Porolon Production представляет

Реабилитационный центр выглядит лучше, чем я предполагал. Он занимает здание бывшего санатория, расположенного за чертой города, так что тут тихо и непривычно малолюдно. Прежде чем зайти на территорию, Тимур достает пачку и выбивает из неё сигарету, остальные протягивает мне. Когда он прикуривает, я вижу, что у него дрожат пальцы. Его мама останавливается и терпеливо ждёт, так что я не решаюсь последовать примеру Лёши. Он делает всего пару затяжек и сминает окурок об урну. Алина, сотрудница центра, с которой я, кажется, разговаривал вчера по телефону, встречает нас со всем радушием. Подбадривает, рассказывает, что помимо работы в центре она занимается дестигматизацией образа наркоманов, делится контактами своих соцсетей. — Это больные люди, которым требуется помощь, — говорит она увлечённо. — У которых есть будущее и право на счастье. Алина протягивает нам целую пачку брошюр. — Как правило, зависимость — это болезнь всей семейной системы. Близкие тоже нуждаются в помощи, так что мы работаем также с семьями и партнёрами. Здесь есть телефоны для бронирования консультаций и расписание групп поддержки. Кроме того, после прохождения программы, Алексею нужно будет соблюдать трезвость, и вам важно знать, как помочь ему в этом. Тут, — она разворачивает одну из брошюр. — двадцать две рекомендации, как это сделать. Основная: не нужно в принципе брать в руки сигареты, алкоголь, наркотики, даже чтобы переложить с места на место или передать кому-то. У человека есть телесная память: «руки помнят», это провоцирует состояние возбуждения, с которым Алексею будет сложно справиться. Не стоит общаться со старым окружением, напоминающим об употреблении. Еще одна рекомендация: не выстраивать отношения во время программы и год после её окончания. Любовь, вопреки романтическим представлениям, не поддерживает, а раскачивает состояние. Во время реабилитации задача человека восстановиться как личность, всё остальное: любовь, отношения — потом. Надежда Андреевна согласно кивает, а я бледнею. Я уже не слышу, что говорит сотрудница центра, только удары собственного сердца. Год на восстановление. Не недели, не месяцы — год. Или годы. Одновременно я понимаю, что я действительно раскачиваю состояние Тимура. И делаю это намеренно, чтобы почувствовать его любовь, его желание, его эмоции, как сегодня в ванной. Как при каждой нашей встрече. Потому что я такой, я озабоченный, неуверенный в себе и его чувствах ко мне. Я покончил со стримами, но смогу ли я покончить с алкоголем, сигаретами, сексом и эмоциональными качелями ради него? Я никогда не думал, что всё это такое большое дело, но сейчас мне кажется, будто я должен отказаться от части себя, от своей идентичности, хотя какого такого хуя бухло, сигареты и промискуитет являются частью моей идентичности? Конечно, это не часть меня, но... блядь.. что я без них? Я кошусь в сторону Лёши, и до меня доходит, почему у него дрожали руки. Наша любовь — то, что мне казалось единственно стоящим в нашей жизни, оказалась только песчинкой в вихре поднятого нами дерьма. — Реабилитация — это дело всей жизни, — заканчивает, тем временем, свою вдохновенную речь Алина. — У вас есть вопросы? — Какой срок лечения в центре? — спрашивает мама Лёши. — Зависит от состояния Алексея: от нескольких недель до нескольких месяцев. Плюс реабилитация продолжается и после окончания программы… Всё оставшееся время я чувствую себя настолько пришибленным и не способным думать ни о чем, кроме как о годах реабилитации, так что я почти не участвую в разговоре. Пока его мама остаётся, чтобы подписать документы и договориться о лечении, мы идём с Лёшей в комнату, которая больше напоминает двухместную палату с капельницами и больничными койками. Я опускаю сумку с вещами на одну из них, и мы садимся рядом. Я смотрю на стойку для капельницы, бросаю взгляд в окно. По крайней мере тут нет решеток на окнах и ремней на кровати, хотя, судя по тому, что я читал, это может быть и большим упущением. — После её слов, чувствую себя «твоим личным сортом мефедрона», — несмешно шучу я. Тимур усмехается. Мы не касаемся друг друга, его рука лежит рядом с моим бедром, а мои на коленях. — А если и так, то что? Кинешь меня? — Я не настолько благороден, — говорю я. Разворачиваюсь к нему и накрываю его руку своей. Нужно пользоваться ситуацией, пока в палате никого нет. Тут вроде бы никого не осуждают, но я не хочу рисковать. — «Выстраивать» отношения нам и не нужно, они же уже выстроены, так? — Хуй тебя знает. — Он-то знает, но я хочу, чтобы и ты знал, партнёр. Я целую его, и он мне отвечает. В конце концов, мы можем попытаться. И мы не одни: у нас есть Игорь, родители. Этот центр. Всего-то и нужно: перестать жрать говно и ранить себя и близких. Бросить курить и бухать. Переехать и устроиться на нормальную работу. Выплатить долги. И не попадаться властям. Проще простого. — Она назвала меня твоим партнером, ты слышал? Это так круто, — ко мне возвращается моя нервная болтливость. — А ещё я решил устроиться учителем в школу. Может, даже в нашу, в родном городе... — Бля... ты же серьезно, да? — Ну, я буду секси-учителем, будь я школьником — влюбился бы. — Это меня и пугает, — говорит Тимур и обнимает меня одной рукой. — Совратишь кого-нибудь, и тебя посадят. — Игоря же не посадили. — А стоило бы. — Чо? — Ничо. Осторожнее будь, мне нужен покой, забыл? — Я помню. Мне тоже, — вздыхаю я. — Покой и восстановление личности. К тому же мы договаривались: никаких стримов, никакого секса на стороне, никаких школьников. Никакого алкоголя, сигарет и наркотиков. Вот выйдешь из рехаба, а я уже к лику святых причислен и нимбом отсвечиваю. — Дебил, — улыбается Тимур, я уже начинаю воспринимать это как ласковое прозвище. Кто-то «солнышко» или там «котик», а я вот «дебил». — Давай без крайностей. — Никаких крайностей, — подхватываю я. — Только здоровая середина! — Даня, — Лёша разворачивает моё лицо к себе, — не кипишуй. Всё будет нормально. Просто дождись меня, ладно? Я понимаю, что действительно паникую. Под пристальным взглядом Тимура, который продолжает удерживать моё лицо за подбородок, делаю вдох, выдох, и киваю. Он подается вперёд и целует меня в губы. А я обхватываю его обеими руками и пытаюсь не зареветь. Когда мы едем обратно в город, в машине снова царит тишина. Я сижу на переднем сидении, отвернувшись к боковому окну, и думаю о том, что предстоит сделать. Меня не покидает ощущение, что я уже сделал шаг над пропастью, не зная, есть ли под ногами мост, но поворачивать или даже просто оглянуться назад нельзя, потому что испугаюсь и захочу вернуться. При этом, чтобы шагнуть дальше, мне нужно завершить все дела здесь. Завтра мне выходить на работу, наливать и флиртовать с бухими натуралами и молиться, чтобы Поклонский больше не появлялся в баре, пока я дорабатываю там последние смены. Я ловлю себя на том, что чувство опасности, которое исходит от ублюдочного Илона Маска, действует на меня не хуже наркоты, хуй знает почему, но я боюсь с ним встречаться, потому что знаю, что он сможет меня заставить сделать то, о чем я буду жалеть всю свою жизнь. Если бы в баре в тот день не было Тимура, если бы он отказался быть моим парнем, я бы, наверное, согласился на любые, даже самые унизительные, предложения Поклонского. Это моё дерьмо, моя тяга. Я думаю о жетонах трезвости и стандартных фразах анонимных алкоголиков: «Я Даня Мазин, и я озабоченная нимфоманка. Я не дрочил уже пару часов». Кажется, их смысл в том, чтобы отсчитывать дни успеха, и думать о том, что уже сделано, а не зацикливаться на том, как пугающе много шагов ещё предстоит. — Данил, доедешь сам на общественном транспорте? Я высажу тебя на остановке на въезде в город, а сама поеду домой. — Вы могли отдохнуть у меня перед дорогой, — предлагаю я, зная, что она вряд ли согласится. Надежда Андреевна выглядит строгой и неприступной, но я понимаю, как она она устала за эти два дня. — Я не буду мешать. — Нет, мне нужно домой. Я и так задержалась дольше, чем планировала. Я смотрю на её профиль, чётко очерченные скулы, крепко сжимающие руль пальцы и узнаю в её чертах Лёшу. Она на пределе, но не может себе позволить заплакать в моём присутствии. Мне хочется попросить прощения, найти слова утешения и благодарности, но я боюсь сделать хуже. — Хорошо. Высадите, где хотите. Всё равно где. Лёшина мама кивает и ещё крепче сжимает руль. На её мучения больно смотреть. — Простите нас, — всё же вырывается у меня помимо воли, и я вижу, как по её щеке сбегает слеза. — И спасибо, что помогли. — Он мой сын! Как я могла не помочь? — взрывается она и вытирает щёку ладонью. — Я не знала, господи боже, ничего не знала. Почему он ничего мне не рассказывает? Почему ты мне ничего не сказал? Я молчу, понимая, что вряд ли она захочет слушать мои оправдания. Мне хуёво, и я снова отворачиваюсь к окну. Не замечая, обкусываю зубами обветренную кожу так, что нижняя губа начинает слегка кровоточить и саднить. — Я люблю его, — наконец произношу я, и она бьёт ладонью по рулю. — Я не хочу ничего об этом знать. И не хочу, чтобы кто-то другой об этом знал. Хотите портить себе жизнь — воля ваша, но не делайте этого у всех на виду! Да, я упустила момент, я не могу повлиять на Лёшу, если он что-то втельмяшил себе в голову, особенно сейчас, когда вы оба взрослые, но, — она качает головой, сжимая зубы, сдерживая рвущиеся наружу ругательства, — прошу тебя, пожалуйста, не порти ему жизнь. Ты слышал, что сказали в реб. центре, ему не нужны отношения. Тем более такие. Тем более сейчас! — Высадите меня здесь, — прошу я, и она выкручивает руль, подъезжая к обочине. — Извини, я знаю, что это не только твоя вина, и ты пытаешься помочь, как можешь… Я понимаю, что гомосексуальные люди не выбирают, кем им быть, но ты меня тоже пойми: сейчас не то время. И Лёша не такой, он просто запутался. — Я всё понимаю, — говорю я, выбираясь из машины. — Но не врите себе, Лёша — именно такой, он — торчок, барыга и педик. Прежде чем захлопнуть дверцу, я смотрю на злое страдающее лицо Надежды Андреевны и проглатываю последнюю фразу, которая почти срывается с моих губ. — Вы ничего не знаете о нём, потому что не хотите знать, — я захлопываю дверцу и иду по грязной снежной жиже вдоль дороги. За моей спиной слышен шелест шин, Лёшина мама разворачивается и уезжает. — Он педик, которому нравится, когда я трахаю его в зад, — сердито произношу я то, что мне хотелось сказать ей, и вздыхаю. Хуёво, что в её сознании все эти слова: торчок, барыга, педик — звучат равнозначно, хотя между ними нет ничего общего. Только второе по определению ужасно и вредит людям. Как ни странно, после этой перепалки мне становится легче. Меня оставляет подавленность и чувство вины. Я не сержусь на Лёшину маму, так как понимаю, насколько непросто ей было последние два дня, и, что самое странное, не хочу ей доказывать, что наша любовь не хуже любой другой. В конце концов, я знаю это и верю, что она способна не только разрушать, но и делать нас лучше. Минут пятнадцать я иду по обочине к ближайшей остановке, пока на город опускаются сумерки. Я снова хуй знает где, продрогший до костей, ветер бьет в лицо мелкой дробью снега, но я знаю, как отсюда выбраться, и это придаёт мне сил.