Porolon Production представляет

После ухода Тимура, я не знаю, что и думать: куда съебал? Почему не отвечает на звонки? Что собирается делать? Ясно, что он уйдёт в отрыв, а дальше его действия могут быть самыми непредсказуемыми. И мне, пиздец, как страшно, что он решит исполнить своё обещание выследить и убить Поклонского. Это безумие, но хуй знает, что стукнет Лёше под мефом. Остаётся надеяться, что охранник Илона Маска не зря зарплату получает и что он скрутит Лёшу, а не убьёт на месте. Оба продолжают развлекаться на нижнем этаже, что тоже не добавляет мне уверенности не то, что в завтрашнем дне, но даже в следующей минуте. Я так устал бояться, что тупо растворяюсь в рабочей суете: едва успеваю убирать и разносить, улыбаться и шутить с клиентами. Выпиваю пару энергетиков и кофе, чтобы взбодриться, понимая, что алкоголя на сегодня достаточно. Моя футболка высохла, но исходящий от нее запах всё ещё навевает не самые приятные ассоциации. Маша не спрашивает меня ни о чем, да и у нас нет времени разговаривать. Ожидая очередной заказ у стойки, ощущаю чью-то пятерню на своей заднице, оборачиваюсь и встречаюсь с пьяным взглядом. «Упс, обознался, — бормочет лысеющий чувачок, стремительно краснея и ретируясь. — Думал, девочка». — В глаза долбишься, утырок? В следующий раз руку сломаю, — с очаровательной улыбкой психопата, говорю я, и чувак бледнеет. С волками жить, по-волчьи выть, или как там? В другой раз я бы поржал, но сегодня не то настроение. Относя очередной заказ, решаю, что хоть мне и понравилось тут поначалу, и я уже видел себя секси-барменом, красиво и ловко орудующим шейкером, но мне нужна другая работа. В лучшем случае, я тут сопьюсь, в худшем, закончу жизнь без штанов с проломленным черепом в толчке бара. Не Поклонский, так кто-то другой «обознается», а потом решит доказать себе свою мужественность с помощью старого доброго насилия. Или просто нарвусь на фаната, не обремененного человеколюбием, а таких тут большинство. Будучи вне закона и рискуя яйцами, а то и жизнью, куда проще пойти на то, что никогда не сделал бы в обычной жизни. И алкоголь этому способствует, как ничто другое. Примерно за час до закрытия уходит Поклонский, оставляя мне щедрые чаевые и визитку с номером телефона. Маша косится на меня, но никак не комментирует. Знала бы она, сколько я заплатил этому уёбку бабла, не зажимала бы чаевые. Я снова застываю перед ним, как кролик перед удавом, радуясь, что нахожусь по другую сторону барной стойки. Поднимаю карточку, сжимая между указательным и средним пальцами и вопросительно смотрю на него. Поклонский улыбается, делает жест, чтобы я наклонился и, когда я это делаю, берет меня за затылок и заставляет нагнуться к себе ещё ближе, обдавая меня алкогольными парами. У меня на подкорке всплывают воспоминания о бухом бате, когда у него вдруг возникало желание задушевно со мной побеседовать, а я не знал, он мне сейчас переебёт или жахнет в дёсны. В подобной тактильности нет ничего гейского, исключительно бухая доверительность крайне опасного человека. — Захочешь повторить, звони, — Поклонский отпускает мою шею и хлопает по щеке, — Данила. Я больше не задаю вопросов и жалею о тех, что уже задал. Выёбываться меня тоже больше не тянет. Пьяный Поклонский мне кажется куда страшнее трезвого. Весь его лоск куда-то пропал, осталось только типично русское бухое безумие в глазах. — Понял. Под его налитым кровью взглядом прячу визитку в задний карман джинсов, хотя предпочёл бы порвать и выбросить в ту же секунду. Наблюдаю, как братки прощаются друг с другом, пьяно бодая друг друга лбами, что выглядело бы смешно, если не было бы страшно. Ну, нахуй такую работу, в очередной раз думаю я. И иду за ними на улицу, чтобы убедиться, что из-за угла не выскочит упоротый в хламину Тимур с намерением всех порешить. Только, когда джип Поклонского уезжает, я выдыхаю и разрешаю себе покурить. Народ рассосался, дело идёт к закрытию, так что Маша справится и без меня. Руки сковывает морозом, изо рта вырываются облачка пара. На улице холодно, но мне даже приятно помёрзнуть после духоты бара. Из черноты небес начинают сыпаться редкие белые крупинки снега. Почти час ночи, но мне кажется, что прошла вечность с тех пор, как ушёл Тимур. Лёша поддержал меня, был со мной, когда мне было хуёво, думаю я, но захочет ли он покончить с наркотой и криминалом? В этом я не уверен. Они дают ощущение силы, безнаказанности, превосходства над другими, легко позволить себе вести себя, как ёбаный Поклонский, и я вполне могу допустить, что для Тимура это предпочтительнее образа жизни унылого нормиса. В конце концов, он варится в этом дерьме со школы, и до сих пор это его вполне устраивало. Хотел бы я нормальной жизни — не прятаться по углам, не бояться доносов, не улыбаться в ответ на оскорбительные гомофобные шутки родственников, не рисковать каждую секунду жизни, просто будучи собой. Но жизнь нормиса мне не светит, как не маскируйся. А Лёша, вероятно, только и хочет, что быть сильным, чтобы защитить меня и себя от этого дерьма, но на каждого сильного, всегда найдется тот, кто еще сильнее, и захочет подмять под себя. Замкнутый, сука, круг. Я вдавливаю бычок в стену и кидаю в переполненную урну. Снова набираю Тимура и слушаю механический голос, говорящий, что телефон абонента выключен или находится вне действия сети. Убирая телефон в карман, натыкаюсь на визитку Поклонского, верчу ее в руках, потом разрываю пополам и кидаю в урну. В пизду, ни к чему мне лишние риски и искушения. Раз дело больше не касается денег, угрожать мне, вероятно, больше не будут, а «добровольный» сексуальный абьюз, который предполагает подкат Поклонского, только звучит заманчиво, на деле есть куда более приятные пути для суицида. После эмоциональной встряски, чувствую себя таким разбитым, что после закрытия бара, наплевав на всё, иду домой и заваливаюсь спать. *** Хуй знает, что подбивает Тимура отсосать у Дани возле бара, а потом молча уйти, но он это делает, не задумываясь. Едва Даня скрывается в двери бара, бросая на ходу: «я щас», Лёша отталкивается от стены и идёт к дороге, на обочине которой ждёт мотор. Без размышлений, на голых инстинктах, Тимур понимает, что по-другому нельзя. Он не может остаться с Даней, потому что его присутствие становится почти болезненным, не может остаться в баре, где каждый брошенный на них взгляд вызывает едва контролируемые вспышки агрессии и не может не думать о том, чему стал свидетелем пятнадцать минут назад и не мечтать переломать Поклонскому руки. Перед глазами красной пеленой встают все Данины стримы, Поклонский, лапающий его за яйца, пока тот безропотно стоит и ждёт развязки, его голосовое в тот день: «не заходи в эфир, меня прижали». И Данино лицо, когда тот его трахал: «перевернись на спину, Лёша». Ему хочется убить их обоих, поэтому он садится в тачку и едет в свою квартиру. Надевает наушники, чтобы не слушать беспонтовое радио водилы, врубает музыку и отклоняет Данины звонки. Его хуй стоит, так как он не получил разрядки, и это только добавляет огня в разгорающийся пожар ревности. Съебать, забыть, забить, перетоптаться — лучшее, что приходит ему в голову. Зайдя в свою квартиру, Тимур направляется к матрасу, переворачивает его, находит нычку в чехле и вытаскивает рабочий телефон, пачку кэша в целлофане и такую же — с товаром. Распарывает перочинным ножом целлофан и сразу же с ножа подносит горку к правой ноздре. Потом к левой. Заплатить придётся из своих. Расслабляясь, Тимур падает спиной на край матраса и закрывает глаза. В наушниках играет «Кровосток» — ебанина ещё та, но парни веселые. Мозг выхватывает строчку: «немцы делают вещи, мы ебашим трагизм». Как хорошо. Теперь хорошо. Уже через несколько минут усталости, обычной, ставшей уже привычной заёбанности жизнью, как не бывало. Мысли текут слаженно и быстро. Ему хотелось бы привязать к себе Даню, так чтобы ему не нужен был никто другой, не силой, а любовью, но любые попытки это сделать удушают его самого. Нахуя подставился? Нахуя отсосал ему, после того, как ему едва не отдрочил Поклонский? Потому что хотел привязать, сделать своим, доказать себе, что ты ему нужен, но так дела не делаются, нельзя показывать свою уязвимость. Мазину не нужна слабость, ему нужна сила, агрессия, насилие, боль. Унижение его возбуждает: плевки, побои, зрители. Не замечая, что говорит вслух, Тимур отсыпает часть порошка на пищевую плёнку, фасует по дозам в маленькие пакеты, сворачивает «чеки», остальное прячет обратно в матрас. Выключает телефон и оставляет его лежать на полу, а рабочий включает и засовывает в карман куртки. Распрямляется и, стоя посреди комнаты, приятно потягивается. Ни срач в квартире, ни проблемы Дани, ни даже Поклонский, подкатывающий к нему яйца, сейчас не кажутся важными. Тимур больше не чувствует страха, только силу и уверенность в своих силах. Он идёт к раковине, открывает дверцу шкафа под мойкой, вытаскивает и отбрасывает ведро и другой хлам в комнату, нащупывает на нижней стороне раковины приклеенные скотчем пушку и магазин на семнадцать патронов. Передернув затвор, засовывает за ремень джинсов сзади, накрывает его олимпийкой и надевает куртку. В такси Тимур догоняется и щедро предлагает водиле. Тот мотает головой, испуганно поглядывая на Тимура в зеркало заднего вида. Лёша добродушно ржёт, хлопает его по плечу и говорит, чтобы не ссал, мол, ничего я тебе не сделаю. Без палева заставляет таксиста колесить по городу, доставляя товар в условленные места — на остановки, в подъезды, нычки за батареями, дыры в кладке, трещины в бетонных покрытиях. С неба сыпется снежная пыль, и Тимуру начинает казаться, что весь мир пропитан мефом — насквозь. Даже завяжи он, наверняка найдет закладку с закрытыми глазами без координат. Наконец Тимур называет последний адрес и выходит перед ночным клубом, отпуская заёбанного водилу в таксопарк. Здание гремит и вибрирует изнутри, будто дышит. На входе клуба — охрана и фейс-контроль, Тимур весело поднимает руки, якобы давая себя обыскать, но едва охранник начинает хлопать по одежде, он срывается с места и сбегает от него в клуб. Его пробивает на ржач, он чувствует себя неуязвимым для обычных людей. В клубе сверкают стробоскопы, долбит техно, толпа дёргается, как в замедленной съемке, и ты скрываешься от охраны в самой её гуще. Прыгаешь и дёргаешься со всеми, покидая реальность в экстатическом трансе толпы, которая становится единым многоруким божеством, пожирающим самое себя. Чувствуешь на себе руки, и сам хочешь касаться других, засасываешь кого-то, кто-то целует тебя, возбуждение нарастает, и чья-то рука тащит тебя из толпы прочь. В толчке ты отсыпаешь девочке мефа, и она с энтузиазмом втягивает в себя «дорогу». Сам ты нюхаешь с лезвия ножа, пока девочка опускается на колени. Сердце ебашит так, что темнеет в глазах. Когда она расстегивает на тебе джинсы, ты вспоминаешь про ствол за ремнем и берешь его в руку. Глаза у девчонки дикие, но ты просто опираешься рукой с пушкой о сливной бачок. Она начинает сосать. Возбуждение слишком сильно, ты не можешь кончить, поднимаешь девчонку с колен, поворачиваешь ее к себе задом и срываешь с нее колготки и трусы. Под мефом ей всё по кайфу, она двигается, стонет и выкрикивает целые фразы, цепляясь за стены кабинки и упираясь коленом, насколько позволяют приспущенные колготки, в крышку унитаза, но тебя это больше изматывает, чем доставляет удовольствие. Наконец ты кончаешь, не получая нужного удовлетворения. Покрытый потом, загнанный, как после марафона, и злой. — Вали, — девочка едва успевает натянуть трусы, когда ты выгоняешь ее из кабинки. Обиженно поджимает губы, так как, видимо, рассчитывала на добавку, но уходит — нетвердым шагом и с гордо закинутой головой. Сидя на унитазе, ты зачерпываешь ножом новую порцию. Несмотря на то, что ты только что кончил, ебаться хочется нестерпимо, но на этот раз нет уверенности, что случайная девчонка из клуба тебя удовлетворит. Тебе в принципе не понятно, кто или что тебя теперь удовлетворит. Убийство Поклонского? Даня? Ты втягиваешь меф каждой ноздрей поочередно, чтобы снова стало хорошо. Засовываешь Глок за пояс джинсов и, расталкивая толпу в туалете, выходишь снова на танцпол. Ловя на себе странные взгляды, вытираешь лицо и понимаешь, что губы и подбородок заливает хлынувшая из носа кровь.