Porolon Production представляет

Когда, не проработав в баре и недели, я снова вижу лицо гнойного Илона Маска, я понимаю, что моё прошлое будет аукаться мне до гробовой доски. Можно, конечно, сбежать в другой город или другую страну, почему бы сразу не на другую планету? Но, что-то мне подсказывает, что и там наверняка найдутся те, кто видел мои стримы. Маша просит отвести его к Олóму вниз, и я иду выполнять свою работу. Чувствую, как напрягается Лёша, поэтому стараюсь максимально не подавать вида, что что-то случилось, но даётся мне это с большим трудом. Я буквально чувствую, как подгибаются колени и сжимается очко, когда я подхожу к ним и вижу удивление на лице Поклонского. Его фамилию мне называет Маша. — Рад видеть тебя в добром здравии, Даня, — он косится на мой бейдж и поправляет себя. — Данила. Так мне даже больше нравится. Даня — очень уж по-детски. — Вы получили деньги? В баре грохочет музыка, поэтому приходится наклоняться и говорить в интимной близости, я почти чувствую его дыхание на своей коже, и от этого по телу пробегает нервная дрожь. Я рад, что выпил два по пятьдесят, а не забрал деньгами. Я так, конечно, сопьюсь, но сейчас лёгкое опьянение позволяет притвориться, что происходящее нереально. — Разумеется, иначе ты бы тут не стоял. Мне понравилось иметь с тобой дело, Данила, ты человек слова, — он сжимает моё плечо пальцами до боли, потом отпускает и поглаживает. Я не к месту вспоминаю его член, и чувствую, как теплеет в паху. — К тому же вышел отличный стрим. Я готов рискнуть, если ты хотел бы продолжить. — Спасибо, но я откажусь. У меня новая работа. Оломский вас ждет. Мне интересно, они сами придумывают себе такие фамилии, или фамилии определяют их дальнейшую судьбу? Данила Мазин никак не тянет на криминального авторитета, как бы я не выёбывался. — Как хочешь, — соглашается психопат и идёт за мной. За нами по пятам следует его безучастный охранник, который, кстати, тоже кивнул мне при встрече. Чувствую себя в доску своим. Если бы не Лёша, прожигающий взглядом дыру на моем затылке, ситуацию можно было бы назвать вполне сносной. Даже интересной. Внизу я собираю грязную посуду, запоминаю новый заказ: «бутылку виски, лучшего из того, что у вас есть» и убираюсь вон. В очередной раз предаю свой пацифизм школьных лет и фантазирую, как стреляю в охранника Поклонского из обреза, убиваю каждого, кто находится в комнате с «русским» — вряд ли там есть хоть один мало мальски порядочный человек, и оставляю Илону Маску жизнь только, чтобы поглумиться над ним напоследок. Например, вылить бутылку «лучшего, что у нас есть» виски ему в горло или заставить сосать дуло моего обреза. Меня посещают и более жестокие мысли, но ими я предпочитаю не упиваться и гоню прочь. Всё же пацифист и хиппи во мне умер не до конца. Пока я жду, когда Маша поставит на стойку заказанную бутылку и стаканы, ко мне наклоняется Тимур. — Это он тебя прижал? — говорит он, стараясь перекричать музыку и при этом не быть услышанным другими. — Поклонский? Я киваю. Лёша меняется в лице, матерится и трёт бритый затылок с видом, будто собирается открутить себе голову. — Всё нормально, — кричу ему я. — Я больше ему ничего не должен. Хотелось бы мне в это и самому верить, но сейчас мне куда важнее убедить в этом Лёшу, который и так заводится с полпинка от любой хуйни. Я жалею, что мы с ним не можем, как Бэтмен и Робин, порешить всех плохих людей, чтобы остались только хорошие, но мы не супергерои, а у «шкафа» Полонского совершенно точно есть ствол. О чем я и сообщаю на всякий случай Лёше. — Я знаю, — говорит он с мрачным видом, я надеюсь, что это значит, что он не собирается суициднуться на моих глазах и откладывает вендетту до более удобного случая. Например, до «никогда». Когда я с бутылкой и стаканами собираюсь снова спуститься вниз, Лёша ловит руку Маши и кричит ей, чтобы она сама обслужила Поклонского. — В смысле? Это его работа, — удивлению ее нет предела, а я уже на полпути к лестнице, так что Лёше приходится отступиться. Я спускаюсь вниз и надеюсь, что Тимур не попрётся за мной следом, а Олом и остальные не в курсе предпочтений Поклонского, так что тот не будет до меня доёбываться при всех. Никогда не думал, что буду рад махровой русской гомофобии. Мое положение кажется таким шатким, что у меня, как всегда в безвыходных ситуациях, начинает срывать резьбу. Как идеально вышколенный официант, пытаюсь не отсвечивать. Ставлю бутылку и стаканы на столик, не мешаю серьёзным людям катать белые шары по зелёному сукну. В «русском бильярде» шары чуть больше, чем для пула, лузы меньше, так что игра в целом сложнее и требует сосредоточения. Наблюдая, как кий Черепа, правой руки Олома, бьёт по битку, разбивая пирамиду, я не могу не думать о том, что эта игра насквозь пронизана фаллическими символами и сексуальными метафорами. Поклонский сам откручивает пробку — он специально оговорил, чтобы бутылку не открывали в баре, и я собираюсь ретироваться. — Стоять, — произносит он вполголоса. Я замираю. Музыка из зала здесь звучит не так громко. — «Майор идёт» что это значит? Гражданская оборона? «Мы — лёд под ногами майора»? — указывает он на мою футболку стаканом. — Нет, это Shortparis. — Что? — Группа музыкальная. «Лёд не спасёт, майор идёт», пропеваю я строчку из песни. Он кивает, прислоняется задом к бильярдному столу и рассматривает меня. «Потому и страшно» вспоминаю я дальше слова песни. «Потому и страшно...» — Другое поколение. Никакого бунта в вас не осталось, только страх и покорность. Я смотрю на него исподлобья. Мечтаю переебать бутылкой по улыбчивой роже, но знаю, что едва я дёрнусь, меня размажет по столу его охранник. И будут они катать красные шары по чёрному сукну. Против направленной на тебя агрессии, вспоминаю я пары по психологии, возможны три реакции: ударить в ответ, убежать или замереть и терпеть удары. Первые два позволяют сохранить психику в целостности, третий ее разрушает. — Я люблю покорных, — говорит Поклонский и поднимает стакан к губам. Я смотрю, как он пьет, продолжая гипнотизировать меня взглядом. Облизывает губы. — Я могу идти? — спрашиваю я. — Нет. Выпей со мной. Мои надежды, что присутствие других его остановит, начинают таять. На нас по-просту не обращают внимания. С другой стороны, он не делает ничего компрометирующего, всего лишь буллит официанта, то есть меня. Так может, это мне стоит скомпрометировать его? На том, что он очкует признавать свои пидорские наклонности, мне уже удалось однажды сыграть, почему бы не сделать это дважды? Но это может изменить ситуацию непоправимо, так что я оставляю этот план про запас. Умереть я всегда успею. В безвыходной ситуации, когда невозможно ни ударить, ни сбежать, агрессия, которая нужна для спасения, направляется на самого себя. — Подойди. Я повинуюсь и делаю шаг к нему. Грубый секс, на который я подбивал партнеров, странное извращенное желание, чтобы меня избивали, трахали, превратили в пассивный неживой объект... - думаю я. — Открой рот. Я открываю. Поклонский выпрямляется и подносит стакан к моим губам. У чувака явно фетиш на поение. Поэтому я не пытаюсь помочь себе руками. Кажется, это именно то, чего он ждёт. ... растоптали, уничтожили — всё это провоцировала клокотавшая во мне ярость, — додумываю я свою мысль и делаю глоток. — Агрессия, циркулировавшая в моем теле всё это время, не находила другого выхода, кроме как обратиться против меня самого. И хуже всего, что я к этому не только привык, но и подсел, как Тимур на свой мефедрон. Мне надоедает играть в его игру, и я решаю немного изменить правила. Перестаю глотать и позволяю жидкости, густо пахнущей гуашью, вылиться из моего рта и стечь по подбородку на футболку и на пол. Поклонский смотрит на это так жадно, приоткрыв рот, что кажется, хотел бы слизать виски с моего подбородка языком, но, как я и догадывался, он всё же не может себе этого позволить сейчас. Он делает шаг ко мне и на мгновение сжимает мои яйца и член. От других его жест скрывает стол, и как бы хуёво мне не было в этот момент, меня это заводит. Мой член стоит, и ему это явно по душе. Поклонский отпускает мои яйца и бросает взгляд на лестницу за моей спиной, так что я машинально оборачиваюсь и вижу перекошенное лицо Тимура. Блядский хуй. Лицо обжигает волной стыда, как будто мне пять лет и мама застала меня за мастурбацией. Охранник Поклонского напрягается и идёт к Лёше, собираясь, видимо, объяснить ему, что это частное мероприятие, на которое его не приглашали. — Мне нужно работать, — поспешно говорю я, вытирая подбородок ладонью. — Иди, — разрешает Поклонский, и я срываюсь с места. Обхожу охранника, руками разворачиваю Лёшу и подталкиваю его вверх, надеясь, что он начнет подниматься. Я не знаю, что он видел, и тем более не знаю, что он думает, но я почти уверен, что понимаю, что он чувствует: бессильную парализующую злость. Я вижу, как он сжимает кулаки, и надеюсь, что он не заметит, что у меня стоит. Мне ни черта не нравится эта ситуация, но я не могу ничего с этим поделать. Мы проходим мимо рассерженной Маши, которую я кинул в самые жаркие часы вечера, выходим на улицу и Лёша выбивает из пачки две сигареты. — Сука, это же Поклонский,— произносит Тимур заторможенно. Затягивается, поднимает на меня взгляд. Мне очень хочется, сделать к нему шаг, впечатать в стену и засосать. — Да похуй. Я его выслежу и убью. Бля буду, убью. Я киваю, думая, что он говорит это, чтобы побороть ощущение мучительного бессилия в ситуации, когда невозможно выступить против ублюдка открыто. То же чувствовал я, провоцируя Поклонского, лишь бы вернуть себе видимость контроля. Мог ли я просто уйти, вместо того, чтобы повиноваться его словам? Я не знаю. Я затягиваюсь от сигареты и толкаю Лёшу к стене, вжимаясь в него всем телом. Мы перемещаемся подальше от двери за угол в тень и начинаем сосаться. Здесь в отличие от барного подвала, если кто-то нас увидит, есть возможность и ударить, и сбежать. Адреналин и бешеное возбуждение заглушают остатки разума. — Даня, это плохая идея, — шепчет Тимур, расстегивая мою ширинку, и опускается передо мной на колени. Я хотел было попросить его меня трахнуть, но Лёша выбирает другой вариант. Он затягивается ещё раз, выпускает дым и берёт мой член в рот. Я вижу, как блестят в темноте его глаза, как его заводит делать это сейчас рядом с баром, полным пьяной гопоты и психопатов. Я прижимаю его голову к своему паху и направляю движение, массируя пальцами затылок, в другой руке сжимаю сигарету и в перерывах между стонами подношу ее к губам. Мне холодно и горячо одновременно, а от футболки несёт дорогим виски. Когда на улицу вылетает взбешенная Маша, оглядывается, видимо, в поисках меня, и наконец догадывается заглянуть в наш неприметный уголок, я нахожусь уже на грани оргазма. Я встречаюсь с ее ошарашенным взглядом и не сдерживая себя, громко, в голос, кончаю. Лёша высасывает меня до капли, глотает и проводит языком по губам, что выглядит очень сексуально. Он поднимается и затягивается от сигареты, невозмутимо глядя на барменшу, которая продолжает стоять чуть раскрыв рот, пока я застёгиваю ширинку. — Вы охренели? — только и спрашивает она. — Ты на работе вообще-то. Я тушу окурок об стену, мимолетно целую Тимура в губы и прошу его меня подождать. — Я ухожу, — захожу за барную стойку, забираю телефон, зарядку, хватаю куртку. Маша идёт за мной следом, игнорируя десятки обращенных к ней заказов. — Нет, серьёзно, ты совсем охренел, Данил? Я вылетаю с вещами обратно на улицу, но Лёши там уже нет. За мной следом выходит Маша. — Да блядь! Куда ты собрался? У нас смена! Ты охренел меня так кидать? Я ж ёбнусь тут одна! Ты видел сколько народу? Она ещё что-то говорит, пока я топчусь перед ней, толком не слушая, и набираю Тимура. Он сбрасывает. Ёбаный ты нахуй. Меня начинает трясти, и Маша наконец замолкает. — Да что, блядь, тут происходит? — в ее голосе прорывается отчаяние, и она с беспокойством оглядывается на двери из которых доносится музыка и оглушительный ор людей. Я продолжаю набирать Тимура, пока он в конце концов не выключает телефон. — Слушай, я всё понимаю, но, блядь, пожалуйста, не подставляй меня, — она хватает меня за футболку и тащит обратно в бар. — Давай доработаем эту ёбаную смену. Я ничего не видела, у меня никаких вопросов к тебе, ебись с кем хочешь. Только пойдём. Теперь мне уже всё равно, поэтому я позволяю ей затащить себя в бар, кидаю обратно куртку, сую телефон в задний карман джинсов и берусь за разнос и тряпку, собираясь доработать эту ёбаную смену. Чтобы не задумал Тимур, сначала он закинется мефом, потом, возможно, вернётся сюда, и тогда мне лучше быть здесь.