То, о чём они молчат

Суо не любил просыпаться рано, поднять его с постели в такой час мог бы только очень весомый повод, и ни чашка кофе, ни приятный солнечный денёк не имели шансов таким поводом стать. Интересно, что насчёт поцелуя? Тоцука посмотрел на расслабленное лицо, спустился взглядом ниже, к обнажённым плечам, к неприкрытой спине, протянул руку и аккуратно коснулся кончиками пальцев гладкой, тёплой кожи. Щёки вспыхнули от смущения, вызывая в памяти воспоминания минувшей ночи. — Мы можем не делать этого прямо сейчас, — бормотал Суо, заглядывая в глаза, но у Тоцуки не получалось сфокусироваться на его взгляде, не только из-за укрывавшей их темноты, а большей частью из-за выматывающего скольжения пальцев внутри него. — Ты, наверное, шутишь? — выдохнул Тоцука и на секунду зажмурился, проживая острые, волнующие ощущения. — Я свихнусь, если ты сейчас же не войдешь в меня. — Не хочу сделать тебе больно. — Не переживай, Король, — Тоцука посмотрел на него серьёзно, а потом, придвинувшись ближе, шепнул в самое ухо: — Я уже делал кое-что такое сам. Он почувствовал, как рука Суо на его бедре сжалась сильнее, оставляя чувствительный, горящий под пальцами след. В Суо — где-то глубоко внутри — жила тьма. Страшный разлом, полный не зла, но злости, не агрессии, но агрессивности. Пустота, огромное, тёмное, стылое пространство, где эмоции клубились на самом дне, под живой, идущей трещинами коркой, как в жерле ещё не до конца проснувшегося вулкана. Когда они вырывались наружу, это пугало окружающих, но не Тоцуку. Суо, наверное, не умел дарить свет, но он щедро отдавал свой огонь. Злое пламя или согревающее тепло, неутолимый жар, обжигающие искры. В темноте прошедшей ночи казалось, что огонь, наполнявший Суо, был настоящим. Во всяком случае, те места, где касались его губы, горели, словно рядом вспыхивала и тут же гасла спичка. Даже нежность его опаляла, и Тоцука принимал её такой. Он знал, что чувствует Суо. — Ты представляешь это, да? — дразняще шептал он. — Хотел бы посмотреть? Уши и лицо горели от смущения, когда он произносил подобное, но держать язык за зубами было сложно. Раззадоренный чужой дрожью, что он чувствовал своими руками, Тоцука хотел большего. Он прижался к Суо ближе, скользнул ладонями по его плечам, взмокшим лопаткам, шее, запустил пальцы в волосы, чуть царапая затылок и оттягивая прядки. Обхватил губами мочку уха. — Давай сделаем это лицом к лицу, — предложил он. — Тогда вид будет не хуже. Тоцука никогда не отличался излишней скромностью, этой ночью он не боялся и не стеснялся чужих рук и взглядов, не хотел сдерживать своих желания, но то, как он совершенно потерял голову рядом с Суо, ошеломляло. Внутри пухло и пульсировало несдержанное чувство, распирающее грудь, вызывающее желание бесконечно трогать Суо. Везде. И чувствовать его внутри. Всего. Ныряя теперь вновь в те воспоминания, Тоцука осознал, что если задержится там ещё чуть-чуть, придётся будить Суо, а так не хотелось тревожить этот на редкость спокойный сон. Он улыбнулся, поправил сползшее одеяло и всё же вылез из кровати. В комнате было немного зябко, а ноги подрагивали от внезапной слабости, на других ощущениях в теле Тоцука старался не акцентировать внимание. Ему не было слишком больно прошлой ночью, но всё равно оказалось непривычно. И тем не менее — хотелось ещё. Спускаясь на первый этаж, он раздумывал, стоит ли уйти, не задерживаясь, или попробовать дождаться пробуждения Суо. Выходной день, так что времени полно, а остальные планы могли бы и подождать. Можно было бы сходить за тёплыми булочками в дальнюю лавку и успеть вернуться. Его размышления прервал шум, донёсшийся с кухни за баром. Тоцука замер на лестнице. Почти каждое воскресное утро они втроём собирались в «Хомре», а Кусанаги готовил для всех завтрак. Эта традиция появилась совсем недавно, после смерти Мицуоми-сана, когда воскресные дни как-то ощутимо опустели без привычных дел, и этот ритуал закрепился быстро и надёжно. Вот о чём Тоцука совершенно не подумал, явившись накануне вечером в бар и оставшись здесь на ночь. Он прижался спиной к стене и прикрыл глаза. Ночью Суо рассказал ему о своих отношениях с Кусанаги. Точнее о том, что отношениями в привычном смысле их назвать было нельзя. Рассказал, что Кусанаги в курсе его чувств и принял это. На словах всё казалось простым и честным, понятным, но сейчас Тоцуке совсем не было просто. Он не испытывал стыда за свой выбор, но чувство вины перед Кусанаги ныло внутри. Они с Суо оба причинят ему боль. Это несправедливо. Изменить случившееся было уже невозможно, но Тоцуке совершенно не хотелось сломать эту дружбу. Их троих свела сама судьба, и если бы он не влюбился… Нет, Тоцука покачал головой, кажется, не влюбиться в Суо у него не было шанса. Ведь это произошло в тот самый момент, когда он его впервые увидел. Тоцука вздохнул и, оторвавшись от стены, тихо спустился в кухню. Кусанаги обернулся, заметив его, но совсем не удивился, кивнул, здороваясь. Тоцука молчал, привычное беззаботное приветствие показалось ему каким-то шершавым комком, который никак не хотел вылезать изо рта. — Он ещё спит? — поинтересовался Кусанаги, склоняясь над плиткой, где что-то помешивал в шипящей сковороде. — Ну да, разве ж Микото проснётся в такой час по доброй воле, — ответил он сам себе, ухмыльнувшись. Его слова, его тон и поведение — всё было, как обычно. Или он делал вид. Тоцуке вдруг так сильно захотелось обнять его, прижаться к его спине, утыкаясь лицом между лопаток. Но он не двинулся с места. — Я хотел поговорить с тобой, Кусанаги-сан, — произнёс решительно. — Лучше порежь капусту, — не глядя на него, ответил тот. — Серьёзные разговоры с утра только портят пищеварение. Кусанаги избегал его взгляда, это было очевидно. Тоцука обошёл его, встал рядом, взял нож и принялся молча шинковать капусту. Молчание между ними было непривычным. В любой другой день они бы обязательно завели какую-нибудь незамудренную беседу, а в это утро Тоцуке хотелось бы поделиться с другом своим счастьем, но он не мог подобрать слов. Нож остановился в его руке. — Прости, — сорвалось с губ. — Замолчи, — оборвал Кусанаги, и Тоцука поднял на него взгляд. — Не начинай день со всяких глупостей, — он вздохнул. — И почему это я должен успокаивать вас обоих?.. Ничего не изменилось. Слышишь? Кусанаги не смотрел на него. Он держался легко, но ему было больно. Там, в глубине его глаз, таилась горечь, но он не солгал ни единым словом — Тоцука не чувствовал отторжения от него. Он всегда воспринимал Кусанаги чуть иначе, чем Суо, Кусанаги был не просто другом, а кем-то вроде семпая, старшего брата или наставника. Того, кому доверяешь, от кого не скрываешь чувств. У Тоцуки не было семьи, кроме непутевого опекуна, что подобрал его на улице, когда родители бросили, у него не было братьев или сестёр. Было полно приятелей, но по-настоящему близких друзей не водилось, все они считали Тоцуку странным. А он был просто искренним. Кусанаги заметил это в нём сразу и сразу принял, позволил раскрыться и повзрослеть. Когда они познакомились, Тоцука был немного маловат для их с Суо компании, Кусанаги и вовсе мог бы считать его привязчивым сопляком, но не считал. Разглядел его. Тоцука всегда чувствовал себя рядом с ним свободно, он любил Кусанаги, не так, как Суо, но не меньше. Теперь ему казалось неправильным выбирать между любовью для кого-то одного из них. Он не хотел. Кусанаги выключил газ, накрыл сковороду крышкой и, прислонившись бедром к столешнице, закурил. Сигаретный дым, смешиваясь с ароматом кунжута и имбиря, щипал нос. Однажды в средней школе Тоцука пытался начать курить, подражая Суо и Кусанаги, но у него так и не вышло — только кашель и слёзы, и он сразу отказался от этой идеи, но к запаху сигарет привык. Это странным образом ассоциировалось с родными стенами, где бы они ни были. — Не хочу, чтоб ты скрывался от меня, — сказал Кусанаги, ткнув в него пальцем. Тон его был слишком серьёзным. На самом деле, Тоцука никогда не пытался скрывать свои чувства к Суо или подавить их, может быть, немного, из уважения к их с Кусанаги близости. И сейчас бы не хотел, но думал об этом. Ему пока ещё не было до конца ясно, как ступить на этот путь, чтобы не ранить друга сильнее. Что будет правильно? Что будет честно? — Я бы хотел от тебя того же, — ответил Тоцука. Пусть будет больно. Пусть будет сложно. Пусть будет странно. Но они не должны убегать друг от друга, все трое. На лестнице послышались тяжёлые шаркающие шаги, и через минуту взлохмаченный Суо с сонным лицом появился на пороге. Подошёл ближе, скользнул тёплыми пальцами в волосы Тоцуки, легко взъерошивая их, и поцеловал в макушку. Так, будто делал это каждое утро. А потом отпустил его и, лениво почёсываясь, подошёл к Кусанаги. Забрал из его пальцев дымящуюся сигарету и, сделав затяжку, плюхнулся на стул рядом. — Есть кофе? — спросил он. Кусанаги тяжко вздохнул, обозначая этим звуком всё сразу: ревность к отобранной сигарете, недовольство тем, как Суо вторгался в личное пространство и требовал внимания, как он был ленив и неаккуратен с внешним видом с утра. Это всегда выглядело забавно, как будто для Суо он тоже бывал старшим наставником, нравоучения которого тот игнорировал. И недовольства там на самом деле не существовало. Ведь Кусанаги сварил для него кофе заранее. Тоцука смотрел на то, как привычно они общаются, не сторонясь общества друг друга, не отдаляясь. Смотрят в глаза, не застревают на середине фразы. Как Суо касается плечом Кусанаги, а он не вздрагивает и не отстраняется, только отпихивает его руку, когда тот пытается стянуть еду с тарелки. — Ничего не изменилось, — с мягкой улыбкой повторил Тоцука слова Кусанаги. «Ничего», наверное, не совсем правда, но главное, главное между ними оставалось прежним.