тумане, не видя и не слыша ничего вокруг.              Его внутренности останавливают функционирование, его рассудок затихает, кажется, навсегда, а сердце…              Высыхает.              Как только он оказывается на пороге палаты, орган попросту скукоживается и отмирает в мгновение. Вот оно как бывает, оказывается. Погибать, оставаясь живым — наивысшее наказание. И Чонгук несёт его, сжимая густоту букета у груди, в которой больше ничего не бьётся.              Лучше бы именно сейчас Чимин запретил ему видеть его. Потому что образ спящего Тэхёна Чонгук больше не сможет выскоблить из головы, не сможет вывернуть наизнанку вместе с кожей, не сможет унести в могилу, потому что его могила — здесь и сейчас.              Вместе с цветочком, бездыханно лежащим на больничной постели.              Сколько Чонгук проводит каменным изваянием у порога? Кажется, что вечность, но всего-то пару минут. Ещё пару минут тратит на то, чтобы на негнущихся ногах добраться до него. И всего минуту, когда склоняется над безбожно любимым лицом, чтобы взглянуть в его черты в последний раз.              Дрожащими губами — единственным, что кажется живым в этом мужчине — он касается холодного лба, впечатывая в атласную кожу то, что должен быть высечь на чужом сердце огромными буквами давным-давно.              — Люблю.              Чимин потерянным взглядом блуждает по грязной плитке в коридоре, пока его заботливо не трогает за плечо мать. Высохшая буквально за этот день, сгорбленная и потерявшая лицо от слёз утраты.              — Милый мой, пойдём. Врач зовёт нас, чтобы… — она глотает боль сквозь влажный град и продолжает, — …объяснить, что делать дальше.              — А… — проходит столетие, не меньше, прежде чем Чимин отвечает матери, поднимая к ней стеклянные глаза. — Чонгук ещё здесь?              — Что? Его не было, дорогой… Ну же, идём.              И он поднимается, хотя сил в нём ровно столько, сколько хватит лишь на то, чтобы лечь и больше не подниматься. Пытается шагать за матерью, но ведь он отчётливо помнит Чонгука. Помнит, как буквально десять минут назад привёл бывшего друга к палате. Сумасшествие.              Он замирает у распахнутой двери ненавистной палаты и на глазах проступают жгущие слёзы.              В вылизанном донельзя пространстве пустует больничная койка, идеально заправленная до тошноты. А у изголовья мерцает огромный ворох белоснежных хрустальных головок.       Последних подснежников.       

***

      Морозный воздух безжалостно кусает за сухие щёки, проникая внутрь и обжигая лёгкие. Но Чонгук не останавливается. Он продолжает взбираться на холм, где был всего раз.       

/flashback/

      Тэхён бежал впереди так быстро, что Чонгук удивлялся прыткости своего цветочка и едва поспевал догонять, преодолевая высокие сугробы в своих громоздких ботинках.              — Не догонишь! — смеялся звонко Тэхён, оглядываясь и придерживая рукой кашемировый синий, в тон его волос, шарф, подаренный бельчонком вчера.              Чонгук улыбался, пока сокращал меж ними дистанцию, двигаясь огромным снежным барсом. Остался всего рывок, и Тэхён оказался наверху через мгновение. Подбежал к краю так быстро, будто было куда ещё бежать, чем вызвал в груди бельчонка внезапную волну тревоги.              — Безумный, стой же! — Чонгук обхватил его поперёк живота сильной большой рукой и сразу же к себе прижал, не давая и шага больше ступить. Горсть снега сорвалась вниз, а Тэхён лишь вновь расхохотался.              Знал, что бельчонок словит. Не даст свалиться. Ни сейчас, никогда.              — А если бы не поймал? — с неподдельным испугом спросил Чонгук, заглядывая с искрой безумия в полные веселья глаза напротив.              — Ты всегда поймаешь меня, бельчонок мой.              Он почти прошептал это в губы, что почти касались его собственных, а после провалился в поцелуй. Их по-настоящему первый. Чонгук сам не понимал, как сдерживался так долго. Не осознавал, как же так быстро сдался собственному сердцу и покорился этому подснежнику. И в тот миг, когда, наконец, коснулся мягких манящих губ, понял единственную правду — любит. Ужасно. Сильно. Жарко. До последнего вздоха. Они целовались так долго, как могли, пока оба не начали задыхаться от накрывших лавиной эмоций, а ветер не пробрался под одежду и не заморозил совсем. Но до этого никому из них не было дела. До своего последнего дня Тэхён жил тем самым моментом, когда был объят силой и теплом родных рук, а губы и лицо покрывались торопливыми, несдержанными поцелуями, говорящими куда больше, чем какие-то слова.

/end of flashback/

             Чонгук крепче сжимает его.       До боли и напряжения в пальцах.       Но не уронит. Тэхён всегда верил в это, а он не подведёт.              Урна в руках то и дело покрывается липким снегом, но Чонгук ежеминутно с особой бережностью избавляет сосуд от снежинок, продолжая шагать.              За прошедший год не было ни дня, когда бы он не думал о том, как сможет подняться сюда. Что будет ощущать? И будет ли? Внутри всё истлело, высохло и замерзло навсегда. Он опустошён полностью. Обезличен, обездушен.              Сердца лишён.       Ведь оно здесь — в руках, в урне. В прах обращено.              — Мы здесь, мой цветочек.              Голос хрипит.       Нервы натягиваются постепенно.              Чонгук замирает на верхушке их холма не несколько долгих, кажущихся смертельной вечностью, минут, затаив дыхание. Наивно полагает, что если не шелохнётся, то и воспоминания не тронут. Но он так глуп. Они ведь всегда с ним. Никуда не денутся, их с мёртвого сердца не выскоблить, не вытравить.              Призрачный вкус чужих губ обжигает его собственные, Чонгук до боли поджимает их, пытаясь удержать это терпкое ощущение, пока в голову закрадывается мелодичность родного смеха. Давит на виски, пульсирует, туманя разум. Хочется закрыть уши, только бесполезно — этот смех, когда-то полный жизни и чувств, всегда звенит в перепонках. Днём и ночью, каждую секунду, не давая и шанса на то, чтобы хотя бы на мгновение без него остаться и выдохнуть.              Ноги не держат, вынуждая Чонгука сесть прямо в сугроб. Аккуратно он устраивает урну рядом с собой, снова смахивает слой снега и отворачивается. Стеклянными глазами вглядывается в лесной массив внизу. Насквозь его видит: вот же она, их покосившаяся от неуклюжей установки палатка, рядом тлеет костёр, а Тэхён смеётся и нелепо пытается поджарить зефир. Видит самого себя, подкидывающено дрова и отряхивающего новую порцию снежинок с той самой синей старой шапки, в которой встретил Тэхёна в первый раз. Видит, как они гуляют по лесу, держась ладонями, обтянутыми шерстяными полосатыми перчатками, которые Тэхён выбирал. Видит, как его цветочек вынимает из кармана дутого пуховика карманный ножик и подходит к дереву, чтобы что-то нацарапать.       

/flashback/

      — Что за детские шалости? — кривился Чонгук, стоя рядом и наблюдая за пыхтением Тэхёна.              — Ты ничего не понимаешь, — фыркнул в ответ тот, коряво вырезая первую букву. — Деревья, они ведь вечные. И я хочу, чтобы мы тоже… Были вечно, понимаешь?              Он обернулся без улыбки, а взгляд его был настолько серьёзным, что у Чонгука свело сердце. И в тот момент он понял, что жаждет того же — вечности с этим человеком.              Когда подснежник вывел две кривые линии, обозначающие «равно», Чонгук развернул его к себе и отнял нож.              — Эй, я не закончил, — возмутился Тэхён, нахмурив забавно брови.              — Не хочу видеть здесь какое-то дурацкое сердце, — лениво отозвался бельчонок, пряча в своем тоне дрожь души. — Потому что то, что здесь, — он ткнул себя в грудь довольно резко, — намного глубже и сильнее какого-то кривого значка. Оставим так.              — Но так же неясно ничего! — искренне возмущался Тэхён, не совсем понимая.              — Мне всё ясно. Ты — моё, а я — твоё. Это же так просто. И для этого ещё не придумали ни одного обозначения, ни одной фигуры. Даже бесконечность сюда не подойдёт, мой цветочек. Намного… сильнее.              Тэхён застыл как вкопанный, приоткрыв рот и не найдя ответа. Такие слова от Чонгука — намного больше признаний. Редкие, сокровенные, несущие так много, что не хватит и жизни, чтобы переварить.       

/end of flashback/

      — Я дорисовал там сердечко, которое ты так хотел, — печально улыбается Чонгук. — Должен же был я внести лепту в наше вечное древо, верно? Прости, что так поздно.              Слова идут со скрипом, их неимоверно тяжко проталкивать сквозь губы, но он пытается. Он должен поговорить с ним в последний раз.              — Чимин… он отдал мне это, когда я приходил к тебе в тот день, — Чонгук достаёт из куртки худую стопку писем, нежно обвязанных белоснежной атласной лентой, под которой теплятся несколько засушенных подснежников. Он их лично сюда вложил.              — Я знаю, ты не хотел, чтобы я… читал их. Но ты ведь помнишь, я никогда не был послушным. Никогда не мог удержаться от чего-то, что тебя касалось…              Глаза предательски жжёт соленой влагой, но Чонгук игнорирует это и спешно убирает стопку во внутренний карман куртки, к сердцу. Взамен достаёт лишь один сложенный вчетверо листок и разворачивает.              — Спустя год я решился на то, чтобы… — сглатывает колючий ком и продолжает. — …написать тебе тоже.              «Привет.       Не нелепое, не жалкое. И твоё приветствие в первом письме таким не было, мой подснежник».       Глухой вдох, чтобы хотя бы льдом воздуха остудить горящую болью душу.              «И да. Я помню. Всё, о чем ты спрашивал, я помню до мельчайших деталей. Разве мог я забыть? Несмотря на то, что ты оставил меня, я не хотел забывать.       Это было семнадцатого января, Тэхён. День, когда ты случайно забрёл в мою парикмахерскую. Ты подзабыл, но я нет.       Как и то, что внутри меня натянулось, когда я впервые взглянул на тебя, выйдя из подсобки. Я не понимал, что это за ощущение такое, не мог в толк взять, почему где-то за рёбрами вдруг сдавило. Почему обдало жаркой волной, а сердце забилось. И совсем не мог воспринять тот факт, что как только ты заговорил со мной, то самое натянутое вдруг лопнуло, а по венам покатились цветочные бутоны. Странно, но в тот миг перед глазами я чётко различал белоснежные головки, сияющие так ярко, что я на миг ослеп. Мне казалось это сном. Странностью. Но так оно и было, Тэхён, веришь?       Ты писал, что мой голос пробрал тебя с третьего раза. Но со мной это случилось раньше. Как только я бросил на тебя первый взгляд. Этого мне хватило на всю жизнь вперед».              Воспоминание того дня врезается в больную голову столь остро, что дробит насквозь, а Чонгук продолжает читать вслух своё же послание.              «Ты писал, что я снюсь тебе каждую ночь. Как же больно это ощущать теперь на себе. Как же плохо тебе было, теперь я это понимаю, мой цветочек. Ведь я вижу твоё лицо перед собой не только по ночам. Постоянно. Везде и всюду. Как ты справлялся? Подскажи, помоги, у меня, кажется, кончаются силы».              — Я жалею, что не взял с собой ручку, — слёзы безбожно жгут сухую кожу, стекая под воротник свитера, но Чонгук обращается к урне, отвлекаясь от письма. — Хочу вычеркнуть эти строчки. Не хочу справляться с твоим образом, что маячит передо мной. Ни за что больше не хочу. Преследуй и дальше, я выдержу.              Он подносит к губам сжатый кулак и до зубовного скрежета кусает, чтобы не взвыть. Проходит достаточно времени, прежде чем Чонгук унимает бурю в себе и восстанавливает дыхание, чтобы продолжить читать.              «Я как сейчас помню тот восторг в твоих округлившихся глазах, когда ты взглянул на себя с синими волосами, цветочек. И я не лгал — подснежники я не любил. До тебя. Сейчас же кроме них я не люблю ничего в этом мире, где кроме них у меня ничего и не осталось. Что ж, мое послание ты точно никогда не увидишь, а потому… Размытые буквы исправлять смысла нет. Что только делать с моим размытым сердцем? Его больше нет. Оно осталось с тобой, в нашей еловой палатке.       Наверное, я должен извиниться. За тот забавный момент с поцелуем. Да, он казался мне именно забавным, пусть я тогда и кричал на тебя. Прости, моё счастье. Но тогда я пытался отрицать свои чувства к тебе. Они уже всецело пропитали меня, проникли на самую глубину, вонзились в каждый орган, но я упорно пытался избавиться от них. Зачем-то. Каким же идиотом я был, но знаю, что ты не держишь обиды.       И я тоже не стёр из памяти тот самый день, когда мы оба поняли, что мы — целое. Я просто почувствовал, что обязан пойти за тобой. Ощутил, что кроме меня никто не сможет унять твоей тоски по отцу. И с того дня мы стали принадлежать друг другу. И сейчас принадлежим. Я — твое, ты — моё. Помнишь, цветочек?»              — Я знаю это письмо наизусть, — Чонгук проводит ладонью по своим синим волосам, опуская голову. — Но у меня не хватит смелости пересказать. Я доверяю свои чувства бумаге, чтобы ты обязательно всё услышал… Чтобы я ничего не упустил, Тэхён.              Глотая слёзы, он продолжает.              «Я не могу выразить всего, что хочу. Ты ведь знаешь, я немногословен, не красноречив. Но я правда пытаюсь.       Утром ты сбежал от меня, и я понимаю. Ты не слабый. Слабый здесь только я. Без тебя я всегда таким был и буду. Знаю, сейчас ты бы стал переубеждать меня, говорить что-то о моей значимости и самодостаточности, но это не так. Лишь с тобой я по-настоящему был кем-то. А без тебя — никто и ничто. И я не виню тебя за это, наоборот, я бесконечно благодарен за то, что будучи рядом со мной, ты смог показать мне меня. Настоящего. Такого, каким я себя никогда не знал. А с тобой смог, пусть и ненадолго.       Мы потеряли столько времени, мой подснежник, мне очень жаль. Я не должен был тебя слушать, не должен был принимать на веру то, что ты не любил никогда. Как я вообще мог усомниться и отпустить? Ненавижу. Себя за этот промах, стоивший нам стольких дней вместе… И эта ненависть теперь вечно грызёт изнутри, а я всё жду, когда же сожрёт до конца и я, наконец, перестану себя мучить.       Не переубедишь.       Знаю, ты бы пытался.       Но кроме ненависти я больше ничем не полон.       Чёрт, я не знал, что письма писать так сложно. Особенно тем, кто действительно их никогда не прочтёт».       

music: Элли на маковом поле feat лампабикт — Где ты?

      — Прости, счастье моё, — выдавливает Чонгук сквозь плотно сомкнутые губы, — на этом моё послание кончилось. Я не смог. Даже дописать не сумел. Ты куда сильнее меня, всегда был. А я вот, видишь, — он усмехается, а щеки стягивает от соли.              Несколько глубоких вдохов и выдохов, и он берёт себя в руки. Пусть и ненадолго совсем.              — Я и так тебе всё скажу. Лично. Здесь и сейчас, ведь больше возможности не будет…              Ветер поднимается особенно сильно, треплет нещадно яркие синие пряди, бросая их на глаза, затянутые мутной пеленой. Чонгук, не отпуская листка, берёт урну и прижимает к груди, кутая в куртку, чтобы согреть.              — Ты ворвался в мою жизнь так внезапно, что я не успел отгородиться и спастись. Ты, такой живой и своеобразный, похожий на ребёнка. Искренний до ужаса, я таких за всю жизнь не встречал. Были ли у меня шансы не влюбиться? Думаю, нет. А если бы и были, я бы предпочёл их игнорировать, — он едва заметно усмехается, поглаживая холодный мраморный сосуд. — Ты был прав, твоя мама вцепилась в урну, когда я пришел за… тобой. Раньше не смог, только сегодня. Смелости всё не хватало, представляешь? У меня и не хватало. Твоя мама кричала, цветочек мой. Вцепилась мертвой хваткой, пока я смирно стоял на пороге. И если бы не твой брат, я бы не знаю, как смог отобрать. Чимин вышел из гостиной и сурово посмотрел на мать. Бросил твёрдое «Отдай». Так жёстко, что она опешила. И с перепугу протянула мне сосуд. Чимин, он… — продолжительный выдох, чтобы унять дрожь полуживого голоса. — Он так изменился, Тэхён. Да, мы снова общаемся, не могли иначе после твоего ухода… Но он совсем другой, и я остаюсь рядом, потому что никто больше не захотел. Да и не могу его бросить, это же часть тебя.              Чонгук опускает веки и берёт передышку. Эмоциональное состояние не то, чтобы ухудшается, оно совсем разворошено. Не способно больше быть нормальным. Он даже предположить не мог, насколько больно будет находиться здесь и разговаривать с ним. Но он должен. При жизни не успел, так хотя бы сейчас, напоследок.              — Я знаю, что ты хотел это услышать. Всегда хотел, хотя бы раз, — лицо Чонгука искажается гримасой отвращения к самому себе. — Пусть никогда не спрашивал и не требовал, но я знаю тебя как никто — ты ждал. А я почему-то не мог. Думал, что и без этого всё ясно как белый день. Но я должен был… должен был хотя бы один несчастный раз сказать об этом, — он до алых вспышек под веками адски сильно жмурится, сжимая челюсти.              Невыносимо осознавать, что ты ни разу не произнёс самого важного. Не хотел, не мог, боялся, неважно. Не успел.              Так хочется вернуться обратно, в любой день, проведённый вместе, чтобы каждую минуту кричать о сокровенном. О любви, что смог познать. О любви, что Тэхён ему беззаветно вручил. О любви, что уничтожила.              — Люблю. Я люблю. Тебя люблю, Тэхён. Тогда, сейчас и всегда буду. Слышишь? Люблю!              Он кричит так громко, что птицы пугаются и взмывают с макушек деревьев, клокоча и хлопая громко крыльями, а эхо человеческой любви разносится по лесному покрывалу.              — И оставшейся бессмысленной жизни не хватит, чтобы извиниться за то, что это так запоздало… — севшим голосом бормочет себе под нос Чонгук, сжимая сильнее урну.              Неуклюже от бессилия он приподнимается и подходит к краю, у которого когда-то ловил Тэхёна. Хочется самому сейчас нырнуть вниз и умереть на острых валунах. Но его цветочек никогда не простит ему этого, а потому он безуспешно пытается поддерживать жизнь внутри себя, осознавая, что она оттуда исчезла год назад. Вместе с ним.              — Знай, что мы ещё обязательно встретимся. Я чувствую, что ты ждёшь меня, мой подснежник. И я не подведу в этот раз, обещаю. Ты только дождись… — минутная пауза перед самым главным. — До завтра и навсегда, да?              Обветренными губами Чонгук касается холодного белого мрамора и поднимает крошечную крышку. Сердце бьётся в безумном ритме, делая физически больно, но он больше не тянет время — переворачивает урну, и ветер тут же подхватывает крошечные песчинки, уносит к верхушкам знакомых деревьев, меж которых Чонгук по-прежнему отчетливо видит их вдвоём — жарящих зефир и пьющих какао из кружек друг друга.              — Теперь ты дома, Тэхён.              Он не задерживается. Последнее полуживое покидает его едва стоящее на ногах тело, сил ворошить незаживающие раны больше нет.

***

      Дома он не согревается ни через час, ни через два, ни через десять. Никогда ему больше не согреться, никогда не сыскать тепла.              Чонгук знает, что не уснёт, знает, что и этой ночью память будет выедать его внутренности, но находиться где-то ещё он не умеет. Он лезет в их палатку, по-прежнему стоящую в центре его квартиры. Поправляет свежие еловые ветви, взбивает свою подушку, не касаясь ни в коем случае соседней и укладывается на бок, поворачиваясь туда, где в их последнюю ночь лежал его подснежник.              Дрожащими пальцами гладит смятый плед, на котором тогда Тэхён спал, а подбородок предательски дрожит.              — Здесь так вкусно пахнет, да, мой цветочек? Твоей любимой хвоей и… Подснежниками.              Тесное пространство внутри тканевых стен заполнено тягучим ароматом хвойных лап, смешанным с ощутимой приторностью и легкой нотой горечи от белоснежных головок, вплетённых в еловые ветви.              Запахи тяжелы и давят на слизистые, давят на мысли, заставляя голову кружиться, а пульсацию в висках усиливаться, но Чонгук этого не замечает. Он дышит глубоко, желая ни на мгновение не оставаться без этого аромата.              — Я их собрал вчера для тебя, тебе нравится? Я рад. Ты прости, я очень устал, поспим немного?              Бельчонок утыкается носом в соседнюю подушку, ещё хранящую лёгкий цветочный аромат его Тэхёна, и сердце прошибает болезненным импульсом. Он дышит этой материей, задыхаясь и желая пропитаться насквозь и пустить оставшийся аромат по венам. Засыпает он совсем скоро, измотанный и высохший, продолжая сжимать пальцами плед и тонуть в подушке Тэхёна, пока неведомо какой силой белые висящие головки подснежников над его головой легонько раскачиваются от чьих-то невидимых поглаживаний.              Кто-то незримо ласкает свои обожаемые цветы, оставаясь для спящего таким же любимым цветочком.              Подснежником, что стережёт сон.