До завтра и навсегда?

      Тэхён не задаёт вопросов, когда поднимается с кресла и выходит на улицу, шаркая по грязному полу ботинками из секонда. Тэхён не задаёт вопросов, когда Чонгук распахивает перед ним дверь какой-то невзрачной немытой машины. Тэхён не задаёт вопросов, когда его личный похититель плюхается рядом и кутает ноги украденным из больницы старым одеялом. Тэхён не задаёт вопросов, когда машина трогается, и сидящий так близко Чонгук неуклюже скидывает халат, ударяясь головой о ручку над окном.              Очень холодно, но как только Тэхён бросает взволнованный взгляд влево и в темноте салона встречается с безумным животным, сидящим на цепи в чужих зрачках, то мороз, царапающий кожу, улетучивается, мурашки исчезают. Казалось бы, он должен, наоборот, новым слоем пупырышек покрыться, видя одичавший блеск напротив, но именно это и есть Чонгук. Именно это в мгновение может успокоить Тэхёна. Согреть.              — Ты ведь знаешь, что с утра Чимин встряхнёт всю больницу… — шепчет Тэхён, не моргая и проваливаясь глубже, хотя изучал дно чужих зрачков уже бесчисленное количество раз.              — Пусть.              Пусть. Тэхён тоже так думает.       Сейчас всё пусть.              — Куда мы едем? Надолго? Мне нельзя пропускать приём лекарств, бель… Чонгук.              Всё же он первым уводит глаза в сторону, дрожащими от волнения пальцами теребя одеяло на коленях. Так непривычно сидеть рядом. Задавать вопросы. Получать ответы, укутанные этим сильным голосом словно плёнкой. Ощущение, будто он снова в парикмахерской: снова сидит в неудобном кресле и украдкой из-под ресниц наблюдает за мастером, мажущим его волосы вонючей краской. Будто впервые.              — Завтра я верну тебя.              — Обход начинается в восемь.              — Это мы сможем пропустить. Препараты во сколько приносят?              — В десять.              Дополнительные два часа. Которых всё равно не хватит. Но Чонгук рад и этим несчастным ста двадцати минутам. Он задумчиво кивает и больше не роняет ни слова, пытаясь справиться со шквалом эмоций, уничтожающих изнутри.              Через полчаса, виляя спящими улицами и проезжая неработающие фонари, автомобиль останавливается у старой косящейся пятиэтажки, которая даже не выглядит жилой. Но Тэхён помнит её. Был здесь всего раз, но забыть так и не смог.              В этой трухе и жалкой старости всё ещё живо одно из самых лучших воспоминаний, связанных с бельчонком. И потому сейчас это обветшалое здание в глазах Тэхёна искрится светом, гирляндами на окнах, пахнет выпечкой и машет приветственно рукой, приглашая войти.              Чонгук расплачивается с таксистом, а после помогает Тэхёну выйти, придерживая дверь и одновременно расчищая носком ботинка кучу снега у бордюра, чтобы можно было не утонуть в ней. Оказываясь внутри, голову тут же пробирает острым приступом ностальгии, вызванной холодным и острым запахом старого подъезда: неухоженных растений на подоконниках, только что вымытой рыжей плитки на каждом пролёте, шлейфа духов пенсионерки с третьего и бедности. Здесь пахло так же и тогда, когда Чонгук в первый и последний раз показывал Тэхёну своё скромное обиталище.              Минуя последний пролёт и оказываясь на пятом этаже, Тэхён ощущает дичайшую усталость и слабость, ведь сил преодолевать даже такие, на первый взгляд кажущиеся несложными, препятствия уже не удаётся. Чонгук коротко морщит нос, закрывая на мгновение глаза, ворочает ключом в замочной скважине и понимает, что совсем не подумал об этом. Не взял в расчёт то, что Тэхён слаб. Идиотина.              Внутри тепло. Несмотря на то, что однушка находится под самой крышей, в ней чересчур тепло и даже душно, поэтому зачастую Чонгук ходит по дому обнаженным по пояс и без носков. Когда Тэхён был здесь в гостях, он сразу же отметил, что дышать почти нечем, распахнул по-хозяйски окна и впустил свежий воздух, на что Чонгук лишь улыбался, склоняя голову.              Он скидывает влажные ботинки и привычно швыряет в сторону — у него катастрофически мало времени и тратить его на то, чтобы определять обувь на батарею, он не хочет. У него в душе сыро, а ноги — ерунда.              Он замечает, что Тэхён, комкая паутину одеяла в руках, пытается избавиться от обуви, наступая одной ногой на пятку другой, но не выходит: Чонгук взял вместо привычного сорокового тридцать восьмой. Он прекрасно помнит, какой у того размер ноги, просто торопился и искал самую тёплую обувь, не глядя на подошву с выбитыми на ней цифрами. Чонгук немного дёргано опускается на колени и тянет руки к ногам, но Тэхён неуверенно останавливает его севшим голосом:              — Не нужно. Я сам.              — Они плотные, не получается, — насмешливый тон Чонгука звучит до боли родным.              — И что? Я не немощный, — упирается Тэхён и приседает на корточки, помня, что никакой табуретки или пуфа у Чонгука нет.              И понимает, что ошибается. Ведь теперь их лица снова напротив, и взгляд Чонгука уже не столь резок и тяжёл. От того, что там потеплело на градус, у Тэхёна тут же сердце пару раз больнее стучит внутри, а потому он выпрямляется обратно, сдаваясь.              Ещё два года назад Чонгук бы обязательно поддел Тэхёна, ляпнул бы что-то в духе «Так и знал, что без меня не справишься», только сейчас это будет гадкой насмешкой. Хоть и до боли правдивой. Поэтому Чонгук, поджав губы, стискивает со ступней меховые ботинки и бережно отставляет в сторону. После отбирает одеяло, ужасно сильно сжатое Тэхёном, отбрасывает куда-то в сторону и помогает избавиться от пуховика.              — Подождёшь здесь всего минуту?              Не дожидаясь ответа, Чонгук исчезает из коридора, слышится знакомый скрип дверцы шкафа, которую за всё это время никто так и не смазал, и он возвращается с одеждой.              — Я помогу снять тебе эту ужасную сорочку, — ровно проговаривает Чонгук, а Тэхён даже не сопротивляется и поднимает руки, позволяя стягивать надоевшую тряпку.              Чонгук облачает его в свою огромную безразмерную футболку чёрного цвета, в уголке которой цветной абстрактный принт, помогает просунуть ноги в летние тонкие шорты в мелкую полоску и разворачивает клубок носков, но Тэхён отказывается от них, мотая головой.              — Я уже так привык не носить их.              Чонгук пихает их в задний карман своих джинсов и не знает, что делать дальше. Он всё подготовил, а сейчас, когда его подснежник здесь, решимость и уверенность куда-то прячутся, рассаживаются по углам и выжидающе следят за тем, как их несуразный хозяин будет себя вести, лишившись их.              До ужаса неловко. Не думал он, что когда-то снова будет ощущать запах Тэхёна, наблюдать его в антураже своей квартиры и слышать частое дыхание, оседающее на каждой деревянной половице.              — Чонгук, — начинает Тэхён, опуская голову, потому как тяжело. — Зачем ты привёз меня сюда? — тихо настолько, что приходится напрягать слух сильнее, чтобы расслышать.              — Я хотел… — блять, почему он так мямлит? — Хотел провести с тобой ещё одну ночевку в лесу.              Сердце Тэхёна пропускает один ощутимый удар, кажущийся влетевшим в стену булыжником. Он прикрывает глаза, фантомно начиная ощущать запах влажных иголок, мороз, лижущий щёки и теплую сухую ладонь в своей, ведущую за собой.              Он ведь больше никогда этого наяву не ощутит. Зачем Чонгук так издевается? Мстит? По праву. Тэхён принимает, продолжительно выдыхая последнее из лёгких.              — Понимаешь, я… — рвано, запинаясь, — …не смогу. Физически уже не смогу.              Как же больно признавать это. Как же невозможно принять. Сейчас, стоя напротив бельчонка, принять правду оказывается так сложно. Стой Тэхён вот так перед ним в день, когда узнал о болезни, совсем бы рассыпался в прах.              — Я не прошу тебя идти в лес, — спокойно отвечает Чонгук, но этот покой так обманчив. — Я принёс его сюда.              — Что?              Тэхён округляет глаза, поднимая голову, а приоткрытые губы застывают, и Чонгук на мгновение заглядывается. Такое выражение лица он раньше видел довольно часто, когда любой мелочью удивлял Тэхёна. Будь это починенный табурет, будь это забавный факт, которого его подснежник не знал, будь это купленный ночью любимый шоколадный батончик, будь это ранний приход с работы домой, будь это…              Таких «будь» у них скопилось достаточно. И каждое сопровождалось этими невинными круглыми глазами, в которых Чонгук всегда плескался громко и с удовольствием. Ему нравилось удивлять. Нравилось делать всё то, что заставляло так искренне радоваться. Нравилось, что Тэхёну нравится.              И сейчас это выражение лица — ожившая старая фотокарточка, которую Чонгук сберёг где-то внутри себя, но за прошедшие месяцы ни разу не доставал. А теперь вот она, живая, пахнущая морозом, рядом.              — Пойдем, я покажу, — Чонгук спонтанно протягивает пальцы к чужим, но тут же одёргивает. Он по-прежнему зол. Не переступить.              Тэхён молча следует за ним, они пересекают довольно длинный коридор и попадают в единственную комнату в квартире. Она просторная, тёмная и сухая, потому как Чонгук выкрасил её в темно-серый, почти чёрный, как только заехал сюда. Света яркого он тоже не любит, поэтому тут и там приглушённые бра, а по стене с окнами у потолка тянется тусклая диодная лента. Полумрак царит здесь всегда, шторы он распахивает крайне редко. Прячется в своей душной мрачной скорлупе.              Стоя на пороге и ощущая босыми пальцами торчащие щепки, которые Чонгук никак не выдернет и не зашлифует половицу, Тэхён до боли сжимает губы, сдерживая внутри себя жалобный всхлип. Накрывает моментально, не давая даже шанса на то, чтобы успеть взять себя в руки и втолкнуть обратно слёзы.              Палатка.       Разбитая посреди комнаты.       Та самая, что от отца ему досталась.              — Я думал, что потерял её, — шепчет одними губами Тэхён, каменея в дверном проеме и хватаясь за раму, чтобы не упасть. — Так долго искал…              — Прости. Я забрал её с собой, когда…              «…когда ты оставил меня».              Но вслух не произносит, зная, что так это будет ощущаться в разы больнее.              — Украл, — поправляет Тэхён, наспех вытирая соль со щёк. — Украл самое дорогое, что у меня было.              «Как и ты у меня».              Но Чонгук снова заставляет мысли осесть на стенках горла, не давая сорваться.              — Надеюсь, ты не ждёшь извинений? — бесцветно бросает Чонгук и, стоя у входа в палатку, оборачивается к Тэхёну. — Если ждёшь, их не будет.              Тэхён роняет усмешку, задетый тем, что Чонгук всё тот же. И больно поэтому же — он до боли скучал по такому бельчонку. Занозе, что должна впиваться лишь в его грудную клетку.              — Думаю, это ты должен ждать слов о прощении, — довольно тихо и с толикой вечно тлеющей печали произносит Тэхён, бросая взгляд в шершавый порог.              — Мне этого от тебя не нужно, — безразлично на первый взгляд, но Тэхён знает бельчонка — ему только это и нужно. — Ты лезешь?              Тут же осекается, делает шаг навстречу и на автомате тянет руку, будто всё как прежде, но видит, как Тэхён снова отвергает помощь. Он неуклюже влезает внутрь, шурша материалом и немного шатая хлипкий, потрёпанный временем каркас и таращится во все глаза, приоткрыв рот, пока где-то позади Чонгук лезет следом.              Первое, что тут же валит Тэхёна с ног наповал — аромат. Родной до колючих мурашек по плечам, свежий до покалывания в носу, любимый до головокружения. Еловые пушистые ветви прикреплены к тонким тёмно-синим стенкам палатки по всему периметру. Терпкий, богатый запах хвои заполняет внутреннее тесное пространство настолько, что ощущаешь себя внутри хвойного одеяла — плотного, стёганого.              Чонгук знает, как сильно Тэхён любит этот запах.       Знает как никто другой.       Даже отцу тот в такой мелочи никогда не сознавался.              Подбородок мелко дрожит, а Тэхён пытается протолкнуть горячую влагу обратно. Едва заметно поднимает голову выше и закатывает немного глаза, чтобы не дать слезам прорваться. Знает, что может в присутствии Чонгука это позволить, но не хочет.              Сзади происходит какая-то возня, и когда Тэхён понимает, что держит себя в руках, пытается развернуться, но теснота не совсем позволяет это. Оба довольно неловко пытаются сесть удобнее, выглядят неуклюже, топя в этих заминках неозвученные чувства, пока есть такая возможность. Тэхён подгибает под себя ноги и замирает первым. Терпеливо ждёт, пока Чонгук что-то втащит внутрь, наполовину вывалившись торсом наружу. Когда он оказывается внутри, в руках у него небольшая корзина, сразу видно, что новая — наклейка где-то сбоку даже не содрана, да и Чонгук никогда не увлекался такими бытовыми мелочами, Тэхён это точно знает. Поэтому поджимает губы, чтобы не улыбнуться слишком широко, умиляясь обычной плетёной корзинке, которую с некоторым стеснением держит бельчонок.              Он сейчас так и выглядит: глаза большие, округлившиеся, бегающие изредка, а зрачки расширены от беспокойства настолько, что напоминают глубокие кратеры, в которые Тэхён хочет прыгнуть с разбега и сгинуть навечно.              — Можешь так не пялиться? — фыркает Чонгук, склоняя набок голову и глядя на Тэхёна с прищуром.              Он молча переводит взгляд вправо, снова разглядывает ветви, тёмной матовой зелени и аромата которых ему так не доставало уже довольно долго. Лекарства — полная ерунда, а вот любимый запах настолько придаёт сил, что даже хочется глубже дышать, хотя до этого момента Тэхён всё больше мечтал о том, чтобы больше ни единого глотка воздуха не делать.              Он несмело тянет пальцы к иголкам, проходится по их кончикам, ощущая легкую щекотку, гладит с обожанием и приоткрытым ртом, словно ребенок впервые увидевший новогоднюю ёлку.              — Тебе хоть нравится?              Тэхён оборачивается на любимый до колик под ребрами голос и застывает на миг. Чонгук… ждёт одобрения? Не похоже на него. Но тем не менее Тэхён медленно кивает, не моргая и пытаясь в полумраке заглянуть в глаза настолько глубоко, чтобы Чонгук ощутил нутром, что чувства его подснежника — прежние. Словами он этого передать не может, не имеет права. Но хотя бы взглядом хочет дать это понять сейчас. Выразить благодарность за то, что происходит.              — Нравится.              Он мог бы сказать намного больше, ведь он такой эмоциональный, но всеми силами он пытается держать себя отстранённым и не показывать настоящего себя, пусть этого «себя» Чонгук знает как облупленного.              — Здесь чай, — Чонгук отвинчивает крышку огромного термоса, из которого тут же вырывается пар. — С облепихой и…              — Мятой.              — Да, — Чонгук дёргает челюстью. Нервно, тяжело. — А это…              Но слова застревают в глотке, пока он достает что-то ещё. К чему говорить? Тэхён понимает и без слов, как только его взгляд падает на то, что в руках, увитых татуировками.              Подснежники.       Крошечные, нежнейшие.       Светлые, ещё хранящие на листьях дыхание снежинок. Аромат леса до сих пор прячется под белоснежными головками.              Их привязанность ещё теплится здесь. В каждом стебле, в каждом скрипе зеленых упругих листьев.              В том, как Чонгук протягивает скромный подарок, уводя глаза в сторону. В том, как Тэхён принимает цветы дрожащими пальцами, случайно касаясь чужих.              По-прежнему связаны.       И не перестанут.              — Надеюсь, что ты всё ещё обожаешь подснежники, — на грани слышимости произносит Чонгук.              «Как тебя я».              — Всё ещё да, — так же невесомо.              «Всё ещё тебя».              Тэхён подносит крошечный букет к бледному лицу и окунает кончик носа в гладкие листья. Глаза прикрываются сами собой, выдох тонет в зелени. Чонгук выдыхает следом, нервно сжимая ткань джинсов на коленях и не отводя глаз от своего подснежника.              Он его.       И таким останется.              — Прости, что такой… небольшой. Но ты ведь знаешь, что они только-только начали проклёвываться в лесу, — оправдывается Чонгук, чего Тэхён за ним никогда не замечал.              Он так изменился.       Тэхён сам изменил его. И знает это.       От этого в груди неприятно дерёт.              — Ты вовсе не должен был ходить за ними. Поэтому я рад и этому, — голос ужасно дрожит.              — Я налью чай, — меняет тему Чонгук, отвлекаясь на термос.              — К чему это всё, Чонгук?              Чонгук.       Его имя, произносимое самым нужным во вселенной голосом, кажется, имеет смысл. Он замирает.              — Что?              — Не тяни время встречными вопросами, — Тэхён раздражается совсем немного. — Зачем ты привёл меня сюда?              «Запомнить».              — Ты можешь уйти.              И Тэхён тут же дёргается, чтобы встать. Уйти было бы правильно. Для обоих. Но что-то тянет обратно, и он слушается собственного сердца, садясь. Смог тогда. Сейчас же совершенно не волен сделать это.              — Можешь ведь. Ты это хорошо умеешь.              Тон Чонгука непримиримо полосует по внутренностям, Тэхён ёжится, но принимает. Заслуженно.              — Теперь ведь ты обо всём знаешь. Понимаешь, почему я поступил так, — Тэхён отчаянно хочет верить в то, что Чонгук понимает.              — Не понимаю! — повышает в секунду голос Чонгук, откидывая назад длинную челку. — Извини, — видит, что пугает.              Разговор явно не клеится. Атмосфера сгущается стремительно, но оба не делают ничего, чтобы стало легче. Терпят гнёт невысказанного, терпят горечь, оседающую на стенках.              Тэхён набирает побольше воздуха, понимая, что должен сказать хотя бы что-то, но в глотке шипованный ком.              — Я узнал почти что случайно. Помнишь тот день, когда ты опоздал на работу?              «Последнее утро вместе».              — Да, — сухо.              — Я говорил, что поеду к маме с Чимином. Так оно и было, ты уехал на работу, а я добрался до дома матери.              Чонгук слушает крайне внимательно, хотя вспоминать тот злосчастный день и особенно — вечер, невыносимо.              — Мы пили чай, но в какой-то момент область желудка дала о себе знать. Она частенько болела в то время, просто тебе я никогда не говорил. Знал, что будешь волноваться, отвезёшь в больницу, которую я так не люблю. Стало настолько плохо, что от боли я потерял сознание.              Зная теперь, что стояло за этим, Чонгук не может не чувствовать злости на себя — был так слеп. Не замечал того, что беспокоило его родного человека. Не оказался рядом в такой пиковый момент. Он закусывает губу почти что до крови.              — Очнулся я в больнице. Рядом рыдала мать. Чимин стоял в стороне, поникший, без лица. «Подозрение на рак», вот что сказал мне доктор, сидя рядом с планшетом. «Возьмем анализы…», что-то было ещё, но я уже не слышал. Я пытался улыбаться и успокоить маму, говоря, что это лишь подозрение, всё обойдется. Не обошлось, — дебильный нервный смех звучит глухо, словно замурованный в горле. — Анализы пришли через несколько часов, Чимин сделал всё, чтобы не ждать до понедельника.              Он ненадолго умолкает, пытаясь отогнать такие яркие и в то же время бесцветные картинки того дня, которые память как обычно подбрасывает безжалостно.              — В тот же вечер я пришел к тебе, — заканчивает Тэхён, ведь оба помнят, что было потом.       

/flashback/

      Чонгук носился по комнате из угла в угол, попутно сжимая и разжимая кулаки, словно бешеная псина. Он прожигал взглядом сгорбленного на их постели Тэхёна.              — Что ты несёшь? — хрипел словно больной ангиной. — Ты в своём уме?              — Чонгук, прими это достойно, прошу, — Тэхён еле сдерживал слёзы, пытаясь выглядеть правдоподобно. — Так бывает.              — Бывает?! — взревел Чонгук, остановившись на миг.              Он впился вспотевшими от ужаса ладонями в свои же волосы и взглянул в потолок.              — Говоришь о том, что, оказывается, не любил, и это бывает? Нет, я не верю, — Чонгук смеялся, а сердце его сыпалось стеклянными крошками. — Это ведь шутка?              — Я встретил своего человека.              Тэхён поднялся так быстро, что голова на секунду закружилась, но он держался стойко, чувствуя, как внутри всё передавило жгутом. Сердце зажало и больше не отпускало.              — Своего? — Чонгук бросил безвольно руки вниз так, что они громко шлепнулись о бёдра. — А я тогда кем был?              «Миром. Моим».              — Мне жаль.              — Жаль? Блять, ему жаль.              — Да, — надавил Тэхён, уверенно заглядывая бельчонку в глаза, чтобы тот поверил. — Жаль, что ошибся на счёт нас. И потратил твоё время. Да и своё тоже.              — Время? Тебя лишь это волнует? А то, что я…              «…погиб».              Чонгук махнул рукой и, пытаясь обуять гнев и раздробленную душу, отвернулся. В глазах напротив темно. Никак. Равнодушно, будто ничего и не значили друг для друга.              — Попытайся… — смотря в спину самому ценному человеку, Тэхён уже глотал слезы, которые Чонгук так и не увидел. — Простить.              — Пошел ты к чёрту, Тэхён…              Тэхён до сих пор помнит, какая невозможная боль прозвучала тогда в этом. Помнит, как у самого всё рухнуло и он кое-как сумел выбраться из квартиры. Через час Чонгука и его вещей там не было».

/end of flashback/

             — Рак поджелудочной, — договаривает Тэхён, откладывая в сторону подснежники, бережно устраивая ранимые головки на пледе.              — Сколько?              Чонгук по-прежнему держит термос онемевшими пальцами, пялясь куда-то вниз невидящим взглядом.              — Как видишь, немного больше года, но…              — Сколько осталось? — перебивает Чонгук, боясь услышать точную цифру.              — Не знаю, — бессовестно лжёт Тэхён.              — Врешь.              Знает наизусть.       Знает как никто.              — Чонгук, не жди ответа, его не будет.              — Почему ты… — вопросов уйма, но Чонгук уже не хочет знать на них ответов. К чему? Это ничего не изменит. Только разворошит незаживающие раны под ребрами.              — Ты должен был учиться жить без меня. Начинать учиться. И чем раньше, тем лучше.              Кажется, они поменялись местами.              — Ты решил это за меня, — упрёк, жгущий и опять же — заслуженный. — У тебя было на это право?              — Было. Тогда — да. В то время у меня было право на тебя, бельчонок.              Тэхён никогда не видел Чонгука в слезах. Ни дня. За всех их несколько счастливых лет.              И сейчас, когда Чонгук от одного лишь слова больше не может держаться и позволяет себе пару слёзных троп по щекам, у Тэхёна обрывается нутро.              Вокруг всё застывает навеки, всё будет погребено здесь, в этой хлипкой палатке, хранящей запах хвои и сочащуюся боль.              Чонгук напряжённо упирается обеими кулаками в свои согнутые колени, свесив на грудь голову и роняя слёзы на старую футболку, подаренную когда-то Тэхёном. Он больше не может. Не может, блять, не может выносить этого.              Он погиб не тогда, когда Тэхён оставил его, нагло солгав.              Он погиб сейчас, услышав «Бельчонок». Спустя год, превратившийся в тысячу лет одиночества. В миллионы лет тоски и бреда по родным-чужим рукам. По родному-чужому запаху.              По подснежнику.              Тэхён готов выхаркать собственное сердце, чтобы оно не выло в груди так сильно и больно. Он одним рывком подтягивается к Чонгуку и тянет к себе. Обнимает обеими руками его голову, прижимает к груди, чтобы родным лицом унять смерть внутри себя. Ощутить их снова единым и целым.              И он ощущает.       Когда сильные руки обнимают в ответ, он чувствует. Душа, разорванная на тряпицы, всё ещё трепыхается полуживо, но сейчас ей так хочется вспорхнуть. Легкой птицей, эфемерной и беззаботной. Потому что она ощущает сокровенное рядом, совсем рядом. В одном тесном объятии, через которое наружу рвутся все потаённые мысли и слова, чувства, что за время не потухли и не смогли исчезнуть.              — Бельчонок, — шепчет в любимую мягкость чёрных растрёпанных волос Тэхён, жмуря до боли влажные глаза и ощущая, как ладони Чонгука бродят хаотично по его спине. Рисуют новые узоры поверх старых, ещё не стёршихся, не смытых, не забытых. И от каждого плавного движения Тэхён под горячими пальцами плавится тягучей массой, прижимая бельчонка крепче, ближе, теснее.              — Я не могу… простить этого, Тэхён, — всхлипы тормозят каждое слово, но Чонгука прорывает. — Пытаюсь и не могу, пойми. Ты отнял у нас… целый год. Блять, год.              Тэхён эфемерным поцелуем, запутавшимся в волосах, пытается вымолить прощение за это, но знает, что не сможет. Целует и целует, желая лишь одного — чтобы мягкость эта ароматная впечаталась в его сухие губы, чтобы и на тот свет с ним отправилась. Чтобы он всегда мог коснуться своих губ и кончиками отмерших пальцев ощутить пряди родного человека. Целует, целует, быстро и хаотично, как одержимый, роняя слёзы на макушку Чонгука, не перестающего бормотать о потерянных месяцах в теплую грудь своего подснежника. Футболка пропиталась, липнет к телу, но Тэхён и это ощущение силится запечатлеть в черепной коробке, чтобы там — за рубежом — помнить. Поцелуи не утихают, Тэхён каким-то резким, но в то же время до ужаса бережным движением приподнимает заплаканное лицо своего бельчонка и заглядывает прямо в глаза, скрытые жгущей пеленой.              — Не прощай, не мучай себя, — шепчет на грани сумасшествия, — только перестань. Я не в силах вынести такого тебя, бельчонок, умоляю… — он смахивает нестихающие бурные дорожки с бархатных щёк и касается губами лба.              Задерживается, жмётся сильнее, жмурясь. Льнёт всем телом, пока Чонгук приподнимает его словно пёрышко и устраивает на своих бёдрах. Тэхён смещает губы к прикрытым векам, ласкает дрожащие влажные ресницы, вместе с тем руками обвивая натянутую шею. Целует, забывая обо всем: о рези в животе, что в необходимых объятиях тут же сходит на нет, о многодневной тоске, убивающей сильнее и быстрее болезни, о ночах, в которых бредил лишь одним именем, одними глазами и одному дыханию. Всё стирается в несущественную пыль, абсолютно всё. Есть только этот момент, только эти руки и только этот мужчина, рядом с которым даже смерть больше не кажется чем-то жутким.              Сейчас все — Чонгук.              Тэхён не собирается переходить грань, четко понимая, что у него больше нет возможности дотрагиваться до этих чувственных губ своими, поэтому даже близко не подбирается, продолжая усеивать поцелуями щёки, нос, любимый шрам на скуле. Но Чонгук теряет волю и собственные обиды так быстро, что не успевает осознать этого и остановить себя — сам тянется губами к жизненно важному и утягивает в поцелуй, о котором бессонными ночами грезил и за что себя по утрам ненавидел.              Внутри палатки становится невыносимо душно, запах хвои смешивается с печалью, тесно сплетённой с отчаянием и неизбежностью, но оба не хотят наружу. За кислородом не нужно. Хочется здесь и сейчас закончиться в этой духоте, в этих одурманенных касаниях и ласках, перерастающих в более требовательные и нетерпеливые. Тэхён совсем теряет голову, когда Чонгук оставляет его губы и склоняется к тонкой шее. Но всё в секунду останавливает свою скорость, потому что он загнанно дышит в молочную кожу, что когда-то была медовой. Покровы пылают, распаляемые каждым новым выдохом, ложащимся так правильно и до покалывания в пальцах необходимо.              — Ты слаб, — констатирует Чонгук, скользя губами по шее на каждой букве. — Я не должен утомлять тебя.              — Бельчонок, — Тэхён зовёт так жалобно, что тот тут же вскидывает к нему свои путаные глаза, боясь, что уже сделал что-то не так. — Я хочу, чтобы это было моим последним воспоминанием о тебе. О нас.              — Не говори так, — Чонгук морщит нос, чтобы таким простым жестом удержать горечь внутри и больше не позволить себе слёз. — У нас ещё будут воспоминания, слышишь?              «Это последнее. Последние мы».              Но Тэхён вслух не может произнести. Такое через губы не проталкивается. Потому он лишь качает головой, тем самым безмолвно отвечая на вопрос Чонгука «Сколько осталось?»              Не остаётся.       Времени для ещё пары жалких воспоминаний совсем нет.              — Я прошу лишь об этой ночи, бельчонок.              Но Чонгук не слышит, он уже загнан в ловушку своих же мыслей, ведущих в могилу его самого.              — Мы ещё обязательно сходим в наш лес, — заезженной пленкой бормочет он, захлебываясь. — Пожарим зефир и выпьем какао. Ещё посмотрим все твои любимые фильмы по двадцатому разу, ещё обязательно сходим слепить парные кружки из глины, ещё выберемся на море…              — Тшш, — Тэхён обхватывает дрожащее лицо ладонями и касается кончиком носа чужого. — Не делай хуже. Не мучай меня и себя.              — Мы ещё успеем всё это, мой цветочек, — слёзы, кажется, иссякли, и на смену им приходит то самое заветное, что Тэхён уже и не надеялся никогда услышать.              «Всегда твой».              — Я ещё обязательно принесу тебе гигантский букет подснежников, твоих любимых, самых снежных и красивых, принесу, завтра же, Тэхён, клянусь, я…              Тихий смех прерывает поток безумства, лаская слух и израненное сердце в груди напротив. Тэхён так давно не смеялся.              — Почему я узнаю тебя таким только сейчас, бельчонок? Почему раньше ты не показывал мне свою такую сторону?              — Какую? — нелепой грустью улыбается Чонгук, прикрывая глаза.              Момент ускользающего счастья, облачённого в самые тоскливые улыбки, сдерживающие последнее, но не угасающее.              — Отчаянную, — ощутимая пауза. — Из нас двоих всегда таким сумбурным был я, а ты лишь принимал и поддавался.              Чонгук слышит, как голос Тэхёна становится тише, будто слабеет. Он легонько толкается во влажный лоб своим и клонит ещё ниже, чтобы мягко уложить его на плед. Ложится рядом и берет сухие ладони в свои.              Друг напротив друга. Совсем близко, ближе, чем когда бы то ни было.              — Я готов был всю жизнь тебе поддаваться, — чистая правда. — И после нее готов.              Тэхён не отвечает. Выпутывает одну руку и убирает пряди Чонгука, упавшие на лицо. Долго-долго вглядывается в него, зная, что запоминать ему тут нечего — все итак выжжено на сердце давным-давно. Просто любуется, просто созерцает то прекрасное, что ему когда-то довелось узнать и выучить наизусть с любовью и обожанием.              — Знаю, что не заслуживаю того, что ты сделал для меня сегодня, — глаза его источают неприкрытую вину. — Но я бесконечно благодарен.              — Ты не заслуживаешь лишь того, что…              Оба понимают, Чонгук не заканчивает правдой.              — Ты помнишь? — внезапно задаёт вопрос Тэхён, хотя задавал этот затасканный вопрос в своих письмах миллион раз. — Помнишь нашу первую ночь? Когда мы так же лежали друг напротив друга и…              — Молчали, — роняет смешок Чонгук, а после мучительно долго улыбается.              — Да, — дарит ответную улыбку Тэхён, сильнее сжимая узловатые пальцы своими. — Молчали и не могли наглядеться друг на друга. Я до сих пор помню, как ты изучал мои родинки…              — И я до сих пор вижу их, когда…              Голос рвётся. Чонгук ощущает, как Тэхён ласкает его костяшки своими нежными пальцами, и от этого слова не идут. Да и сознаться в том, что каждую проклятую ночь под закрытыми веками он видит эти крошечные пятнышки — невыносимо. Тяжело вновь открывать своё нутро человеку, который когда-то его голыми руками и парой слов разворотил безвозвратно.              — Договори, прошу, — отчаянно требует Тэхён, придвигаясь ближе, чтобы кончиком носа чужого коснуться.              Как раньше.       Соединиться одним точным движением, чтобы ощутить себя живым.              — Всегда их вижу, когда глаза закрываю, — судорожно выдыхает Чонгук, а после стискивает зубы, чтобы не ляпнуть ещё чего лишнего.              — Они здесь, — шепчет Тэхён, не размыкая век. — Можешь снова полюбоваться ими. Как прежде, когда я засыпал.              — Откуда ты?..              — Я знаю тебя всего, забыл? Конечно, ты обязан был забыть. Я на это и рассчитывал.              — Заткнись.              И Тэхён умолкает, а улыбка от такой забавной грубости сама по себе рисуется на нежном лице. Чонгук никогда не грубил ему, не считая их первых встреч, но после — никогда. Настолько этот ранимый юноша в глазах хамовитого мужчины был трепетным и беззащитным, что он никогда не позволял себе даже обычного «Заткнись», а то, что слетело с губ сейчас — лишь защитная реакция. Оборона от потока эмоций, что вот-вот снова прорвут раздробленную наполовину плотину.              Чонгук бродит мутным взглядом по бесконечно дорогому сердцу лицу, пока Тэхён позволяет это, не поднимая век. Он тоже наслаждается тем, что его бельчонок снова ласкает глубиной взгляда его лицо. Пытливые глаза задерживаются на каждой крошечной точке: на скуле, под глазом, на нижней губе, и на до смерти нужной — на кончике носа. В голове тут же всплывают обрывки памяти, в которых Чонгук каждую ночь перед сном оставлял её греться в тепле своих губ как самую обожаемую. Он надолго задерживался на ней предсонным поцелуем, иногда шептал что-то лично ей, потом глупо улыбался самому себе в то время, пока цветочек мирно спал, греясь о тепло бельчонка.              И сейчас острое ощущение этой мягкости маленького пятнышка оживает на губах, зудит и просит воплотить в жизнь тот момент ещё раз. Чонгук не может сопротивляться своим ноющим желаниям, не может приказать себе не делать этого. Даже не пытается, а просто касается губами своей давней подруги, по которой чертовски скучал каждую ночь.              Тэхён даже не вздрагивает. Не шевелится, затаив дыхание и не предпринимая ни единой попытки утихомирить сердце, заухавшее в груди сильнее привычного. Он всего лишь…              Ощущает себя дома.              Чонгук — дом. Его очаг и святилище, где всегда тепло и спокойно. Всегда так, как должно быть и не иначе. Всегда всецело нужно.              Если бы Тэхён хотя бы на мгновение открыл глаза, успел бы заметить несчастную каплю, сползающую от уголка глаза и быстро тонущую в подушке. Чонгук быстро мажет щекой по материи и откидывается на спину, отнимая руки и складывая их на груди в замок, чтобы не дать им возможности ещё раз притронуться к подснежнику. Любое соприкосновение лишает рассудка, подпитывает горечь предстоящей утраты и жалит сердце так сильно, что хочется тут же выдрать его голыми руками без сожаления.              — Я всё ещё… так…              — Тэхён, нет, — громко, грубо и бьюще по чужому существу бросает Чонгук. — Не смей произносить.              Слышится тяжелый вздох, разгоняющий над их головами еловый аромат и заполняющий пространство залежавшимися словами о прошлом.              — Так сильно люблю.              Плевать он хотел на то, что Чонгук просит умолкнуть. Тэхён осознает, что сгниёт раньше, чем его тело, если не выплюнет этот разъедающий сгусток нестлевшей любви.              Первой и единственной, которую познал.       И после которой, знает — ни одну бы больше не испробовал.              — Ты должен услышать это, пока я здесь. Я по-прежнему так безумно тебя люблю, бельчонок, — голос сохнет, надрываясь столь сильно, будто связки лопнули и больше не функционируют. — Ты — всё, что всегда было мне нужно. Всё, что я смог вместить, всё, чему посвятил свои мысли и душу. Ты — всё, слышишь? Все и по-прежнему моё.              Он не может больше находиться так далеко, несмотря на то, что они лежат в десятке сантиметров друг от друга. Тэхён подползает ближе и тычется губами в горячую шею, в вену, что пульсирует.              — Люблю, люблю, невозможно люблю, — бормочет он как сумасшедший, действительно сходя с рельс и теряя голову насовсем. Он сжимает на груди Чонгука футболку, продолжая режущими словами о самом нежном царапать кожу, дышит так загнанно, задыхаясь своим чувством, пока Чонгук рядом с ним умирает не меньше.              Он ведь никогда не говорил ему того же. Чонгук не признавался в любви за все годы их отношений ни разу. Почему? Не знает и сам. Всегда эти слова останавливались где-то в районе глотки, не добираясь до адресата. А Тэхён никогда и не просил. Он просто знал это, и ему было достаточного.              Он видел это в отношении бельчонка, в его заботе и поступках. В обхаживании во время простуды, в приготовленной изредка еде, которую готовить тот вовсе не любил. В выполненных просьбах сверх меры, в сюрпризах, пусть неуклюжих и порой нелепых. В каждом взгляде, полном восхищения подобного благоговению перед чем-то высшим и недостижимым. В каждом ласковом слове, которые были обращены лишь ему одному. В каждом касании, через которое передавалась вся нежность, коей на первый взгляд в Чонгуке совершенно не имеется.              Тэхён всегда знал, что его чувства взаимны более чем, и порой он задумывался о том, что Чонгук определенно любит сильнее.              Так оно и было.       Так и есть сейчас.              И слов об этом Тэхёну абсолютно не нужно.              Ему с лихвой хватает того, как сейчас бельчонок сгребает его в охапку и оглаживает выпирающие лопатки так, словно они нуждаются во вселенской любви. Ему хватает того, как Чонгук в абсолютном бреду находит его губы своими и целует как раньше. Несдержанно, безумно и жадно. Боясь, что вдруг отнимут, заберут и не вернут. Боясь, что поцелуй будет последним.              Тэхён задыхается и рад этому. Он готов потерять доступ к кислороду только в руках и губах этого человека, готов расстаться жизнью этой ночью, лишь бы только так — с Чонгуком.              В груди бьётся горячо, больно, с напоминанием о том, что этот одичавший орган — Чонгука.              — Мой цветочек, — полупьяное обращение застревает между их губ, разъединённых буквально на несколько секунд. — Мой нежный, подснежник мой прохладный…              Дрожь в конечностях усиливается, а мурашки катятся и катятся тут и там, переползая от одного к другому и сплетаясь в общие, колючие.              — Твой, бельчонок, твоим всегда был и твоим останусь, — выдыхает одним махом Тэхён, откидывая голову назад, потому как Чонгук уже добирается до шеи, по вкусу которой истосковался до страшного.              Как полоумный выцеловывает каждый миллиметр, обжигая раскаленным дыханием, а руки в это время блуждают по худому телу, проходясь по таким знакомым тропам.              Снова неуместные стопорящие задвижки дают о себе знать, вынуждая Чонгука остановиться и оторваться от любимого полотна. Тяжело дыша и чувствуя болезненное желание во всем теле, он жмурится, пытаясь обуздать себя.              — Нет, нет, Тэхён. Ты снова заставляешь меня терять голову, нельзя…              — Я ничего так не желаю, как умереть с твоим запахом на своём теле.              Край.       И оба у него, желая спрыгнуть, держа друг друга за руку так крепко, как раньше.              Чонгука ощутимо ломает от услышанного, корёжит от «умереть» ужасно сильно, будто металлом по асфальту с нажимом и яростью.              — Хочу ощущать тебя на себе до самого конца, бельчонок. Чувствовать твои руки на своей спине, когда их завтра уже там не будет. Помнить твои поцелуи везде, где только ты захочешь коснуться. Хочу, чтобы ты — здесь, — он тычет пальцем в область сердца рьяно и больно. — Остался. Здесь…              — Моё место.              Тэхён так делал всегда. Как ребенок в любой момент подпрыгивал на месте, обращаясь к бельчонку и тыкал себя в грудь, словно победитель. «Ты — здесь. Здесь…». И Чонгук всегда отвечал «Моё место», вспыхивая глазами и трепещущим сердцем, отзывающимся на свою принадлежность цветочку.              — Всё, что ты сделал сегодня для меня — не зря. Так пусть и это будет тем, что мы оба запомним.              И оба не смогли бы забыть ни в одной из вселенных. Даже если бы выскаблили себе черепа и грудные клетки. Помнили бы все равно.              Чонгук поднимает бегающие глаза к шаткому сводчатому потолку из материи, а руки его невольно сильнее сдавливают дрожащую мелко-мелко талию подснежника, пододвигая ближе к себе, такому же трясущемуся и жаждущему ощутить их единым. Таким, каким они были всегда, и будут потом. Тэхён бережно касается угловатых скул и опускает голову к себе, неспособный видеть то, как его бельчонок сомневается и мечется от еле твердого разума к ноющему сердцу, побуждающему поддаться и сделать всё, о чем просит Тэхён. Касается губами чужих, мажет робко, и Чонгук сдаётся: слишком все обострено и сил думать вовсе нет. Он отвечает на поцелуй, позволяя Тэхёну руководить, языком плясать со своим. Тонкая футболка под его пальцами сминается, прихватывая нежную кожу, отчего подснежник неосознанно мычит в поцелуй и прикусывает нижнюю губу Чонгука. Он всегда так делал, любил кусаться, обожал зубами царапать кожу на шее, ногтями проходиться по спине, словно всегда-всегда хотел оставить как можно больше следов. Чтобы утром любоваться своими шалостями, улыбаться, опуская невинные глаза к полу. И это никогда не было желанием оставить метки, обозначающие его своим, это было искренним и чистым желанием как можно ближе стать. Прижаться губами и зубами настолько, чтобы почти что слиться с любимым бельчонком, срастись всеми покровами и перемешаться.              Чонгук ощущает, как жар внизу живота уничтожает всё сильнее. Он всегда мгновенно вспыхивал даже от мимолетных касаний Тэхёна, сейчас ничего не изменилось. Он заводится так быстро, что даже не поспевает за собственным вожделением, и потому запускает ладонь в отросшие тэхёновы волосы, уже спутавшиеся от телодвижений, сжимает сухие пряди меж пальцев сильно, вызывая довольное шипение, оседающее на собственном языке колющей рябью. Улыбается сквозь поцелуй, впервые так свободно и искренне за последнее время и наваливается сверху, вдавливая изнывающего Тэхёна в плед. Чувствует под собой крепкое возбуждение, впивающееся в его собственное и жарко выдыхает, оставляя уже измученные поцелуем губы в покое. Всматривается в ужасно сильно сверкающие глаза напротив, не подозревая о том, что его собственные радужки искрятся куда ярче.              — Ты всё такой же, — шепчет, боясь усилить громкость своего голоса.              — Какой? — томно выдыхает Тэхён, едва ощутимо елозя под крупным телом.              — Чувствительный, восприимчивый, — подбирает верные слова Чонгук, закатывая глаза от лёгкого трения. — Нетерпеливый.              — Потому что это ты, бельчонок, — подснежник толкается в чужой пах сильнее, тем самым вырывая с чужого рта неожиданный, первый стон. Его моментом оглушает, а он и счастлив: довольно прикрывает веки, потому как тяжёлый, объятый возбуждением взгляд напротив, лишает воли.              Чонгук продолжает, потираясь о член, спрятанный под лёгкими шортами, в то время как его собственный болезненно стиснут узкими джинсами.              Дышат так загнанно и часто, тяжело, упиваясь моментом и отсутствием кислорода в крошечной палатке, наглухо пропитанной хвоей и жаждой. Трутся жадно, наращивая темп, изредка грубо и несдержанно. Тэхён даже не останавливает себя, позволяя стонам слетать с губ и пускать по телу бельчонка тонны крупных мурашек. Тэхён забирается руками под широкую футболку и, наконец, касается любимой мягкости чонгуковой кожи, гладит лопатки, излюбленно царапая короткими ногтями.              Чонгук знает, что дальше этого не зайдёт, потому что остаётся при своем мнении: сильно нагружать Тэхёна нельзя, поэтому им лучше довольствоваться тем, что есть сейчас. И подснежнику явно мало, потому как он пытается расстегнуть ширинку Чонгука дрожащими руками, и когда у него получается, он тут же находит колом стоящий член. Ласково, со всей бережностью обхватывает его горячими пальцами, поглаживает большим головку, продолжая при этом стонать на ухо, ведь Чонгук в свою очередь жадно исследует так хорошо знакомую область шеи. Добирается пытливыми губами до ярёмной впадины, углубляется влажным языком и остаётся там надолго, пока внизу чужая ладонь так умело ласкает его орган. Он знает, как Тэхён жаждет большего, как хочет привычной для них обоих близости: быстрой, грубой до смятых боков под пальцами, до вскриков и севшего голоса, влажных пошлых звуков и отсутствующего напрочь стеснения. Но он не решится на это, ведь даже то, что происходит в эту минуту — уже чересчур. Этого Чонгук не предполагал и даже не рисовал в собственной голове, когда вёл сюда Тэхёна, но устоять он попросту не в силах. Слаб.              Он хочет сделать подснежнику хорошо в отает, зная, как тому мало нужно, поэтому так же проникает под шорты и бельё, уверенно берётся за член и подстраивается под такт движений Тэхёна.              Его цветочек любит, чтобы одинаково. Равносильно и вместе.              — Бельчонок, — надрывно зовёт Тэхён, хотя вот он, здесь. Но хочется ещё ближе, ещё глубже под кожу.              — Да, мой цветочек, — у Чонгука перед глазами цветные всполохи от подступающего оргазма, на который наслаивается родной до искр в груди голос.              — Люблю, — сорвавшийся стон о самом главном.              «И я».              Но не вторит в ответ, ускоряясь и ощущая, как Тэхён делает то же самое. Ноги обоих где-то далеко внизу сплетаются, мнутся, а свободные руки шарят друг по другу в попытке ухватиться везде, где только возможно. Дыхание сливается в единое, сорвавшееся к чертям и почти последнее, пока оглушительный оргазм не накрывает обоих. Чонгук, жмуря глаза, роняет голову в изгиб шеи и плеча Тэхёна, в котором всегда любил укрываться от проблем, а подснежник губами прижимается ко влажным прядям так сильно, что под веками проступают непрошенные слёзы.              И не от дискомфорта.              От всепоглощающего ощущения счастья. Бельчонок тут, слишком близко. Он не просто нависает сверху — он под ребрами вместо сердца, что провалилось и сгинуло раньше положенного. Чонгук и есть его сердце. Страшно-важный орган, поддерживающий в нем жизнь. Ту, что совсем скоро оборвётся.              Чонгук поднимает к нему затуманенную голову, различает блестящие влажные дорожки и ужасно пугается.              — Тэхён? Всё в порядке?              Тот молчит, сдерживая истерику, а влажные пальцы по-прежнему сдерживают чужой орган. Плевать на то, что они испачканы, липки и развенчаны в пространстве. Это то, что Тэхён хотел бы запомнить навсегда.              И слезы от того, что он до ужасного спазма в груди счастлив.              — Прошу, не молчи, — загнанным зверем звучит Чонгук, приподнимая своё грузное тело и давая подснежнику свободнее дышать.              Он даёт Тэхёну время свыкнуться с собственными ощущениями и мыслями, помня, что в такие моменты его лучше не тюкать вопросами. Ползёт к корзине, в которой лежит пачка салфеток, приготовленных для того, чтобы вытереть руки после приготовленных им же сэндвичей. Возвращается к Тэхёну, кусающему ребро ладони в попытке утихомирить свою душу, расхлестанную произошедшим, и заботливо вытирает липкое семя, поправляет шорты и футболку, задравшуюся до груди. Чонгук приводит себя в порядок, но рядом не ложится, а продолжает сидеть на коленях, отвернувшись.              Знал же, что не нужно.       Идиот.              Через время Тэхён приподнимается и на коленях подползает ближе, осторожно берёт трясущиеся ладони в свои и снизу вверх заглядывает в задумчивое лицо бельчонка. Выглядит преданно.              — Не думай, — заговаривает вкрадчиво. — Я всего лишь расчувствовался, не более.              «Не более. Этого слишком много».              — Я не должен был. Нужно было не вестись, — горестно отвечает Чонгук, не смотря в глаза. Знает, что сердце снова предаст и больно заколет.              — Забыл? Ты всегда ведёшься на меня, — нелепая, но такая правдивая шутка заставляет обоих печально улыбнуться. — Спасибо, что создал это воспоминание. Без него я бы не смог…              И Чонгук не решается спросить, что именно его цветочек не смог бы. Понимает. И это сраное осознание разрывает нутро.              Он снова возвращается в реальность, в которой их скоро не станет. С головой накрывает безысходность, что чёрным ядом расползается по венам, но Чонгук должен быть сильным. Сильнее Тэхёна, как раньше, как и всегда. Чтобы тому было спокойнее. Это всё, чего желает бельчонок — снова быть тем последним клочком земли, где его цветочку будет спокойно, несмотря на нависшую над ними беспощадную судьбу.              — Ты устал? Поспишь? — заботливо интересуется Чонгук, выуживая свои пальцы из чужих ладоней и поправляет плед под ними.              — Как я могу, когда ты рядом? Тратить последнее на сон — слишком опрометчиво.              Но бельчонок все равно ложится, а Тэхён все равно устраивается у него под боком, обнимая рукой и зарываясь носом в грудь.              Чонгук перебирает ломкие пряди пальцами, пока подснежник довольствуется ровным биением сердца, отдающимся в перепонке и под кожей.              — Знаю, они ужасны, — хохочет Тэхён, пуская по Чонгуку мягкую вибрацию. — Не доверял свои волосы никому после тебя.              Режет.       Чонгук глушит сдавливающий спазм в груди, ощущая себя уязвимо.              — Знаешь, я до сих пор мечтаю оказаться в твоем кресле под твоими умелыми пальцами. Хочу, чтобы ты покрасил мои волосы как в нашу первую встречу.              — Тебе же не понравилось, — усмехается Чонгук, впитывая кожей цветочный запах.              — Мне нравишься ты, этого достаточно, — голос Тэхёна ощутимо слабеет.              — Я ещё обязательно приведу твою голову в порядок, — ложь.              — Я знаю, — правда.       Воцаряется молчание, уже не кажущееся неловким, теперь оно, наоборот — уютное, очень походящее на такое же, что всегда было меж ними перед сном. Но Тэхён через время бестелесным голосом нарушает тишину.       — Я знаю, что именно ты станешь моими семью минутами, бельчонок.       — Чем? — недоуменно хмурит брови Чонгук.       — Ты знал, что после смерти человеческий мозг живёт еще ровно семь минут? И в это время он воспроизводит самые радостные воспоминания. Моими будешь ты.       — Тэхён… — у Чонгука кончаются все слова, он вымотан, а услышанное лишь добивает, но последнее вырывается откуда-то из самых недр. — Я буду с тобой куда дольше этих минут. Обещаю.              Он знает, что его цветочек больше не ответит. Ему держаться слишком сложно — болезнь изматывает так быстро, что он до сих пор не смог привыкнуть к этому. Тэхён всего лишь считает каждый выдох и вдох, на котором его мягко подкачивает словно в уютной каюте, слышит над макушкой ровное дыхание, чувствует под щекой принадлежащее ему всецело сердце и не замечает, как засыпает.              Чонгук же всю ночь не смыкает глаз, продолжая путать пальцы в самых мягких, несмотря на очевидную сухость, прядях, пока слёзы душат до смерти.