Не моё солнце

Телефон издал сигнал уже в третий раз за последний час. Аль-Хайтам наконец оторвался от книги и лениво провел пальцем по экрану. [Непрочитанные сообщения(3)] Тигнари [15.10.22 14:30] «Прикрепляю список необходимой хозки на следующую неделю.» Ёимия [15.10.22 15:12] «Доброе утро, аль-Хайтам! Подскажите, пожалуйста, сможете посчитать отпускные к следующей зарплате? Выхожу на работу на следующей неделе, все по графику» Аякс [15.10.22 15:30] «Шеф! Срочно нужна замена! Вопрос жизни и смерти!» Аль-Хайтам открыл только чат с Аяксом — остальным ответит позже. Аль-Хайтам [15.10.22 15:33] «Что случилось? У тебя смена до закрытия.» Аякс [15.10.22 15:35] «У меня через два часа пробный экзамен по международной дипломатии! Совсем забыл, профессор перенес дату. Мне нужно срочно в университет! Если я провалю, отец убьет меня! УМОЛЯЮ, ПОДМЕНИТЕ!» Не провалит он, как же. Это все еще тот самый Аякс, который вчера спрашивал, является ли кетчуп ягодным смузи, потому что томаты технически ягоды. И который на прошлой неделе пытался открыть пакет молока степлером. Этот Аякс собирается сдавать экзамен по дипломатии? — Одни проблемы от него, — пробормотал аль-Хайтам себе под нос. День был таким спокойным: любимая книга, бутылка пива, никаких забот... И вот теперь придётся тащиться на работу, потому что этот оболтус опять что-то напутал. Хотя, пожалуй, стоит пойти хотя бы ради того, чтобы наконец спросить, как Аякс вообще дожил до этого курса. По словам господина Чжун Ли, этот юноша втайне от родителей ходил на рукопашные бои и фехтование — сам оплачивал занятия, потому и работал. Говорил с горящими глазами, что сила и хороший бой — вот что главное, а все эти переговоры с иностранцами — пустая трата времени. Аль-Хайтам отправил Аяксу сообщение, что скоро будет, и со вздохом поднялся с дивана. Выпил — придётся вызывать такси. В целом, конечно, количество выпитого им алкоголя было незначительным — всего полбутылки пива. Как однажды заметил один знакомый полицейский по имени Кэйя: «От полбутылки пива может опьянеть разве что младенец». Тем не менее, аль-Хайтам предпочитал руководствоваться здравым смыслом.  По пути в спальню он споткнулся о разбросанные тапочки Кавеха — яркие, как и большая часть его гардероба. — Сколько раз говорил ставить тапки в прихожей, — проворчал аль-Хайтам, но в его голосе не было настоящего раздражения. В спальне его встретил творческий беспорядок. Футболка Кавеха была небрежно брошена на спинку стула, а на прикроватной тумбочке стояла пустая чашка из-под утреннего кофе — явно пил второпях, собираясь куда-то. В ванной комнате теперь красовался целый набор средств для укладки волос и ухода за нежной кожей. Кавех словно методично метил территорию, оставляя частички себя по всей квартире. Два месяца совместных ночевок, и идеально организованное и лаконичное пространство аль-Хайтама превратилось в... это. Удивительно, но аль-Хайтам обнаружил, что совсем не возражает. Даже эти нелепые магнитики в форме перцев чили, которые теперь украшали его холодильник, каким-то образом совсем не мозолили глаза. Натягивая водолазку на выход, он заметил на воротнике длинный светлый волос — о да, это Кавех сыпал своими волосами повсюду. Аль-Хайтам даже удивлялся, как при такой щедрой потере волос шевелюра Кавеха умудрялась оставаться такой же густой изо дня в день. «Нужно будет купить ему что-то для здоровья волос, или оплатить визит к трихологу,» — отметил он про себя, направляясь к выходу. Он также подумал о необходимости приобрести дополнительный халат и второй органайзер для ванной — существующего уже не хватало для всех принадлежностей Кавеха. И хотя они избегали разговоров о предстоящей свадьбе, Кавех все же однажды обмолвился, что не стоит делать никаких покупок для «них». Ведь после женитьбы ему предстоит как минимум год прожить с супругой, чтобы подтвердить подлинность семейных отношений во время проверок, так что ночевать у аль-Хайтама он уже, скорее всего, не сможет. Аль-Хайтам не ревновал —  потому что всегда трезво смотрел на вещи. Этот брак был лишь сухой строчкой в документах, необходимым условием для получения наследства, не более. О романтических чувствах не могло быть и речи — Кавех был абсолютно, бескомпромиссно гей, убеждающий, что женщины никогда не вызывали у него интерес. И аль-Хайтам, связав с ним свою жизнь, тщательно взвесил все за и против — было бы верхом идиотизма начать ревновать накануне церемонии. И все же... этот брак возвышался между ними неприступной стеной, словно проклятие, лишающее их возможности открыто быть вместе, наслаждаться каждым моментом близости. Всего два месяца, — ничтожно короткий срок — но Кавех, со всей своей импульсивностью, хаотичностью, витанием в облаках и полным пренебрежением к логике, проник так глубоко в душу, будто они были единым целым, разделенным при рождении. Поэтому — нужно было что-то решать. И срочно. Необходимо было спасти Кавеха от ошибки, от хитроумного замысла его родителей, от ложного чувства долга, которым они обременили сына даже после смерти. Несколько дней назад аль-Хайтам вновь погрузился в изучение законов в библиотеке, но вскоре решил действовать иначе — по рекомендации господина Чжун Ли он нанял опытного юриста. И это оказалось верным шагом! Молодая девушка-юрист Янь Фей нашла именно то, что могло разрешить все проблемы. Выслушав её доводы, аль-Хайтам принял решение без колебаний. Теперь оставалось дождаться, когда Кавех снова заговорит о предстоящем браке — и тогда аль-Хайтам раскроет все козыри. На работу аль-Хайтам прибыл спустя полчаса. У черного входа он встретил Тигнари, который курил и оживленно разговаривал по телефону. Ограничившись кивком, аль-Хайтам направился в раздевалку. Выйдя на рабочую зону, он принял у Аякса смену и тут же дал «пинок под зад» за позднее предупреждение о замене. Аякс, не теряя времени, включил свой любимый образ простачка: — Да бросьте, шеф! Все утро гости только о вас и спрашивали, прямо извелись без вашего фирменного кофе! Считайте, я спас репутацию кофейни, выдернув вас на замену! — и расплылся в довольной улыбке. Как всегда, его показное простодушие сработало безотказно — вот она, сила его дипломатии в действии. Обеденный час давно миновал, и процент желающих выпить кофе был довольно низкий. Тигнари дружелюбно общался с редкими посетителями на кассе, пока аль-Хайтам методично выполнял свои обязанности: проверял чистоту помещения, пополнял запасы, заполнял журналы и параллельно готовил немногочисленные кофейные заказы. Размеренная работа продолжалась около трёх часов, пока не произошло нечто неожиданное — как всегда случалось в те редкие вечера, когда аль-Хайтам выходил на смену. Тигнари отыскал его в подсобке и, осторожно коснувшись плеча, сообщил, что его спрашивают. Первой мыслью аль-Хайтама был Кавех. Они виделись сегодня только утром в квартире аль-Хайтама, после чего общались в переписке — Кавех, как обычно, засыпал его фотографиями: то своего нездорового завтрака, то рабочего объекта, то просто своего лица. Часто жаловался на нерадивых строителей, устроивших хаос на площадке. Однако о планах посетить кофейню он не упоминал. Вероятно, узнал от Тигнари о сегодняшней смене аль-Хайтама и решил устроить «сюрприз». Но нет — казавшийся поначалу безмятежным день продолжал преподносить все более неожиданные сюрпризы. Откровенно говоря, аль-Хайтам был уверен, что вряд ли еще увидится с невестой Кавеха когда-либо — да и не испытывал ни малейшего стремления к новой встрече, тем более такой внезапной, когда она уже поджидает его за столиком. Тигнари, похоже, хорошо её знал — всё нервничал и поглядывал в её сторону, словно ожидая неприятностей. Вряд ли он знал об отношениях аль-Хайтама с Кавехом — самому аль-Хайтаму было плевать на секретность, но Кавех настолько дорожил своей репутацией, что мог утаить правду даже от лучшего друга. Так что для аль-Хайтама оставалось загадкой, воспринимает ли Тигнари эту девушку просто как знакомую или же догадывается о чём-то большем. Аль-Хайтам неспешно опустился на стул напротив Нилу, сохраняя непроницаемое выражение лица. Несмотря на явное внутреннее напряжение, она держалась с достоинством. Аккуратным движением поправив прядь своих алых волос, Нилу подняла на мужчину прямой взгляд. — Здравствуйте, — поздоровалась она. — Хотите чаю? Аль-Хайтам бросил взгляд на прозрачный чайник со свежезаваренным черным чаем, после чего отрицательно качнул головой. — Хорошо, — Нилу кивнула и сложила руки на коленях. — Я пришла сказать, что знаю о вас с Кавехом, — добавила она после короткого вздоха. Аль-Хайтам едва заметно усмехнулся. Это признание не стало для него неожиданностью, хотя цель этой личной встречи пока оставалась неясной. — И я пришла просить вас... прекратить это, пока не поздно, — без лишних отступлений продолжила Нилу. Её обычно мягкие черты исказила несвойственная суровость. — Мой отец... он очень влиятельный человек. Если он узнает, это может иметь печальные последствия для всех. Для Кавеха, для вас... Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Люди по природе своей эгоистичны. Сперва они думают о себе, и лишь потом — об остальных. Аль-Хайтам сомневался, что Нилу так сильно беспокоилась о своем друге или о ком-то еще — скорее, она думала только о собственном благополучии. — Прежде чем мы продолжим этот разговор, позволь уточнить — какую личную выгоду ты видишь в этом браке? — тихо уточнил аль-Хайтам. — Я имею в виду не желания твоего отца или семьи, а именно твои собственные интересы. В этой истории было два действующих лица — Кавех и Нилу. Кавех никогда не раскрывал причин, по которым Нилу согласилась на этот брак. И если с мотивами Кавеха аль-Хайтам пытался разобраться — пусть и без его согласия, переступая через собственные принципы — то намерения Нилу оставались загадкой. Если её выгода достаточно велика, она будет цепляться за Кавеха до последнего. Аль-Хайтам очень не любил, когда на его пути возникали какие-то помехи. — Отец настаивает на браке с сыном своего коллеги, — Нилу говорила тихо, изучая колыхающиеся чаинки на дне чашки и избегая взгляда аль-Хайтама. — Но я люблю другого человека, — она подняла голову, нервно облизнула губы. — И даже если бы не любила... Брак без любви — это же насилие над собой. Делить постель с человеком, к которому ничего не чувствуешь... Разве это не своего рода продажность? — её глаза наконец встретились с его, словно ища понимания и поддержки. Аль-Хайтам предпочел воздержаться от моральных суждений. Люди находят множество способов извлечь выгоду, и постель — лишь один из них. К чему сводить всю мораль к вопросам плоти? — Кавех... он идеальный вариант, — продолжила рассказывать Нилу, или, вернее сказать, оправдываться. — Талантливый архитектор, незапятнанная репутация, хорошие родители... вечная им память. Тем более этот брак выгоден нам обоим, — она особенно выделила последние слова, будто пытаясь снять с себя роль инициатора этой затеи. — Разве брак с одним или другим — не одно и то же по сути? — негромко спросил аль-Хайтам. — Нет! — Нилу почти вскрикнула, но тут же осеклась, вжав голову в плечи и озираясь по сторонам. Впрочем, никто не обратил внимания — разве что Тигнари бросал косые взгляды, но лишь потому, что был вынужден одновременно принимать заказы и варить кофе. — Я понял, — начал аль-Хайтам ровным тоном. — С Кавехом тебе не придется спать, а если твой отец потребует внука — что ж, у тебя найдется тот, кто поможет с этим деликатным вопросом, — с каждым его словом лицо Нилу все больше искажалось то ли от стыда, то ли от отвращения. — И этот клубок лжи кажется тебе меньшим злом, чем правда о фиктивном браке? —Пожалуйста, тише! — испуганно зашипела Нилу. Аль-Хайтам не испытывал никакого сочувствия к её ситуации. В конце концов, эта девушка ставила под угрозу его собственные планы. Нилу резко подняла голову, — за общей мягкостью легко угадывался стержень. Такая как она будет стоять на своем до конца — с наивностью, но с упорством. — Я уже сказала — затеяла это не я одна, — выпалила она, — А что насчёт Кавеха? Думаете, ему так уж хочется этого брака? — она не отводила взгляда. — Он в той же ловушке, что и я. Ему нужно это наследство, чтобы продолжать свои проекты. Если эта информация станет достоянием общественности, архитектор потеряет не только наследство, но и репутацию. Нам просто нужно... нужно время. И прежде чем аль-Хайтам что-либо сказал, она подалась вперёд и, понизив голос, проговорила: — Да, я воспользовалась ситуацией. Как и Кавех. Мы все решили полгода назад, а теперь он готов все разрушить... из-за вас, — было видно, что она не хочет обвинять, но говорит, что думает — и чистую правду. — Да, Кавех импульсивен, часто не думает о последствиях, полагается на авось. Он влюблен в вас и это чувство оказалось сильнее, чем привязанность к родителям. Но поймите: когда все рухнет — крайним окажетесь именно вы. Встретив пронзительный, полный вызова взгляд Нилу, аль-Хайтам покачал головой. Конечно, он не был склонен к безрассудству, но оказался достаточно эгоистичен, чтобы не отказывать себе в удовольствии быть с единственным человеком, которого полюбил. Да, фиктивный брак Кавеха создавал проблемы, но аль-Хайтам уже нашел выход. И даже если юрист Янь Фей ошиблась, он все равно не видел трагедии в том, что Кавех не унаследует материнское архитектурное бюро — тот был достаточно талантлив, чтобы создать собственное дело. А семейные интриги Нилу его и вовсе не касались. — Меня, честно говоря, не особо интересуют твои разногласия с отцом, — озвучил он свои мысли. — Но раз уж ты затеяла этот разговор, скажу, что думаю: Кавех — взрослый человек и волен делать что хочет. А то, что ты рассчитывала на другой исход — это исключительно твои проблемы. На лице Нилу отразилось неприкрытое замешательство — такой прямолинейности она явно не ожидала. Что, серьезно думала запугать аль-Хайтама? — И вообще, любой план, построенный на манипуляциях, рано или поздно проваливается, — продолжил он. — Так что, возможно, даже к лучшему, если все вскроется именно сейчас. По крайней мере, не придется тратить еще больше времени на эти... договоренности. Нилу судорожно выдохнула и машинально выпрямилась. Потянулась к чаю — оставленный без внимания, он уже успел остыть — и, когда взяла чашку, пальцы предательски дрогнули, расплескав через край несколько капель. Сделала глоток. — Не к лучшему, — едва слышно произнесла она. — Мой отец... как бы я ни пыталась его любить... но я же не слепая. Знаю, что он — страшный человек. И, честно говоря, не самый лучший отец... — Точно, что же касается твоих угроз отцом... — небрежно оборвал её откровения аль-Хайтам. — Передай ему, что я лично буду рад обсудить с ним эту ситуацию. И напомнить, что злоупотребление властью — это то, к чему верховный суд относится крайне... неодобрительно.  На этом разговор был окончен — аль-Хайтам поднялся, мимоходом кивнув запыхавшемуся Тигнари: мол, сейчас подойду, не волнуйся. Нилу не стала его останавливать, но он был уверен — они ещё встретятся. Она была умной девушкой, не желала никому зла, но естественно стремилась к собственному счастью — и винить ее за попытку что-то изменить было нельзя. Вот только, по твердому убеждению аль-Хайтама, она искала решение совершенно не в том направлении. *** Когда стрелки часов перевалили за десять вечера, аль-Хайтам наконец добрался до дома. Разогрел привычный ужин из круглосуточного — рис с говяжьей котлетой — и только собрался насладиться заслуженным одиночеством, как в квартиру ворвался Кавех. Громыхнул дверью, оглушительно чихнул, скинул ботинки как попало и бросил на пол свой неизменный чемоданчик с архитектурными принадлежностями и тубус. Впрочем, его появление не стало неожиданностью: как обычно, Кавех заранее сообщил, что придёт, как делал это почти каждый день в течение последних двух месяцев. Второй ключ аль-Хайтам отдал ему сам и, честно говоря, не возражал против того, что Кавех практически переселился к нему, забросив свою съемную квартиру. Да, поначалу было непросто привыкнуть к постоянному шуму и творческому хаосу, но аль-Хайтам трезво оценивал ситуацию: Кавех определенно нравился ему больше, чем раздражал. К тому же тот не только создавал беспорядок, но и привносил уют: повесил шторы в спальне, притащил робот-пылесос (настоящее спасение для двух человек, люто ненавидящих мыть полы), и еще кучу всяких мелочей, против которых аль-Хайтам сперва ворчал, а потом признавал — да, так действительно лучше. Вторую комнату Кавех оккупировал под рабочий кабинет — иногда запирался там на целую вечность, а выходил словно контуженный. В такие моменты его нужно было просто обнять — он был теплый, ласковый и приятно пах. Аль-Хайтам всегда считал себя эгоистом и никогда не думал, что захочет поступиться своим драгоценным уединением, но оказалось — заботиться о ком-то, кроме себя, невероятно приятно. И дело было вовсе не в той безумной влюбленности, что накрывает в первые месяцы отношений — нет, он просто сразу понял, что встретил своего человека. И это определенно лучше сухого одиночества. — Привет! Кавех впорхнул в кухню, поцеловал сладко, оставив на губах вкус арбузной гигиенички, и тут же сунулся любопытным носом в тарелку. Поморщился картинно и устроился напротив. Осень с каждым днем все настойчивее намекала убрать летний гардероб в дальний ящик, и потому с утра Кавех щеголял в зеленом вязаном свитере с высоким горлом — стянутом, конечно же, с полки аль-Хайтама. Свитер болтался на нем мешком, но вместо привычного раздражения на самоуправство аль-Хайтам в который раз почувствовал только нежность. Странное чувство, разбуженное в нем именно Кавехом. — Как там вечерняя смена? — протянул тот будто между делом, гипнотизируя взглядом тарелку с безрадостным ужином. — Непривычно, да? — сам же и ответил, не дождавшись реакции, и похрустел шеей. — А, слушай, хотел написать и забыл — неужели никого, кроме тебя, не нашлось, чтобы подменить Аякса? — Понятия не имею, — отозвался аль-Хайтам, больше занятый едой, чем разговором. Кавех явно ожидал более определенного ответа на свой, без сомнения, важный вопрос. Аль-Хайтам, уловив это, неторопливо добавил: — Я не спрашивал других. К тому же, мне нужно было лично поработать с Тигнари, оценить его способности. — М-м, — Кавех протяжно вздохнул и вдруг, небрежно прислонившись щекой к ладони, выдал: — А может, его убить, а? Еда мгновенно отошла на второй план. Аль-Хайтам замер, на секунду всерьез обеспокоившись душевным здоровьем собеседника — быть может, тот лишился рассудка? Или это такая неуместная шутка? — Кого именно — Аякса? Или Тигнари? — осторожно уточнил он. — Да нет же — моего дядю! — Кавех нахмурился и капризно надул губы. — И все проблемы с наследством разом решатся. Ожидаемо. Видимо, Нилу побеседовала с Кавехом об его отношениях с аль-Хайтамом, и, как водится, нагнала тоски и безысходности. А Кавех, со своей чувствительной натурой и отсутствием критического мышления... Аль-Хайтам внимательнее всмотрелся в лицо партнера. Напряжение читалось во всем: в плечах, в подрагивающих пальцах, в уголках губ — не усталость после трудного дня, а явные следы душевного смятения. Что ж, о спокойном вечере можно забыть. — Разве ты не решил эту проблему, согласившись на фиктивный брак? — спросил он с едва заметным предвкушением. Наконец-то Кавех сам заговорил об этом злосчастном браке. — Да, но... — Кавех замялся, явно колеблясь, стоит ли продолжать, а затем решительно выдохнул: — А если ничего не выйдет? Если обман раскроется? Аль-Хайтам пожевал холодный рис, думая: Кавеха точно кто-то надоумил. — Почему, по-твоему, он должен раскрыться? — уточнил он. — Ну... — Кавех нервно потер лоб, взъерошив челку. — Послушай, аль-Хайтам, я не дурак. Фиктивный брак ради выгоды — это уголовное преступление. Если правда всплывет, мы с Нилу окажемся в кошмарной ситуации... — между его бровями залегла тревожная складка. — Когда мы это затевали, все казалось таким простым. Но я много изучал подобные случаи, и теперь сомневаюсь. «Отлично, он сомневается. Осталось найти правильный рычаг», — подумал аль-Хайтам. — Твои родители знали, что ты гей? — спросил он прямо, не желая ходить вокруг да около. — Аль-Хайтам... — выдохнул Кавех, качая головой. В его голосе явно слышалась мольба не развивать тему. — Мне казалось, из нас двоих ты лучше разбираешься в тонкостях отношений. Ты сам не раз говорил, что между нами все по-настоящему, — напомнил аль-Хайтам. Поначалу он с трудом понимал эту концепцию «настоящести». Ему действительно потребовалось время, чтобы во всем разобраться. И хотя аль-Хайтам был не самым искушенным в социальных тонкостях, он понимал: для создания семьи необходимо взаимное доверие. — Так как насчет доверия, Кавех? — озвучил он. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне о своих родителях. Не похоже, что в семье Кавеха все было гладко. И об этом красноречиво свидетельствовало как и его искаженное лицо, так и эти ужасные условия наследования, которые буквально кричали о царившей там атмосфере напряжения и недоверия. — Да, всё по-настоящему, и я правда тебе доверяю! — выпалил Кавех на одном дыхании, машинально ероша чёлку. — Просто... ты как-то и не спрашивал особо. Я решил, тебе неинтересно, — в его голосе проскользнули обвиняющие нотки — типичная защитная реакция. — Я думал, ты разозлишься, если я заговорю о твоих родителях, — аль-Хайтам пожал плечами. ...так вот оно что — Кавех всё это время просто ждал, пока он спросит? Боги, любовные отношения — это куда сложнее, чем представлял себе аль-Хайтам. — Ох, думал он, — Кавех слегка закатил глаза, но тут же как-то сжался, обхватив себя рукой. — Ладно, я расскажу. В общем, мои родители... они были хорошими. Ну, знаешь... объективно. Конечно, идеальных не бывает и всё такое, и обычно для детей их родители всегда самые-самые, и... прости, я забыл, что твои погибли, когда ты был совсем маленьким... — Кавех, ближе к делу, — мягко прервал его аль-Хайтам. Наблюдать за Кавехом было истинным удовольствием, но не когда по его лицу проносился целый вихрь эмоций. — У нас в семье все было хорошо, правда, — вздохнул Кавех и улыбнулся, но как-то кисло. — Как и во многих семьях, мои родители много работали, особенно мама — она была предана своему делу, а отец во всем ее поддерживал. И глядя на маму, я тоже захотел стать архитектором. Мы жили обеспеченно — хорошо питались, мне оплачивали секции и учебу. Но они были настолько заняты, что мы редко по-настоящему общались. Да, мы иногда гуляли вместе, проводили праздники, ездили в отпуска... но этого было недостаточно. Когда ты целыми днями один, ложишься спать один — даже если ты сыт и обеспечен всем необходимым... это совсем другое чувство. Он переволновался, и от того весь раскраснелся. Аль-Хайтам слушал его, невольно проводя параллели со своей жизнью. Он всегда был другим. Тихим, замкнутым, предпочитающим уединение шумным играм. Бабушка называла его особенным ребенком — не таким как все. А Кавех похоже относился к большинству — к тем, чьими поступками управляли сиюминутные эмоции, детские обиды, иррациональные страхи и гормональные всплески взросления. И, даже став взрослыми, они оставались продуктом родительского воспитания, личностями сформированными под влиянием пережитых травм и полученной любви. — Я понял тебя, — поддержал он Кавеха. — Продолжай. Тот кивнул, помедлив, словно собирая разрозненные мысли в единое целое. — В общем... Когда я начал осознавать свою ориентацию, помню, что чувствовал себя напуганным и запутавшимся, но разумеется, не мог поделиться этим с родителями. Они всегда были идеалистами, поэтому так много времени уделяли работе. И хотели, чтобы я тоже был... безупречным, правильным. Чтобы преуспевал в учебе, красиво изъяснялся... Кавех оборвал себя и скривился болезненно — и в этих искореженных чертах отражалась глубокая душевная рана, оставленная его родителями, чьи возвышенные идеалы оказались тяжелее свинца для детской души. — И, когда мне было пятнадцать, отец завел разговор о половой жизни, — горькая усмешка скривила его красивые губы. — И видимо, моя реакция его насторожила — он начал расспрашивать про девочек в классе, критиковать мои длинные волосы. Думаю, он делился опасениями с мамой — она тоже принялась придирчиво следить за моей внешностью, особенно её беспокоили проколотые уши. Тогда я очень четко понял, что между нами стена. Они были идеалистами, а я... я стал их неидеальным сыном. Аль-Хайтам, будь у него такая возможность, непременно выразил бы своё презрение к родителям Кавеха — не из солидарности к самому Кавеху, но из-за их очевидной ограниченности. — А потом... — голос Кавеха надломился, и дальнейшие слова звучали с едва сдерживаемой дрожью. — Когда мне почти исполнилось семнадцать... произошла та чудовищная авария. Мы с отцом направлялись на волейбольный турнир — это я уговорил его поехать со мной. Хотел провести с ним время, показать себя настоящим мужчиной, интересующимся спортом, и... По моей вине отец получил тяжелейшую травму и впал в кому. — Очень глупо считать себя виноватым в подобном, — заметил аль-Хайтам. Кавех раздражённо мотнул головой и небрежно взмахнул рукой — эти пустые утешения были ему ни к чему — он сам избрал себе роль виновного, и никто не в силах разубедить его. Разве что время. — Отец долго пролежал в больнице, а потом, очнувшись — едва живой — всё твердил о важности моей женитьбы, продолжении рода... а через два дня его не стало, — это Кавех почти выплюнул, в его глазах разливались озера. — А мама... она совсем сломалась после этого. Впала в глубокую депрессию. Наши отношения окончательно разрушились. Я не мог смотреть ей в глаза, зная, что это я виноват в случившемся. — Кавех… — Не перебивай пожалуйста! — снова взмах руками. — И хватит есть, хоть на секунду!  Аль-Хайтам невесело усмехнулся — ну конечно, сорваться на нём — самое разумное решение. Впрочем, вилку он всё же отложил. — После кончины отца мама почти сразу составила завещание на архитектурное бюро, — выпалил Кавех на одном дыхании. — И она внесла туда чертово условие — я смогу получить бюро в управление, когда мне исполнится тридцать, но только если буду женат. На женщине! — он покачал головой. — Думаю, она давно поняла про мою ориентацию и решила... «вылечить» таким способом. Заставить меня «одуматься» и жениться, чтобы всё было «как у людей». Или это отец перед… смертью надеялся таким образом защитить репутацию семьи, я не знаю наверняка. А бюро было делом всей жизни мамы, она создала его с нуля. И теперь я оказался перед выбором — либо я предаю себя и женюсь... либо все, над чем она работала, просто исчезнет. Значит, первоначальная догадка аль-Хайтама оказалась верной — это своеобразный рычаг давления родителей на сына, действенный даже после их смерти. — Как я уже сказал, смерть отца сильно повлияла на маму. Она практически отстранилась от своей работы, постоянно плакала, почти ничего не ела. Мне тоже было тяжело, я рос с постоянным чувством вины, пытался соответствовать её ожиданиям, быть настоящим мужчиной, главой семьи. Но она, видимо, чувствовала мою неискренность. А когда мне исполнилось восемнадцать, она уехала, оставив бюро на двоюродного брата — и после этого мы с ней практически не общались. А семь месяцев назад я узнал о её гибели, и боги! Слез уже нет — все выплакал, — Кавех дернул плечом, шмыгнул носом и торопливо сменил тему: — А дядя сразу объявился и заявил, что поскольку владелица компании скончалась, условия завещания вступают в силу немедленно. Поставил ультиматум: или я женюсь и вступаю в наследство или он начнет процедуру ликвидации компании и распродажу активов. Дал мне год на решение. Вот такая история. Сложная история… аль-Хайтам даже почувствовал какую-то ярость внутри себя. Как вообще можно использовать материнскую власть как инструмент психологического террора против собственного ребенка? Превращать детскую привязанность, чувство вины и долга в орудие манипуляции? И даже после смерти продолжать держать ребенка в эмоциональных оковах. Разве так должна поступать мать — та, кто по законам природы призвана защищать и безусловно принимать свое дитя? Мальчик потерял отца, а вместо поддержки и утешения получил от матери лишь пример редкостной человеческой низости и жестокости. Но вслух аль-Хайтам произнес совсем другое, спокойным, деловым тоном: — На самом деле, есть решение. Я изучил законодательство в этой сфере. В завещании говорится именно о браке с женщиной? Или используется общая формулировка о семейном положении? Пришло время раскрыть карты, и результат той беседы с юристом — наконец-то Кавех сам поведал свою историю. Впрочем, даже если бы он тянул с этим разговором до самой свадьбы, — аль-Хайтам непременно бы сам ткнул его носом в соответствующий свод законов. — Что? — Кавех вскинулся, будто ошпаренный, широко распахнув глаза. — Ты… ты полез в это? Кто тебя просил? Еще чуть чуть — и зашипит от резко накатившего возмущения. — Ты, Кавех, — аль-Хайтам откинулся назад и скрестил руки на груди. — С самого начала, как только вскружил мне голову своим флиртом, а после поставил перед фактом о фиктивном браке. Наблюдать, как смущение смягчает вину и печаль на лице Кавеха, было одно удовольствие.  — При чем тут... — Кавех осекся на полуслове, явно все поняв, смутился еще очаровательнее и махнул рукой: — Ладно, как скажешь. Да, конкретно с женщиной. Мама всегда была... очень конкретна в формулировках. — Тогда все просто, — аль-Хайтам слегка приподнял ладонь в поясняющем жесте. — В законе есть четкое определение брака как союза двух людей. Без уточнения пола. Это базовое право граждан, и никакие дополнительные условия в завещании не могут его ограничивать. Если такие условия прописаны — они автоматически признаются недействительными. Кавех уставился на него с изумлением: — Ты хочешь сказать... — Что юридически ты можешь вступить в брак с кем угодно, и условие будет выполнено, — кивнул аль-Хайтам. — Более того, учитывая формулировку в завещании, это даже можно оспорить как дискриминационное требование. Но проще просто использовать существующую правовую базу. — Я... я даже не думал об этом, — Кавех рассеянно взъерошил волосы, и по его растерянному лицу было видно, что смысл предложения аль-Хайтама до него пока не вполне дошёл. — Честно говоря, я вообще не особо разбираюсь в законах. Просто принял как данность... — Как и большинство людей, — мягко заметил аль-Хайтам. — Для этого и существуют специалисты. Я могу посоветовать толкового юриста, который поможет уладить все формальности. Казалось бы — вопрос решён. Кавех должен был с облегчением выдохнуть и броситься ему на шею, или хотя бы начать переживать, что они так недолго вместе, а аль-Хайтам уже заговорил о браке. Но вместо этого Кавех как-то сжался и пробормотал: — Мне... мне нужно время это обдумать. Решение довольно неожиданное. Что ж... пусть подумает. *** Кавех думал целых три дня, и что-то явно было не так — он даже ночевал у себя, а его сообщения стали какими-то отстранёнными, будто писал их совсем другой человек. Аль-Хайтам ворочал в голове возможные причины, и все они сводились к одному имени — Нилу. Конечно, она не упустила бы шанса повлиять на Кавеха, уговорить согласиться на этот выгодный брак. Что ж, решил аль-Хайтам, если так — он тоже поступит не слишком красиво. Сначала, конечно, попробует поговорить с ней по-хорошему, попросит отступить. А если откажется — прямиком к её отцу, выложить всю правду, и будь что будет. Но судьба посмеялась над его планами. Вернувшись домой после внеурочной смены в кофейне (Тигнари попросил подменить его после четырёх), аль-Хайтам застыл на пороге опустевшей квартиры. Всё было на месте — мебель, посуда, книги. Но исчезло главное: не было больше тубусов с чертежами, разбросанных повсюду карандашей, заколок, которые вечно находились в самых неожиданных местах, этих нелепых разноцветных носков и даже дурацкой коллекции магнитов-перчиков на холодильнике. Только записка на столе, как надгробие их отношениям: «Я все обдумал. Нам лучше не встречаться. Не ищи меня.»