Porolon Production представляет

Хотел бы я сказать, что после того, как Лёша попал в рехаб, а я принял решение изменить свою жизнь, дела пошли в гору, и мы оба семимильными шагами идём по пути исцеления, но это не так. На деле эти шаги столь мизерны и так тяжелы, что хочется удавиться. Почти каждый день, созваниваясь с Тимуром, я уговариваю его остаться до конца программы, потому что ему так хуёво, что он буквально лезет на стену. И это при том, что эти полчаса по телефону (и то если повезёт и не позвонит кто-то ещё) всё, что у нас есть: встречи и девайсы в рехабе запрещены. Я сам в такой депре, что удивляюсь тому, что говорю Лёше, но эти слова подбадривают и меня. Я исправно отрабатываю положенные смены, стараюсь меньше курить и бухать, но получается хуёво, потому что кажется, что это единственное, что помогает мне пережить день. В выходные сплю, так как ни на что другое у меня нет ни настроения, ни сил. Я отрубаю почти все соцсети и связи с внешним миром: новости, горячие обсуждения в чатах и обновления в блогах настолько тревожны и депрессивны, что становится непонятно, зачем вообще предпринимать столько усилий, чтобы жить, если всем будет куда лучше, если мы выпилимся сами. Звоню маме, иногда Игорю, но и в том, и другом случае разыгрываю бодрячка, так что звонки больше отнимают сил, чем мотивируют. В конце концов, я решаюсь позвонить по номеру из брошюры рехаба, бронирую время, прихожу и... рассказываю о друге, проходящем программу, глупо шучу весь сеанс. Я очкую говорить незнакомому человеку о том, что я гей и обо всём, что меня рили волнует, не зная наверняка, что на меня не выльется в ответ ушат говна и запись меня в пресловутый «реестр», так что идея о «группе поддержки» отваливается сама собой. Тогда я поднимаю старые связи и нахожу контакты ЛГБТК+френдли психологов. Читаю книжки про зависимость, реву в подушку от безысходности и живу, как будто во сне: мир, работа, моя квартира и звонки кажутся чем-то не до конца реальным в сравнении с говном, кипящем внутри. Даже появление Поклонского в последний вечер моей смены вызывает только смутную тревогу. Я смотрю на него с ненавистью, и, как ни странно, он отступает. Психотерапевтка, с которой я иногда общаюсь онлайн, подбадривает меня, говоря, что сейчас я встречаюсь с чувствами, от которых всё это время бежал и топил в острых ощущениях. Что однажды этот поток иссякнет и станет легче. Хорошо, если так. Через три недели я наконец увольняюсь из бара и еду в родной город. Гуляю по знакомым улицам, слушаю музыку, пинаю мёрзлый снег, вспоминая, что в школьные годы мы такими глыбами кидались, как снежками, хотя могли и голову друг другу проломить, но это никого не волновало. Тогда я мог запросто подкатить к учителю и отсосать ему прямо в школе. В голову лезут и другие воспоминания, так что я прохожу мимо школы через дворы к детскому саду, жду когда он опустеет и перемахиваю через забор, чтобы покурить в беседке. Смотрю на часы на телефоне, но для звонка Тимуру ещё слишком рано. Докуриваю, тушу окурок и прячу его обратно в пачку. Делаю селфи в синюшном свете вспышки и пишу сообщение: «мы снова в самом начале» и «я тебя жду». Делаю музыку в наушниках погромче. «Нас двое — А это значит, нас поймали на слове, это значит нам поставили счётчики…» Забираюсь с ногами на промёрзшую лавку и прячу замёрзшие руки в карманы. Я понимаю, что больше не принадлежу этому городу, я не хочу встречать старых знакомых, одноклассников и учителей. Что, кроме Анжелки и родителей, нам никто не будет тут рад, да и родителям будет легче, если мы уедем. В большом городе, где все друг другу безразличны, будет легче скрыть наши отношения от сторонних глаз. Так что «сбежать домой» и вообще куда-либо сбежать, уже не получится. Проблемы придётся разруливать. В конце концов, дело не только в трезвости: нам нужно научиться жить в реальности, изменить которую мы не в силах. Жить с теми чувствами, которые она вызывает, и не убегать. И как это сделать, я по-прежнему не знаю. Знаю только, что если это получилось у Игоря, значит получится и у нас. «Смерти нет — есть только ветер», — звучит в наушниках. Я вытаскиваю телефон и печатаю ещё одно сообщение Тимуру: «люблю». *** — И как? Справляешься? Я сижу за столом нашей убитой квартирки перед раскрытым ноутом. На экране маячит маман, на кухне голый по пояс Лёша готовит нам кофе и яичницу. Мой взгляд то и дело смещается с экрана на его спину, я только и успеваю подбирать слюни. Он начал угорать по спорту, так что его тело стало ещё более рельефным и «сухим». Качалка, ММА, подработки и учёба на заочке — овер дохуя для нормального человека, но для бывшего наркомана в самый раз. С тем же фанатизмом, с которым он употреблял, Лёша теперь упарывается по здоровью и боям, собираясь стать тренером в дальнейшем. Половина нашей комнаты завалена спортинвентарем, другая половина моими книгами, так как мне тоже пришлось найти, чем упороться. — Нормально справляюсь, — отвечаю я маме. — Ржём половину времени, а другую половину срёмся, точнее это я их отчитываю и учу жизни. Кто бы знал, что быть учителем так прикольно. Столько рассудительности и долбое... идиотизма одновременно, я в восторге, честное слово. — Ты и с детьми так разговариваешь? — ужасается мама. — Нет, конечно. С ними я разговариваю, как взрослый и серьёзный учитель. Никогда об этом не думал, но общение с подростками наполовину состоит из иронии и флирта, причем независимо от пола. Со стандартного: «Ну Данил Алексеевич...» начинается почти любая обращенная ко мне фраза, а дальше можно ждать манипуляций, выебонов, а то и откровенного заигрывания, которого никто из них не осознает. Другая половина: проверки на вшивость, доебки и агрессия, призванные выяснить место каждого в школьной иерархии. Мне приходится демонстрировать власть и силу, чтобы мои ребятки не охуели в конец. Эта часть моей работы мне нравится в меньшей степени, но и тут я вполне справляюсь. Самые неуправляемые, как правило, больше других нуждаются в человеке, который бы смог бы их направить, но этот человек сначала должен доказать им свою профпригодность, иначе у них просто не возникнет к нему доверия. Но самый тяжелый случай не они, а те, кто уходит в себя: замкнутые и скрывающие свои эмоции ото всех. Есть у меня один такой — с прекрасным именем Тимофей Ларионов. — Мне предлагают пойти на заочку на социального педагога, говорят, что у меня есть подход к детям. Хотя, по-моему, я просто там единственный, кто ещё не выгорел. Лёша ставит передо мной кружку кофе и тарелку с яичницей. «Спасибо, бэйб» — произношу одними губами, но от мамы это не укрывается. — Там Лёша? — Да, мы завтракать собираемся. Ты рано позвонила. — Пол одиннадцатого, где тут рано, — парирует мама. — Лёша, загляни в камеру, дай хоть посмотреть на тебя. Мы с твоей мамой недавно переписывались. Она спрашивала, как у вас дела. Лёша обходит стол и наклоняется, обнимая меня руками со спины. — Здрасте, Светлана Юрьевна. — О, какой здоровый стал, не то что мой дрыщ. Хоть бы тоже спортом занялся. Повлияй на него, Алексей. — Так я занимаюсь, — я глажу обнимающие меня руки и поворачиваюсь к нему для поцелуя. — На танцы хожу, между прочим. Мама закрывает глаза ладонью, воспроизводя знаменитый фейспалм капитана Пикарда. — Ну и парочка, боже мой. Танцы — это не спорт, Даня. По крайней мере не для мужчины. — Почему это? Очень даже… — У него классно получается, — встаёт на мою защиту Тимур. — А ты бы позвонил маме, она скучает. И переживает за вас очень. Мне режет слух это «за вас», в чём я всё ещё сильно сомневаюсь, но я не хочу спорить. — Так пусть сама позвонит, — говорит Тимур. Мама вздыхает, смотрит на нас с какой-то грустью. — Это у меня было время привыкнуть и смириться, а ей тяжело. Она просто боится за тебя, Лёша. И поговорить ей об этом, кроме меня и вас, не с кем. А сейчас такие новости: одна другой страшнее. Она молчит какое-то время, о чем-то задумавшись. Лёша подвигает стул и садится рядом. — Она и со мной долгое время не говорила, а тут написала. И я всё думаю, она такой сдержанный человек, привыкла со всем сама справляться, а тут пишет: как у Данилы дела? Все ли у них хорошо? Я отвечаю: школа, учеба, Лёша твой так возмужал. Настоящий мужчина. И она искренне обрадовалась. Ей нелегко принимать чужие ошибки, точнее то, что ей кажется неправильным. Дело не только в ваших отношениях, просто опасно это... — Я позвоню, — говорит Лёша, запихивая в рот большой кусок яичницы и запивая кофе. — Забываю просто. — Хорошо, — улыбается она, немного порозовев, или мне просто так показалось. — Ладно, завтракайте, не буду вам мешать. Пока, Даня. Будь умницей. Люблю вас. — Непременно, — я отправляю ей воздушный поцелуй. — И мы тебя. — И закрываю крышку ноута. — Настоящий мужчина, — повторяю я, окидываю Лёшу оценивающим взглядом и облизываюсь. Он усмехается и тянет меня за руку к себе, заставляя пересесть к нему на колени. — Стой, я ещё не поел. — Так кто тебе мешает, — он прижимается голым торсом к моей спине, отодвигает свою пустую тарелку и двигает на её место мою. — Ешь. По мне пробегает знакомая волна возбуждения, я беру вилку и начинаю есть, чувствуя, как Тимур целует шею сзади, сначала каждый позвонок, потом перемещается к ключице. Его рука забирается ко мне в шорты. Я начинаю ёрзать на его коленях, чувствуя задом его стояк, откладываю вилку и закидываю голову назад, подставляя шею. Иногда в такие моменты я представляю, что было бы, если серьезного педагога Данила Алексеевича (то есть меня, хаха) кто-то увидел таким, и от этой фантазии мне становится жарко. Мне всё ещё хочется, чтобы на меня смотрели, как, должно быть, и Лёше всё ещё хочется ощутить в крови соль, но мы оба решаем оставить фантазии в мире воображаемого. Мы не хотим терять то, чего добивались таким трудом. Лёша задирает на мне футболку, а я беру в руки телефон и пилю видос, обрезая лица так, чтобы было видно только часть моего тела и его руки. Захожу в мод Тиктока и загружаю видео на свой старый акк. В такой малости я отказать себе не в силах.