Не моё солнце

— Так вот, что люди чувствуют, когда говорят «сердце болит», — прошептал вслух аль-Хайтам, застыв перед дверью кавеховой съемной квартиры. Дверь оставалась безмолвной. Аль-Хайтам ощущал себя жалким, беспомощным идиотом — состояние, которое он презирал всей душой. И он вовсе не собирался унижаться, простаивая здесь часами в ожидании. Да, минутная слабость привела его к этой двери, но лишь ради того, чтобы поговорить с Кавехом начистоту — он ненавидел недосказанность, а их внезапный разрыв не имел никакого логического объяснения. Тяжело выдохнув, аль-Хайтам направился к выходу. На дворе давно была ночь. Добравшись до машины, он рухнул на сиденье и только тогда осознал, что все это время дышал через раз, будто воздух стал вязким и тяжелым. Какие-то жалкие два месяца — разве это срок для настоящих чувств? Но для аль-Хайтама, отгородившегося от мира непроницаемой стеной социофобии, эти дни растянулись в целую вечность. Впервые за долгие годы он решился на немыслимое — впустил в свою тщательно оберегаемую зону комфорта другого человека. День за днем он скрупулезно фиксировал каждую деталь их общения, каждое изменение в своей размеренной жизни. И вот парадокс — он, ценивший одиночество превыше всего, вдруг осознал, насколько ярче стала его жизнь рядом с Кавехом. Но именно в этот переломный момент Кавех просто растворился в воздухе — без единого слова, без малейшего намека на причину. Для аль-Хайтама, чей мир строился на незыблемых законах логики, это стало сокрушительным ударом. И уже час его безупречный аналитический ум бессильно метался в попытках найти рациональное объяснение там, где его просто не существовало. И боль была невыносимой. С каждым вдохом она разрасталась внутри, как злокачественная опухоль, вытягивая наружу первобытное желание найти Кавеха, заглянуть в эти бездонные глаза и, возможно, разбить его хорошенькое личико за то, что он уже второй раз разрушает тщательно выстроенный мир аль-Хайтама до основания. Аль-Хайтам никогда не понимал пьющих людей. Для него это было воплощением человеческой слабости — неспособность решать проблемы с холодной головой, предпочитая топить их в стакане. Он твердо верил, что алкоголь — это бессмысленная трата времени и здоровья, который никогда и никому не помог найти настоящий выход. «Нужно просто принять случившееся и двигаться дальше с ясным рассудком», – мысленно повторял он свою любимую мантру, когда стоял в своей кухне и гипнотизировал взглядом верхнюю полку навесного шкафчика, где у него была припрятана бутылка виски — подарок на двадцать пятый день рождения от одной хорошей знакомой. Стрелки часов неумолимо приближались к полуночи. *** Утро встретило аль-Хайтама безжалостной головной болью и тошнотой. Час под ледяным душем едва помог прийти в относительно вменяемое состояние. Типичное похмелье, черт бы его побрал — вполне ожидаемо, но от этого не менее паршиво. И ради чего? Вчера было дерьмово морально, сегодня — физически. Двойной удар, так сказать. Впрочем, рефлексировать над этим не было ни сил, ни желания. Стены собственной квартиры давили, и, не выдержав, аль-Хайтам вызвал такси до кофейни. Работа — вот что ему сейчас нужно, только она и ничего больше. А тот факт, что там мог появиться Кавех — совершенно точно ни при чем. Аль-Хайтам приехал в кофейню к полудню, когда утренний наплыв посетителей уже схлынул. Сайно методично раскладывал одноразовые приборы по пакетам, а Аякс, насвистывая какой-то незамысловатый мотив, колдовал над кофемашиной. При появлении босса оба застыли как вкопанные — неудивительно, учитывая его помятый вид и глубокие тени под глазами. — Доброго дня, — сухо произнес он. — Свари мне американо. С тройной закладкой. Нет, с четверной. Сайно и Аякс обменялись взглядами. — Аль-Хайтам, может, тебе лучше отдохнуть дома? — осторожно предложил Сайно, морщась от стойкого запаха перегара, который не смогла перебить даже мятная жвачка. — Я в порядке, — ровно произнес аль-Хайтам. — Но вы выглядите как труп! — выпалил Аякс. Аль-Хайтам медленно перевел на него тяжелый взгляд, от которого рыжий бариста мгновенно прикусил язык. — Американо. Четверная закладка, — повторил он с нажимом. — Живо. Следующие часы слились в одно мутное пятно. Аль-Хайтам механически выполнял привычные действия, лишь бы занять себя, лишь бы ни о чем не думать. Не вспоминать. Он ощущал на себе взгляды сотрудников, но ему было глубоко наплевать. Главное, что у них хватало мозгов держать язык за зубами. И вовсе он не вздрагивал каждый раз, когда открывалась входная дверь, и совершенно точно не хмурился, когда входил кто угодно, только не Кавех. Телефон безмолвствовал. Прошлой ночью, под действием алкоголя, аль-Хайтам отправил Кавеху целую серию бессвязных сообщений — но тот, очевидно, либо заблокировал его номер, либо намеренно игнорировал. Как он мог?! Кавех всегда был искренним, живым, настоящим. Его чувства казались такими подлинными — как он мог вот так просто все оборвать?! Аль-Хайтам с силой потер воспаленные глаза — как же его выводило из себя собственное жалкое состояние! Он был готов сорваться — может, разбить что-нибудь или накричать, например, на Аякса, — когда дверь кофейни открылась и вошел... — Господин Чжун Ли! — Аякс тут же оттеснил Сайно от кассы, чтобы обслужить своего… любимого клиента. — Простите, сегодня я не смогу составить вам компанию. Босс тут... и какой-то он сегодня никакущий. Похоже, ему разбили сердце. По крайней мере, я так думаю. Аль-Хайтам не слышал этого, но все равно покосился в ту сторону и сделал музыку в наушниках потише. Господин Чжун Ли, как всегда верный своим привычкам, заказал не кофе, а травяной чай. И, что удивительно для столь паршивого дня, направился прямиком к столику аль-Хайтама, хотя свободных мест в заведении было предостаточно. Они обменялись дежурными приветствиями, а потом Чжун Ли сел напротив. Аль-Хайтам глянул на него — на это воплощение собранности и безмятежности — поверх ноутбука и выключил музыку окончательно. — У вас случилось какое-то несчастье? — проницательно спросил Чжун Ли. — Работы много, — на автомате дежурно ответил аль-Хайтам. Тихо зажурчала вода — Чжун Ли разливал горячий чай по двум чашкам, которые аль-Хайтам только сейчас заметил на подносе. Отказываться от угощения он не стал — слишком глубоко уважал этого человека. — Не стоит взваливать на свои плечи непосильную ношу, — негромко произнёс Чжун Ли, говоря вроде бы ни о чём конкретном, но при этом удивительно точно попадая в цель. — Даже самые крепкие люди могут надломиться. Ещё совсем недавно аль-Хайтам и представить не мог, что с ним может случиться подобное. Что делать, когда в груди болит так, что хочется рвать волосы? Ответа в его безупречной голове не находилось. Но, может быть, этот удивительно мудрый владелец чайной знает? — Господин Чжун Ли, — нарушил тишину аль-Хайтам, ощущая на кончиках пальцев прохладное покалывание. — Меня бросили. Впервые в жизни. И я чувствую... растерянность. Это было самое мягкое определение той бури, что бушевала внутри него. — Ох, мой друг, мне искренне жаль, — произнес Чжун Ли, а потом сосредоточился на чае, как бы показывая, что ему нужно время, чтобы обдумать следующую фразу. Аль-Хайтам тоже машинально обхватил ладонями свою кружку. Он мог бы найти сотни советов в интернете, прочитать бесконечные обсуждения на форумах, но ему, человеку, всю жизнь державшемуся в стороне от других, вдруг отчаянно захотелось просто выговориться. И впервые в жизни ему хотелось услышать слова поддержки — те самые, в которых он никогда прежде не нуждался. Он чувствовал себя непривычно уязвимым, потерянным, будто его вырвали с корнем из привычной почвы. Он не замечал даже кофейни вокруг себя — так шумела кровь в ушах. — Знаете, — задумчиво проговорил Чжун Ли, опуская чашку на блюдце с той особой, присущей только ему грацией, от которой каждое движение казалось частью древнего ритуала, — когда человек вашего склада ума говорит о подобном... это действительно заставляет серьёзно задуматься. Аль-Хайтам распрямил плечи и не стал перебивать. — Вы ведь не из тех, кто легко подпускает других к себе, — продолжал Чжун Ли, и в его янтарных глазах мелькнуло понимание. — И уж точно не из тех, кто приходит делиться сердечными переживаниями. Значит, это действительно задело вас глубже, чем кажется на первый взгляд. Внутри что-то болезненно сжалось. Аль-Хайтам ненавидел, когда кто-то пытался лезть к нему в душу — именно поэтому он всегда избегал психотерапии. Сейчас он чувствовал себя беззащитным, словно лягушка под скальпелем. Вокруг них продолжала течь обычная жизнь кофейни: звенели чашки, переговаривались посетители, но неожиданно за этим столиком, здесь и сейчас, аль-Хайтам ощутил себя будто на островке безопасности, защищенным от внешнего мира. — Возможно, — Чжун Ли чуть наклонил голову, — дело не столько в самом расставании… сколько в неспособности понять причины. Эти слова попали прямо в цель — вскрыли грудную клетку и вырвали судорожный вздох. Да, именно так. Если бы они с Кавехом просто разлюбили друг друга, если бы остыла страсть, если бы накопились обиды — аль-Хайтам бы только обрадовался разрыву. Но все было хорошо. И теперь он сидел здесь с дырой в груди, не понимающий, что пошло не так. — У нас с партнером все было хорошо, — несмотря на смятение, тон аль-Хайтама был спокоен.— Ничто не предвещало расставания, потому я и растерян... человек просто исчезает. Без объяснений, без прощаний. Словно его и не было. Это было нелогично, неправильно — аль-Хайтам просто хотел понять причину. И если Кавех все это время лгал и притворялся — что ж, это станет горьким уроком. Значит, аль-Хайтам был прав, держа всех на расстоянии. — Знаете, — Чжун Ли вдруг понизил голос, — я бы хотел рассказать вам собственную историю. Возможно, она покажется вам любопытной. Он сделал глоток чая, прежде чем продолжить: — Тот вечер выдался особенно холодным. Я уже заканчивал работу в чайной, когда услышал, как хлопнула входная дверь. На пороге стоял Аякс — промерзший до костей, с потухшим взглядом и опущенными плечами. Было в нем что-то такое... беззащитное. Как у птицы с подбитым крылом.  У него не было денег даже на чашку простого чая — он просто зашел погреться. Аль-Хайтам удивился. Он прекрасно знал, что семья Аякса владеет фермой и живет в достатке от продажи своей продукции. Но расспрашивать не стал — мало ли почему парень оказался без денег. Может гордость взыграла, а может родители преподали урок. Чжун Ли слегка изменился в лице, погруженный в воспоминания. — Конечно, я не мог его прогнать. Я заварил для него чай, достал домашнее печенье — его специально для меня печёт племянница Ху Тао. В тот вечер между нами родилось что-то особенное... доверие, может быть? Он раскрыл душу, рассказал о своих терзаниях — о конфликтах с отцом, о сложностях в учебе, о том, как гордость и обида заставили его отвергнуть родительскую помощь и покинуть дом, — Чжун Ли в это время словно опечалился и добавил: — Бывает, что жизнь загоняет людей в угол, и тогда их решения, какими бы они ни были, редко оказываются верными. Загнанный в угол…. Именно так, должно быть, и чувствовал себя Кавех. Перед ним стояли две дороги: неожиданное предложение аль-Хайтама с одной стороны, а с другой — его подруга детства, опутанная властью своего деспотичного отца. И он сделал этот непростой выбор. — Вскоре Аякс вернулся, — продолжал Чжун Ли, — но уже при деньгах. Когда я отказался брать плату за тот первый чай, он настоял на ужине в ресторане. Это был удивительный вечер... полный искреннего смеха и душевных разговоров. Потом начались подарки. Я догадывался, что источник этих средств не самый чистый, но не лез с расспросами — я же не отец ему, не наставник. А потом... — Чжун Ли покачал головой, — однажды ночью я застал его за попыткой угнать мою машину. Представляете? — в его голосе звучала не злость, а какая-то щемящая нежность. — Он не знал, чья это машина, конечно. Забегая вперед, чтобы объяснить его поступок — он связался с преступной группировкой. Они предлагали ему подобную... подработку. Тогда он думал, что это единственный, самый быстрый способ выбраться из трясины финансовых проблем. — И что вы сделали? — поинтересовался аль-Хайтам, хотя уже почти знал ответ. — Я вышел к нему, — Чжун Ли позволил себе легкую, почти призрачную улыбку, словно прикасаясь к драгоценному воспоминанию. — Никогда не забуду выражение его лица в тот момент. Ужас, стыд, отчаяние... Он пытался убежать, но я остановил его. Мы проговорили всю ночь. Это было... непросто. Для нас обоих. Его взгляд невольно скользнул в сторону кофейной стойки, где Аякс, томясь от безделья, увлечённо возводил хрупкую конструкцию из соломинок. Заметив внимание Чжун Ли, он игриво послал воздушный поцелуй. — Понимаешь, иногда отношения — это не только о счастливых моментах, — в голосе Чжун Ли звучала та особая мудрость, что приходит лишь с опытом и болью. — Это и о готовности бороться. За другого человека, за себя, за то хрупкое и прекрасное, что расцветает между вами. Мы с Аяксом прошли через многое. Я помог ему выпутаться из той ситуации. Через некоторое время он помирился с родителями, вернулся на учебу, устроился работать к тебе. Все это требовало терпения, доверия и... веры. Веры в то, что некоторые вещи стоят любой борьбы. Звучало как из сраного любовного романчика. Но, черт возьми, в этом что-то было. — Люди часто твердят, что мы с Аяксом слишком разные, а десять лет разницы — целая пропасть, и все это не более чем мимолетное увлечение,  — Чжун Ли снова посмотрел в сторону, но уже в окно. — Но каждый раз, когда я думаю о той ночи, я благодарен, что не отпустил его. Что мы оба не сдались, — закончил он, улыбнулся и снова увлекся чаем. Аль-Хайтам ведь тоже не собирался отпускать Кавеха — тот просто не имел права вот так исчезнуть, украв с собой свои шелковые волосы, изящные пальцы, обжигающие поцелуи, страстные ночи и редкие, но такие важные совместные завтраки. Повисшее молчание совсем не хотелось нарушать. — Благодарю за... поучительную историю, — в конце концов произнес Аль-Хайтам и принялся торопливо убирать ноутбук в сумку. — Мне пора идти. Чжун Ли лишь понимающе кивнул, не пытаясь продолжить разговор. Он знал — такой человек как аль-Хайтам сделает нужные выводы и примет такое решение, какое посчитает лучшим для себя. Выйдя на улицу, аль-Хайтам с почти забытым удовольствием вдохнул прохладный воздух, после чего достал из кармана телефон. Некоторое время он стоял, наблюдая через стеклянную витрину кофейни, как Аякс, стоило боссу выйти за дверь, тут же покинул своё место за стойкой, якобы для того, чтобы убрать посуду в зале, — но очевидно, чтобы оказаться поближе к Чжун Ли. Самочувствие из-за похмелья все еще было паршивым, но острая боль в груди начала отступать. Наконец-то — время для трезвых решений. Аль-Хайтам перевел взгляд на телефон, открыл контакты, нашел имя Тигнари и, помедлив лишь мгновение, позвонил. Возможно, Чжун Ли прав, и некоторые вещи действительно стоят борьбы. *** — Здравствуйте, Босс. Что-то случилось? — в голосе Тигнари была профессиональная озабоченность. — Это не рабочий разговор, Тигнари, — сухо произнес Аль-Хайтам, без предисловий. — Дело касается Кавеха. Мне необходимо с ним встретиться, и я полагаю, ты можешь посодействовать в этом вопросе. Повисла короткая пауза. Потом вздох. — Аль-Хайтам, при всем моем уважении к вам как к начальнику, я не думаю, что вы можете просить меня о таком, — вежливо, но твердо ответил Тигнари. — Я прошу не как начальник. Я прошу как партнер Кавеха. Уверен, он рассказал тебе всё, и думаю, я заслуживаю объяснения. Снова пауза. Аль-Хайтам поднял взгляд на пасмурное небо. Несмотря на отсутствие осадков, город тонул в туманной дымке. — Слушайте... — Тигнари замялся. — Да, он мне всё рассказал. И он мой лучший друг, так что... сами понимаете, на чьей я стороне. — Понимаю. Что именно он тебе рассказал? — Я не уверен, что вправе... — начал Тигнари, но замолчал. Он явно испытывал моральную дилемму, имея полное право хранить молчание как непричастная сторона. — Хорошо, — наконец уступил он, и Аль-Хайтам отметил, что даже Тигнари, видимо, осознает абсурдность этого фиктивного брака. — Но можете пообещать, что этот разговор никак не отразится на работе? Что бы я ни сказал? — Нет причин для беспокойства. Ты хороший работник, у меня нет оснований для каких-либо санкций, — Аль-Хайтам прикрыл глаза. Особо сильный порыв ветра приятно охладил голову. — Эм, в общем, Кавех сказал, вы сделали ему предложение о браке, — судя по голосу, Тигнари было некомфортно об этом говорить. — Мы поразмышляли и пришли к выводу, что оно выглядит слишком удобным решением. Слишком... расчётливым, — аль-Хайтам на этих словах слегка нахмурился. — В условиях прописано, что Кавех должен жениться на женщине, чтобы получить бюро в управление. И тут появляетесь вы с вашими юридическими решениями. Кавех боится, что это очередная манипуляция, в результате которой он потеряет право на наследство. — Я не очень понимаю, ты можешь выражаться яснее? — пробормотал аль-Хайтам. — Вы вместе всего два месяца. Обычно предложение не делают после такого маленького срока. И... — Тигнари глубоко вздохнул, словно скидывая с себя какую-то ношу и приняв решение: — Ладно, я скажу это. На самом деле меня самого напрягает вся эта история с фиктивным браком. Кавех будто с ума сходит и во всем видит подвох. Дошел до того, что придумал целую теорию заговора — якобы его двоюродный дядя, который сейчас управляет бюро, подкупил вас. По его версии, вы должны были разыграть отношения, найти лазейку в законе и сделать предложение. И всё это только для того, чтобы Кавех не женился на Нилу и нарушил условия завещания. Аль-Хайтам беззвучно усмехнулся. Прекрасно. Он искренне хотел помочь, а люди снова искали в его кристально-чистых намерениях двойное дно. — Сам додумался или кто-то ему помог? — устало спросил он, и Тигнари в наушниках издал какой-то неопределенный звук. — Неважно, — голос аль-Хайтама остался ровным, но пальцы крепче сжали телефон.— Так вот, Тигнари, у меня нет никаких тайных намерений. Кавех... он особенный. Таких, как он, я еще не встречал. И впервые в жизни я трачу своё драгоценное время, копаюсь в законах и ищу юристов — не ради себя, а чтобы защитить другого человека. Кто бы мог подумать, что первым, кому аль-Хайтам признается в своих чувствах к Кавеху, станет новый администратор из его кофейни? А тот молчал, но его дыхание в трубке изменилось. — Не буду скрывать — есть и эгоистичные мотивы. Я не хочу отпускать его от себя ни на день, не то что на год, к какой-то фиктивной жене, — произнести это оказалось неожиданно легко. Как и следующую просьбу: — Тигнари, дай мне возможность поговорить с ним. — Я не знаю... — Тигнари запнулся, —  Вы действительно просто заботитесь о нём? Аль-Хайтам сказал достаточно, и мог бы вполне проигнорировать вопрос, и в любой другой ситуации так бы и поступил — с какой стати оправдываться перед Тигнари? Но сейчас ему самому было жизненно важно проговорить это вслух: — Я никогда прежде не испытывал подобного беспокойства за кого-либо, — несмотря на эмоциональную тему, его голос звучал ровно. — Мне все равно, получит Кавех свое наследство или нет. Но видеть его страдания... — аль-Хайтам не закончил фразу, поморщился и продолжил: — Я пришел к осознанному решению. Мне необходимо быть рядом. Это не результат чьего-либо влияния или убеждения. Это мой собственный выбор, основанный на... — он снова замолчал, невероятно четко сейчас ощущая, как сложно облечь чувства в точные формулировки. — Я просто хочу находиться рядом с ним. Только это имеет значение. На другом конце провода повисла тишина. Наконец Тигнари сдался — вздохнул и пробормотал: — Он вчера попросился пожить у меня. Говорит, вы знаете его адрес и теперь караулите у подъезда, поэтому он собирается прятаться. — Я простоял у его двери от силы минут десять, — аль-Хайтам невольно улыбнулся, позабавленный этой кавеховской драматичностью. — О боги, — Тигнари, кажется, хлопнул себя по лбу, а потом вдруг сказал доверительно: — Сейчас он на работе, обещал вернуться около восьми. Думаю, вы можете приехать сегодня, — и продиктовал адрес. *** Первое, что бросилось в глаза аль-Хайтаму, когда он зашел в двухкомнатную квартиру Тигнари — обилие комнатных растений. Уже в тесной прихожей вдоль стен тянулись лианы плюща, а на полке над вешалкой свисали пышные стебли сциндапсуса. Второе — необычно взволнованный Тигнари, который нервно теребил рукав рубашки и старательно избегал прямого взгляда. — В общем, я сам не ожидал такого наплыва гостей сегодня... и не успел предложить вам прийти в другой день, — пробормотал он. — Гостей? — не понял аль-Хайтам. Он только что наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках, и потому взглянул на юношу исподлобья. И тут его взгляд упал на придверный коврик, заставленный разномастной обувью — явно больше, чем на двоих или троих человек. — Да, Сайно здесь, — говоря это, Тигнари потупил взгляд. — Он... решил устроить мне сюрприз, понимаете. — Сайно? — аль-Хайтам машинально взглянул на циферблат наручных часов. — Разве его смена не заканчивается только через два часа? Хотя аль-Хайтам в целом лояльно относился к тому, что администраторы иногда доверяли закрытие кофейни рядовым сотрудникам, он предпочитал быть в курсе таких перестановок через общий чат — на случай непредвиденных ситуаций важно знать, с кого спрашивать. — Он договорился с Лайлой, к тому же она не против забрать себе весь вечерний чай, — будущий медик пожал плечами.  — Ладно, — отозвался аль-Хайтам, которому, по правде говоря, сейчас было не до этого — он пришел с совершенно другой целью. — Кавех здесь? Из глубины квартиры доносились приглушенные голоса, но разобрать их обладателей было сложно. Неужели Кавех настолько сблизился с Сайно за то время, что тот ухаживает за Тигнари? Странно, что Кавех ни разу об этом не упоминал. — Да, он пришел примерно полчаса назад. Сейчас он в душе, — пояснил Тигнари. Воображение аль-Хайтама, обычно весьма скупое на образы, вдруг разразилось яркими картинами: изящный изгиб шеи, влажная кожа на лопатках, томный взгляд через плечо, восхитительная теснота и дрожь молочных бедер под пальцами... — Эм, — Тигнари вдруг снова замялся и поморщился. — Я хотел сказать, что здесь не только Сайно. Еще и Нилу. Она пришла с Кавехом, они собирались выпить и обсудить… скорую свадьбу. Аль-Хайтам ощутил как разбужденная за последние дни тревога снова заколыхалась внутри. Он не хотел контактировать ни с кем, кроме Кавеха, тем более с Нилу. Её присутствие определённо будет мешать, в этом он не сомневался. Впрочем, возможно, в этом была и своя польза — аль-Хайтам сможет немедленно пресечь любые попытки Нилу переманить Кавеха на свою сторону. — Отлично. Буду безумно рад поучаствовать в их разговоре, — проронил он с едва уловимой иронией и решительно направился туда, где предположительно находилась кухня. Сайно при виде аль-Хайтама забавно распахнул глаза и захлопал ресницами — впрочем, это была единственная его реакция. А вот Нилу вскочила со стула, прижав ладонь к губам. Аль-Хайтам окинул взглядом стол: вино, закуски, из духовки тянуло ароматом запекающегося мяса. Желудок предательски заурчал — из-за похмелья за весь день удалось проглотить лишь пару чашек кофе да какую-то булку на заправке. — Это какая-то вечеринка, о которой меня не предупредили? Не реши я сделать сюрприз Тигнари, вы бы веселились без меня? — ровным тоном поинтересовался Сайно, вернув лицу привычное безразличие. — Не знал, что ты тусуешься с нашим боссом, — а вот в этой фразе прозвучала плохо скрываемая ревность. Тигнари позади аль-Хайтама хлопнул себя по лбу и вздохнул: — Он здесь из-за Кавеха. — Тигнари… — это уже Нилу выразила свой шок дрогнувшим голосом. — Почему… ты привел его? — Аль-Хайтам — мой босс, и я уважаю его так же, как и вас с Кавехом. И вообще, назовите меня плохим другом, но я считаю, что в своем плане с фиктивным браком вы просто вышли за все мыслимые границы..., — честно выразил свою точку зрения Тигнари — так вот почему он все же рассказал про местонахождение Кавеха. Тигнари был настолько же преданным другом, насколько и честным человеком. — Ты знаешь почему мы это делаем, — Нилу не повышала голос, мямлила смотря себе под ноги. — Я давно не видел Кавеха таким счастливым, каким он был в последние месяцы, — Тигнари шагнул ближе к ней. — И я боюсь, что больше никогда не увижу. Аль-Хайтам был приятно удивлен: за него вступался Тигнари, хотя они были знакомы совсем недолго, и то лишь по работе. А слова о Кавехе и вовсе отозвались приятной дрожью по телу — значит, он все же не ошибся, думая, что причин для этого разрыва просто не было. Нилу же прикусила губу и забегала глазами, не зная, что ответить.  — А можно подробнее про фиктивный брак? — вдруг попросил Сайно, да таким тоном, будто сейчас же собирался достать наручники и всех здесь арестовать. Да и поза его была максимально закрытой и суровой. — Ох… — Тигнари стиснул зубы, поняв, что проговорился. Нилу тоже побледнела, и аль-Хайтам задался вопросом — они боятся именно Сайно или же просто того, что кто-то еще узнал секрет? Впрочем, думать об этом долго было некогда — позади послышался хлопок двери, потом топот босых ног, и вот, с шумным вопросом: — Вы что пить без меня начали? — в кухню на полном ходу влетел разгорячённый Кавех, да так и застыл столбом на пороге, неуклюже покачнувшись. Его лицо было почти очаровательным в своем изумлении, быстро сменившемся острым сожалением и затаенной болью — впрочем, он все равно был очарователен: с небрежно собранными в пучок волосами, босиком, в домашних штанах и... зеленой футболке аль-Хайтама. Так вот куда она пропала. — Прости меня, Кавех, — Тигнари мягко коснулся плеча друга, когда тот, судорожно втянув носом воздух, одарил его возмущенным взглядом. — Но я правда не мог не сказать аль-Хайтаму, где ты. Понимаешь, каждый заслуживает возможности объясниться. Если обвинения Нилу окажутся правдой — клянусь, я первый встану на твою защиту. Но если это — недоразумение... — он вздохнул, почесав за ухом, — то получается, вы несправедливо очерняете достойного человека. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, — Тигнари слегка нахмурился, скрестив руки на груди, — но и молчать, видя возможную несправедливость, тоже не могу. Такой уж я есть, прости мою прямолинейность. Кавех невольно повторил позу собеседника, прикусив губу в попытке сдержать нахлынувшие эмоции и предательски подступающие слезы. Когда аль-Хайтам шагнул к нему, Кавех инстинктивно отпрянул. — Значит, твой дядя якобы подкупил меня, чтобы я разыграл влюблённость и разрушил твой брак с Нилу? — в голосе аль-Хайтама сквозил неприкрытый сарказм. — И тем самым лишил тебя права унаследовать бюро твоей матери? — Ты... — Кавех глубоко вздохнул. — Ты предложил мне брак после двух месяцев отношений. Это слишком быстро, аль-Хайтам. За такой короткий срок не возникает настолько сильных чувств, чтобы жениться. Да, я влюблен в тебя, но я не настолько наивен. — А мне кажется, что как раз наивен, — холодно ответил аль-Хайтам. Ему вдруг расхотелось убеждать Кавеха в искренности своих чувств. Всё было очевидно, а унижаться, умоляя поверить — нет, это не в его характере. — Чего? — Кавех нахмурился. И хотя это был разговор для двоих, аль-Хайтам все равно взглянул Кавеху в глаза и заговорил: — Твои родители были высокомерными людьми, которые своим воспитанием сделали тебя неуверенным человеком с постоянным чувством вины. Их идеалистические взгляды и неприятие твоей ориентации сформировали в тебе комплексы. И теперь ты готов на всё, лишь бы угодить тем, кто уже давно мертв.  — Аль-Хайтам, ты говоришь о моих родителях, и какими бы они ни были, я их люблю. Остановись, пока не поздно, — потрясенно пробормотал Кавех, качая головой. — Ты просто не хочешь замечать всю абсурдность ситуации, — аль-Хайтам проигнорировал его. — Я не прошу тебя отказываться от семьи. Я предлагаю решение, которое позволит сохранить и наследство, и твою свободу выбора. Но ты настолько не доверяешь мне, что видишь корысть там, где её нет. У меня достаточно денег, Кавех, а два месяца для меня — достаточный срок для принятия решения. И брак — логичное развитие хороших отношений, разве нет? Впрочем, если ты не способен увидеть простую истину, я больше не стану пытаться достучаться до тебя, — четко произнес аль-Хайтам и развернулся, чтобы уйти. Возможно, он где-то и допустил ошибку, но всегда оставался честным. А Кавех... Кавех, как слепец, ничего не желал видеть и сам принял решение уйти. Может, не стоит его удерживать? Если уже сейчас они не способны понять друг друга, говоря на разных языках, то дальше будет только хуже. Стоит ли тратить силы на эту борьбу? Досада раскаленным железом жгла грудь — хотелось с рыком впечатать кулак в стену, чтобы вытряхнуть это тупое чувство. Он почти дошел до двери, когда услышал голос Сайно: — Кажется, что-то подгорает. — Ох, лазанья! — это был Тигнари. Там началась какая-то наигранно непринужденная возня и демонстративное создание видимости бытовой суеты. А потом — торопливые шаги позади, и внезапно руку стиснули дрожащие пальцы. — Не уходи, — прошептал Кавех, захлебываясь дыханием. — Просто… не уходи. Не уходи. Аль-Хайтам замер, чувствуя, как в спину утыкается горячий лоб, как дрожит прижавшееся к нему тело — его практически передернуло от исходящей от Кавеха горечи. — Я запутался... Мне так страшно, просто до ужаса страшно. Я в панике, что все просираю, что делаю неправильный выбор, — слова вырывались хаотично, как вода из прорванной трубы. — Говорят «доверяй интуиции», но какая к черту интуиция, когда речь о браке?! Это никогда не было правильным, никогда! — начал срываться на крик Кавех. — Это проклятое завещание душит меня! Женюсь на Нилу — солгу всем, включая себя. Выйду за тебя — формально выполню условия, но это же, блять, не то, чего хотели родители! Я разрываюсь между желаниями сохранить бизнес и быть с тобой, и это просто невыносимо! Я никогда не буду счастлив! Родители хотели для меня другого, но и я хотел не того, что они планировали! За что они загнали меня в эту ловушку?! Что мне делать?! ЧТО?! Аль-Хайтам медленно развернулся. Кавех дрожал, боги, как он дрожал, как в лихорадке, и продолжал цепляться за руки, за одежду, будто боялся, что стоит отпустить — и всё рухнет окончательно.  Не говоря ни слова — а он откуда-то глубоко в душе знал, что словами сейчас не помочь — аль-Хайтам притянул его ближе, медленно скользнул ладонью по напряженной спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются окаменевшие мышцы. Кавех вздрогнул всем телом, словно от электрического разряда, и, тяжело и прерывисто дыша, уткнулся горячим лбом в чужое плечо. Рука аль-Хайтама нежно пригладила его растрепавшиеся волосы, ненавязчиво перетекая движением в легкий, успокаивающий массаж затылка, а потом спустилась к шее, бережно поглаживая, будто пытаясь исцелить то самое место, где была эта проклятая удавка, что душила его бесконечно долгие годы. Кавех постепенно обмякал, его рваное дыхание медленно выравнивалось. Аль-Хайтам осмелел — вторая рука скользнула по пояснице, притягивая ещё ближе, почти вплавляя в себя, желая защитить от всего мира. Это Кавех научил его этой трепетной нежности, показал истинную цену прикосновениям, заставил отчаянно скучать по объятиям, сначала подарил всего себя — а потом безжалостно отнял. Они стояли так, наверное, целую вечность. Казалось, что Кавех уснул — если бы не то сжимающиеся, то разжимающиеся пальцы на спине аль-Хайтама. Тот прижался губами к горячему виску, глубоко вдыхая такой родной, знакомый запах — он так успел привыкнуть за эти два месяца, кто бы знал! — Нам нужно поговорить, — нарушил хрупкую тишину аль-Хайтам, потому что все же вечность они не могли так стоять. — Без лишних эмоций. Спокойно найти решение. Но не посреди прихожей. Кавех отстранился, пряча лицо, торопливо вытер его ладонью. Затем взял руку аль-Хайтама и потянул его в сторону одной из комнат — вероятно, той, что выделил ему Тигнари для ночевки. Едва переступив порог, Кавех развернулся — в темноте аль-Хайтам не мог разглядеть его лица, но почувствовал, как его резко прижали к двери, захлопывая её. В следующий миг жадные губы накрыли его рот. Все заготовленные слова, все разумные доводы мгновенно испарились. Аль-Хайтам ответил с не меньшей страстью, углубляя поцелуй, зарываясь пальцами в мягкие волосы, оттягивая их, прикусывая эти дерзкие губы, борясь с настойчивым языком — лишь чтобы затянуть его глубже в свой рот. Возбуждение вспыхнуло мгновенно — после нескольких дней разлуки аль-Хайтам боялся кончить постыдно быстро от одного лишь прикосновения. Кавех вплёл пальцы в его волосы, оттянул голову, припал губами к уху, исследуя каждый изгиб языком, спустился к шее, лаская яремную вену, толкнулся языком в чувствительное место между шеей и плечом. Аль-Хайтам не сдержал стона сквозь стиснутые зубы, нетерпеливо подался бёдрами вперёд, сжимая пальцами жилистые бока. Со стороны кухни донёсся звон — они были не одни, это была квартира Тигнари, его подчинённого — но какая разница, когда Кавех уже опустился на колени, совсем как в их далекий первый раз. Его искусные пальцы, привыкшие создавать шедевры, ловко справились с ширинкой. Аль-Хайтам подумал, что эти пальцы на его члене сейчас — настоящее произведение искусства, жаль только, что в темноте не разглядеть. Но ощущения были ошеломляющими — Кавех провёл рукой, примериваясь, затем лизнул. Аль-Хайтам только успел подумать про душ, но Кавех уже нетерпеливо взял в рот, посылая по телу аль-Хайтама электрический разряд, затем выпустил, дразня, и снова вобрал глубже, издавая гортанный стон, словно ему самому это доставляло невероятное удовольствие. Аль-Хайтам не видел, как Кавех сжимал себя через штаны — он тоже изнывал от желания. От умелых движений его языка было так хорошо — аль-Хайтам запрокинул голову, зажмуриваясь до красных пятен перед глазами, пока Кавех заглатывал именно так, как нужно, идеально — то до основания, то лаская только головку, когда заканчивался воздух. В его горле было горячо и влажно, и хотелось сделать всё ещё более грязным — кончить, схватив за волосы и насадив на себя до конца... — Каве, подожди, — аль-Хайтам стряхнул с себя морок, сдерживаясь из последних сил, отступая от накатывающего оргазма. — Хочу взять тебя, — он будто разучился связно говорить, или виной тому была хрипотца, прорезающая горло. Кавех в последний раз провел языком от основания до головки, а потом встал — неуклюже и резко, потянул за собой... — Осторожно, тут кровать, — объяснил он сбивчиво. — Я тоже хочу тебя внутри, знаешь, сейчас в ванной я делал это, представлял... Слова потонули в общем вздохе — Кавех упал на спину, не разрывая объятий, и аль-Хайтам придавил его, член тоже весьма ощутимо и резко оказался зажат между телами — и больно, и приятно. — Трахал себя пальцами в ванной Тигнари? — выдохнул аль-Хайтам в губы Кавеха, слегка бездумно оглаживая невидимые в темноте контуры его лица. — Ох, ну... и что такого? — Кавех отвернул лицо и зазвучал слегка оскорбленно. — Я скучал по тебе. — Я тоже скучал, — искренне признался аль-Хайтам и поцеловал его в щеку. Потом Кавех все же включил свет — небольшую лампу-ночник на тумбочке — и выставил себя напоказ в желтовато-тусклом свете, выгибая спину, разъезжаясь коленями по матрасу. Подсказал, что в тумбочке есть смазка — с запахом ванили. Смазка холодным предвкушением легла на пальцы аль-Хайтама, чтобы потом помочь им скользнуть в мягкое отверстие, еще слишком узкое, но уже податливое от недавних ласк в ванной. Аль-Хайтам выцеловывал созвездия на любимой бледной спине, на острых крыльях-лопатках, щекотал бусинки-соски — одновременно разминая и подготавливая тугую дырочку для себя. Кавех хорошо умел расслабляться в такие моменты, лишь сжимался иногда судорожно, когда добавлялся палец, а потом стонал задушенно в подушку и клялся в том, что если не получит больше — убьет. А аль-Хайтам чувствовал, что умрет, если сейчас же не войдет в это желанное тело. Все движения были отточены и естественны — положить ладонь на поясницу над копчиком, усиливая прогиб, властно провести выше, прижимая к простыням, нетерпеливо подтянуть за бедра, отвести ягодицу и дразняще провести головкой члена по расслабленным, готовым впустить внутрь, мышцам.  Первое проникновение — осторожное и плавное — всегда самое сложное из-за шквала ощущений. Дюйм за дюймом аль-Хайтам входил глубже, придерживая за бледные ягодицы, на которых уже проступали розоватые следы от слишком сильной хватки. На коже Кавеха легко оставались отметины — она мгновенно выдавала его смущение, заливаясь краснотой от щек до ушей, и так же охотно хранила следы пальцев аль-Хайтама на плечах, пояснице, ягодицах, и следы поцелуев на шее, внутренней стороне бедер — везде, где он того желал. — Глубже, — попросил Кавех, как делал всегда, когда аль-Хайтам замирал перед полным погружением. Небрежно вытерев пот со лба, аль-Хайтам крепко схватился за любимые округлости и резко вошел до конца. Кавех вскрикнул, зашипел что-то матерное, и снова выругался, когда аль-Хайтам повторил толчок, и еще, и еще, стимулируя себя, практически доводя до пика. Ему хватило бы этих толчков, чтобы кончить, но он останавливался на самом краю, потому что Кавех под ним дрожал, елозил коленями, тянул руку и касался кончиками пальцев бедра, неуверенно притормаживая, требуя остановиться, но не останавливая. Поцеловав четвертый позвонок, аль-Хайтам обхватил Кавеха под грудь и перекатился на бок, не разъединяясь. Кавех ласковый и тактильный — он тянулся к поцелуям, вздрагивая от елозящего внутри члена, гладил плечи, руки, пальцы, бедра; он дрожал, когда аль-Хайтам дрочил его собственный член, выцеловывая на челюсти мокрые узоры. — Да... да, вот так, — направлял Кавех движения бедер. В этой позе член аль-Хайтама был сжат особенно сильно, стимуляция была почти невыносима, но он знал — Кавеху тоже осталось недолго. Его член в руке аль-Хайтама — твердый, напряженный, слегка влажный от естественной смазки. Не сбавляя ласк, аль-Хайтам прикусил плечо перед собой, а внизу все пульсировало, с каждым мягким толчком об упругие ягодицы приближая их обоих к разрядке. Чтобы кончить, нужно было сильнее — и аль-Хайтам дернул ногу Кавеха вверх, раскрывая для себя больше доступа, загнал член пару раз сильно и нестерпимо — и тут Кавех выгнулся как-то особенно остро, завел руку за спину и тронул там, где соединялись их тела, слегка надавив на растянувшиеся края. Теперь аль-Хайтам вбивался не щадя, с ужасно неприличным и кажущимся особо громким шумом шлепая своими бедрами о кавеховы ягодицы. И Кавех кончил, тоже громко, испуская из горла протяжный стон, а с члена — неопрятные капли спермы. Аль-Хайтам замер следом, тяжело дыша в загривок — все его тело уменьшилось до одного только этого момента: маленького, но неописуемого разряда удовольствия во всем теле. *** Кавех вытянул руку вверх, разглядывая ее на фоне белого потолка — вертел ладонь так и эдак, словно впервые открывая для себя узор линий и изгибов. — Знаешь, — нарушил он затянувшееся молчание, — я наконец понял, что ответ всегда был прямо передо мной. Я так отчаянно цеплялся за мамино архитектурное бюро, думая, что только так смогу сохранить память о ней. Но разве можно почтить её наследие через ложь и фиктивный брак? Она посвятила работе всю свою жизнь, вкладывала в нее душу. И ее творения живут в каждом построенном здании, её имя уже навсегда останется в истории архитектуры. Разве этого не достаточно для памяти о ней? Он опустил руку и сел, стиснув пальцы. Позвоночник натянул бледную кожу, волосы занавесили лицо — но в этой сгорбленной позе не было отчаяния. — Мои родители всегда стремились к идеалам, и я перенял это от них. Но тут я вдруг понял… почему я решил, что их видение идеального должно определять мою жизнь? У меня есть право на собственный путь, на искренние отношения с человеком, которого я действительно выбрал, — он повернул голову, и его глаза засияли теплом. — С тобой. Да, я поверил словам Нилу о том, что ты действуешь по указке дяди. Но это не меняет того факта, что мои чувства к тебе всегда были настоящими, — он замялся и покачал головой. — Прости, что потрепал тебе нервы. А потом хлопнул аль-Хайтама по бедру и хмыкнул: — Но жениться нам, конечно — рановато еще. — Как скажешь, — не стал спорить аль-Хайтам. Он чувствовал себя умиротворенным и счастливым. А Кавех почесал шею и продолжил: — Пока мы были… так сказать, в разлуке, я многое переосмыслил. Все эти годы я мучился из-за условий завещания, а решение оказалось таким очевидным — просто отпустить и освободиться от навязанных обязательств. А Нилу... мы обязательно найдем с ней другое решение ее проблемы. И она на самом деле не со зла это все наговорила про тебя — она просто переживала за меня. Правда, не держи зла на нее... — Да мне как-то все равно. — М-м, ладно. — Ты молодец, Кавех, — Аль-Хайтам позволил себе едва заметную улыбку. — Ты наконец начал мыслить рационально, отбросив эмоциональные привязки к чужим ожиданиям. Это правильное решение. Кавех опустил взгляд и прошептал: — Да, наверное... Просто я столько лет с этим жил. Столько лет прошло, а я всё ещё слышу мамин голос, вижу её улыбку, когда она с таким воодушевлением рассказывала о своих проектах... до того, как случилась та проклятая авария. Когда мы еще были настоящей семьей, — он шумно сглотнул и отрывисто втянул воздух. — Знаешь, она всегда говорила, что архитектура — это искусство создавать мечты из камня. И это так страшно — взять и разрушить её мечту.  Аль-Хайтам тоже сел, настойчиво пытаясь поймать взгляд Кавеха, но тот лишь сильнее прикусил губу и демонстративно отвернулся. Проклятье, эмоциональная поддержка всегда была слабой стороной аль-Хайтама. Впрочем, он мог хотя бы высказать свои мысли начистоту — и в этом не будет ошибки или фальши. — Это бюро — уже давно не ее мечта, Кавех. Подумай сам — сколько лет оно находится под управлением твоего дяди? Все эти годы оно работает на его репутацию и его амбиции, а не хранит память о твоей матери, как бы ни выглядели официальные документы, — произнеся эту прагматичную истину, аль-Хайтам всё же взял Кавеха за руку. — Я рядом с тобой, Кавех. И если хочешь, мы можем вместе посетить здания, которые спроектировала твоя мама. Как ты верно заметил — она уже создала себе имя в профессии, и мы можем своими глазами увидеть её настоящее наследие. Наконец Кавех обернулся, несколько раз удивленно моргнул, а затем грустно улыбнулся: — Да..., думаю, ты прав. Насчет бюро, — тихо согласился он. — Спасибо. Правда. Знаешь, для человека, который утверждает, что не разбирается в чувствах, ты на удивление хорошо понимаешь, что нужно сказать. — Я просто следую логике, — аль-Хайтам почувствовал неловкость, но руку Кавеха не отпустил. — И факты однозначно указывают на то, что вместе мы справимся со всем гораздо лучше, чем поодиночке. — Аль-Хайтам, ты оказывается такой безнадежный романтик, кто бы мог подумать! М, наверное, нам пора возвращаться... как думаешь, много ребята успели услышать? — Полагаю, они слышали абсолютно всё. — Ох! *** — И чем закончился ваш разговор? Можно ли сказать, что вы достигли полного взаимо... соединения? — с ехидством поинтересовался Сайно, когда аль-Хайтам и Кавех появились на кухне. Все демонстративно проигнорировали эту шуточку, чтобы не добавлять ситуации еще больше неловкости. Затем Нилу встала и повернулась к аль-Хайтаму: — Я должна извиниться перед вами. Я наговорила много лишнего, обвиняла вас, хотя вы ни в чём не виноваты. Простите меня, пожалуйста. Я искренне желаю Кавеху счастья, и, надеюсь, что вы хорошо позаботитесь о нем. В ответ аль-Хайтам лишь кивнул. Когда все расположились за столом, Кавех, пригубив бокал вина для храбрости, рассказал о своем решении. Заодно он искренне попросил прощения у Нилу и заверил ее, что их дружба останется нерушимой — он всегда будет рядом и готов поддержать, даже вызвался помочь в поисках другого фиктивного супруга. Нилу с улыбкой успокоила его, сообщив, что уже обсудила ситуацию с Сайно, и тот вызвался прийти на помощь. — Сайно? — растерялся Кавех. — Могу сказать, что вам невероятно повезло, что я здесь, и что я услышал историю Нилу, — безэмоционально произнёс Сайно. — Я давно веду расследование касательно её отца, Азара. И поверьте, его «послужной список» впечатляет. — Расследование? — уточнил аль-Хайтам. — Ты же просто администратор кофейни. — Это лишь прикрытие. На самом деле я занимаюсь частными расследованиями в составе специального подразделения. Звучало невероятно, но это многое объясняло. Аль-Хайтам никогда не мог понять, чем Сайно занимается помимо работы в кофейне — учится или где-то ещё работает. Намеренно не копал глубже — ему было не слишком интересно, но такого поворота все же не ожидал. — Мой отец — влиятельный человек, — тихо произнесла Нилу. — Его нельзя просто так... обвинить. — Поверь, можно прижать любого человека, главное — найти правильный подход. Против власти и влияния тоже есть оружие: СМИ, общественное мнение, факты, фотографии, доказательства, шантаж. — Ты предлагаешь шантажировать отца Нилу? — тихо фыркнул Тигнари. — Прости, Нари, но я не обсуждаю свои методы. Выбор простой — либо его, скажем так, неординарная деятельность становится достоянием общественности, либо он оставляет дочь в покое. Но, Нилу, вполне вероятно, что после этого ваши трогательные семейные ритуалы с поцелуями на ночь прекратятся, и скорее всего тебя лишат наследства, но... — Мне плевать на его деньги! — решительно заявила Нилу. — Я с детства мечтала о сцене, о театре... Буду танцевать, выступать, объезжу всю страну с гастролями — вот чего я действительно хочу! И если… отец сам выставит меня за дверь — ради бога! Я только спасибо скажу и пойду своей дорогой! Всё оказалось удивительно просто — достаточно было зайти в нужную кофейню, встретить правильных людей, объединиться — и решение нашлось само собой. Кавех разлил вино по бокалам. Сайно вызвался произнести тост, и следующие пять минут все слушали его шутки вперемешку с заигрываниями в адрес Тигнари, который от смущения так сильно ерзал, что едва не протёр дыру в стуле. Затем эстафету подхватила Нилу, разразившись вдохновенной речью о дружбе и надежде. Аль-Хайтам, налегая на лазанью, оглядывал собравшуюся компанию и удивлялся — как он вообще оказался здесь? Но чувствуя на бедре тёплую руку Кавеха, видя его всё ещё немного виноватые, но влюблённые улыбки, он ощущал себя самым спокойным и счастливым человеком в мире.