Яд ликориса

      Сумико не нравилось быть ограниченной из-за обязательств.        Не нравилось тратить трудно заработанные деньги на кого-то, помимо себя. Не нравилось тратить драгоценное время, заботясь о своей дочери. Не нравилось притворяться хорошей матерью перед учителями проблемного ребёнка, пристыжено улыбаясь, когда Сурин снова доставляла неприятности не только учителям, но и детям влиятельных и состоятельных людей.       Сумико ненавидела быть мамой.        И уже тысячу раз пожалела, что решила сбежать из родительского дома, поглаживая уже округлившийся живот, с ненаглядным мужем, который бросил её через пару месяцев.        Для хорошей жизни ей хватало пары бутылок дешёвого пойла каждый день и нескончаемый запас каких-нибудь полуфабрикатов, отдаленно напоминавших еду. Но все её мечты разрушала одна неприятная язва, медленно разрушающая жизнь и оставляющая неприятный рубец на подкорке мозга: дочь.       Первый ребёнок. Первое разочарование.

***

      Сурин забито сидела на кровати, обнимая колени и сселясь спрятаться от нескончаемого круговорота страха и паники, пропитывающих каждый дюйм тела.       Никто не знает, насколько больно идти домой с кусочки стекла в обуви. Как противно смотреть на убитые кроссовки, которые совсем недавно приобрела за деньги, заработанные на бесконечных подработках. Насколько тяжело вынимать заляпанные осколки, когда боишься крови и как трудно обрабатывать такие порезы, когда в доме есть только перекис с истёкшим сроком годности и оборванные бинты.        Никто не знает. А Сурин и не даст другим узнать всю боль, через которую проходила изо дня в день, из года в год.       Она сидела, рассматривая окровавленные бинты на стопах и радуясь, что сегодня был последний учебный день средней школы. Наконец-то кошмар закончился. Все обидчики разъедутся по разным уголкам Японии с целью стать героями, а Сурин перестанет мозолить им глаза.        И никто никогда не догадается о том, что когда-то эти, на первый взгляд, милые дети были самыми жестокими людьми, которым удалось превратить жизнь одной забитой мышки в сущий кошмар.         В маленькой квартире было подозрительно громко. Мама с кем-то спорила по телефону, не скупясь на пожелания смерти. Сурин слышала, как что-то бьётся о стены или пол, но старалась не зацикливаться на этом. Наверное, у мамы просто закончились деньги.         А потом стало тихо.        Дверь в комнату резко открыли, не обращая внимания на хлипкие петли, едва удерживающие старую деревяшку на себе.        Мать пошатывалась, переводя озлобленный взгляд с дочери на бардак в комнате. С отвращением цокнула, а затем снова взглянула на ребёнка. Она не обращала внимания на пол испачканный красным и окровавленные бинты.        — Я уезжаю. Тебя с собой брать не хочу. И, буду откровенна, плевать мне, что с тобой будет дальше, но брату я позвонила. Приедет он сюда или нет — его дело, — она пару секунд помолчала, уставившись перед собой, затем продолжила, — Забудь о том, что мы родственники. Теперь мы обе свободны друг от друга, — женщина прикрыла глаза и быстро вышла из комнаты, не закрывая за собой.         Сначала Сурин тупо глядела на проём, а затем ощутила животных страх.        Она начала покачиваться из стороны в сторону, пытаясь успокоиться. Пальцами вцепилась в колени, сжимая до красных отметин на коже, а глаза забегали по комнате. Если что, она может пойти в какой-нибудь приют, правильно?         Младшая Сугияма слышала топот и недовольное ворчание. Из открытой двери наблюдала за тем, как мама собирала вещи в порванный пакет, видела, с каким отвращением она перебирала свою одежду.       Она догадывалась, что так будет. Рано или поздно неуравновешенный человек должен был сорваться и кинуть всё. Сбежать, как делают это нездоровые люди. Но было самую малость обидно, что это совершает родная мама.        Хотя это было нормально. Это было правильно. Всем ведь порой хочется бросить всё на самотёк и спрятаться? И не каждому хватает на это сил. А маме, кажется, хватало.        «Мама молодец. Мама делает, то что хочет. Я бы так не смогла», — думалось девушке. Хотя глубоко в душе она испытывала угнетающее чувство предательства, но виду не подавала.        Смысла не было.       Сумико огляделась и, не удостоив дочь последним взглядом, начала отдаляться.        Сурин хотелось сорваться к ней, попросить ещё раз подумать, умолять не оставлять её одну на произвол судьбы, но она не смогла и пальцем пошевелить, когда послышался хлопок входной двери и квартиру поглотила омерзительная тишина.        Сурин справиться. Всегда справлялась. И сейчас тоже сможет. Просто нужно всё обдумать.        Мама позвонила дяде, возможно, он приедет, но наверняка будет недоволен сложившийся ситуацией. Скорее всего оставит всё как есть, бросит и не даст дома, а, вообще, наверно, и не приедет вовсе. Незачем надеется на человека, которого ни разу не видела в жизни.       Сурин сжалась ещё сильнее. Сколько бы она не думала, не видела хорошего варианта развития событий.       — Что, чёрт возьми, я должна делать?        Это была последняя капля в переполненную чашу сдержанных эмоций. Она сорвалась. По щеках потекли противные слёзы, которые она держала в себе весь день.        Сегодня Рин была особенно жестока. На уроках постоянно кидала в неё бумажки, дёргала за волосы и, вроде бы, отрезала небольшую копну; испачкала недавно постиранную белую блузку в красных чернилах; заперла в шкафчике с вонючими вещами и специально дёргала выключатель света.        Она знала, что Сурин боится темноты. Они, в конце-то концов, когда-то были подругами.        Под конец дня Рин напихала осколки стекла в сменную обувь, а она даже не сразу заметила. Стало больно только когда она вышла за пределы школы. Шла домой, терпя ужасную боль, потому что было несколько неловко заниматься лечением на улице.        Небольшие шалости по отдельности происходили каждый день. Сразу все в один — никогда.        Но Сурин пережила его. Смогла не расплакаться, стоя в маленьком и душном шкафчике. Не обращала внимания на красное пятно полюбившейся, но испорченной белой блузки. И терпела боль в стопах, пока шла домой.        Уход мамы окончательно добил её. Теперь она совершенно одна.        Сурин сидела и несознательно раздирала заусенца на пальцах до крови, а когда становилось слишком больно, начинала нервно сжимать волосы на голове.        И так по кругу.        Когда сил причинять себе страдания не осталось, Сугияма глупо пялилась на стену, обклеенную дешёвыми вырезками из журналов и газет. Она всматривалась в каждое изображение, подмечая любые детали, вчитывалась в каждую строку, чтобы голова начинала работать.       Это помогло прийти в себя.         Она встала, поморщившись от тупой боли, нашла чёрные носки и нацепила на ноги, чтобы как скрыть существование ран, так и облегчить себе ходьбу.        Осматривая квартиру, она подметила для себя, что мама забрала все деньги, перерыла каждый тайник и ничего не оставила.        — Просто волшебно..       Сурин прошла дальше, заглянула на кухню и открыла холодильник. Там стояли полупустые банки из под пива, на которые было просто противно смотреть.        Алкоголь всегда портит жизнь, никогда не делает лучше. И именно в нём мама так отчаянно пыталась забыться..       На столе обнаружился грязный нож. Он был маленьким, но очень острым.        Сурин задержала на нём неприлично долгий взгляд, а затем взяла его в руки и пошла в свою вечно холодную комнату. Села напротив зеркала и задумалась о том, что, наверное, всё-таки не сможет справится со всем.        Ей всего пятнадцать лет. Отца она знать не знает, а мать совсем недавно ушла, не оставив ни денег, ни еды. Сейчас ножик, лежащий в испачканной засохшей кровью руке, казался спасением. Единственным вариантом избавиться от всех проблем.       Никто не вспомнит о ней, если она перестанет заходить в сеть. Только через пару недель какой-нибудь сосед захочет проверить, почему стало так тихо.        Никому не будет дела, если одна из миллиона поломанных душ исчезнет из этого мира. Она уверена в этом.       Сугияма молча приставила ножик к бороздке шеи. Вроде как, именно там находится сонная артерия. Заглянула в зеркало и криво улыбнулась. Сейчас она выглядит так смешно: в сырой комнате, сидя на хлипком стуле и решаясь на убийство.        Своё убийство.        Ей было страшно. Но если она не решится, то избавиться от всепоглощающей тревоги по-другому не получится. Девушка просто не знает других способов.       Дыхание спёрло. Краска с лица давно сошла.        «Надо только надавить посильнее и всё закончится. Давай, Сурин, это не так сложно, ты же можешь» — девушка прикрыла глаза, а рука начала мелко подрагивать.        Она не может этого сделать.        Маленький ножик выпал и с глухим стуком упал на пол. Сугияма дёрнулась в испуге и сгорбилась, обняв руками неприятно трясущееся тело в попытке защититься от самой себя.        Сурин будто очнулась ото сна. Неприятного, липкого кошмара, осадок от которого преследует весь оставшийся день.        Она не может понять, действительно ли хотела этого?        — Я не могла.. — договорить не дал приступ рвоты. Ей было тошно от самой себя, своих мыслей и       желаний.        В голове начал рушится собственный образ достойной и крепкой девушки, который она выстраивала всю жизнь. Она никогда не была сильной, чтобы дать отпор обидчикам, но никогда не была настолько слабой, чтобы собственноручно оборвать своё существование.        Или была?         То, что она сейчас пыталась сделать, окончательно убило понимание себя. Кирпичная стена, выстроенная глубоко в подсознание, начала разваливаться.        Кирпичик за кирпичиком.       Она очень хочет жить. Хочет быть как все подростки: молча, а иногда громко радоваться жизни. Она так сильно хочет почувствовать жизнь, а не просто выживать.        От собственного самоистязания её отвлёк громкий стук. Сурин нервно вздрогнула, но не решилась подойти к двери. Сил уже не было, а призрачная надежда, что это могла быть мама исчезала, почти так же, как и сама девушка минутой ранее.        Стук повторился уже более настойчиво, и Сугияма была вынуждена крадучись подойти к входной двери, боясь, что шум в подъезде может привлечь внимание ненужных людей. Она тихо приоткрыла дверь и увидела перед собой неизвестного мужчину, вид которого не на шутку испугал.        — Вы ошиблись адресом, — девушка знать не хотела, насколько убого сейчас выглядит в глазах мужчины и уже начала было закрывать дверь, как лакированная чёрная туфля помешала ей, а лицо уже единственной хозяйки этой дыры исказилось в недовольстве.       — Сурин, верно? — мрачный кивок послужил ответом для неизвестного, — Просто кошмар, ты так на неё похожа, что аж тошнота берёт, — он закатил глаза, приметив усиленное давление на свою ногу, но в примирительном жесте поднял руки, — Разве так встречают родного дядю? Что-то не вижу хваленого воспитания. Поэтому буду кратк, моя драгоценная сестра позвонила и начала верещать что-то о несправедливости жизни и прочем-прочем, потом добавила, что хочет кинуть тебя и смыться в закат с богатеньким парнем, — он остановился и цокнул, — Слушай, такое я терпеть не могу, хватит издеваться над моей обувью: отпусти эту чёртову дверь.        Сурин недоверчиво прошлась по нему взглядом, а после повиновалась и молча пропустила дядю в квартиру. Хлопнув дверью да посильнее, она поравнялась с ним и вопросительно подняла       бровь.        — Затем сказала своей адрес и дала мне волю делать что душе угодно. Взять тебя на попечительство, просто бросить или сдать в приют, — он помолчал, примечая нехорошие детали в образе своей племянницы, а затем, дав время на понимание его слов, снова заговорил, — Честно говоря, я хотел забить на тебя и продолжить отсыпаться после работы в своё удовольствие, но некоторые жизненные ценности сподвигли меня приехать сюда. Так что собирай свои манатки и спускайся на улицу.       Мужчина молча показал ей документ, подтверждающий его родство с матерью Сурин, ткнул пальцем во все печати, доказывающие подлинность, вышел из прогнившей квартиры и оставил поражённую девушку одну.        — Что это сейчас, блять, было?       Судьба никогда не была к ней благосклонна. Всегда был подвох. И только что появившейся дядя на пороге не внушал доверия.        Она боялась рисковать и менять что-то в привычном и устоявшемся режиме пустого существования, но если дядя действительно сможет её приютить хотя бы на время, то она не пустоголовая дура, чтобы отказываться от этого, когда в карманах ни копейки, а есть хочется.        Сурин в спешке начала перебирать вещи, волнуясь о том, что если она хоть на минуту задержится, то дядя уедет. Он не выглядел как человек, довольный стечением обстоятельств.       В рюкзак уместились джинсы, шорты, две майки и кофта, всё для соблюдения личной гигиены, паспорт с другими документами и несколько значимых безделушек. Большего не нужно, да и брать, грубо говоря, было нечего.        На глаза попался недавно упавший нож. Сурин прикрыла глаза и медленно вздохнула.        Она не сделала этого. Она будет жить.        Сугияма быстро добежала до ванны, оценила всю ущербность своего вида и постаралась привести себя в порядок: ранки на пальцах заболели, стоило начать отмывать засохшую кровь, но девушка упрямо терпела; чёрные волосы были изрядно спутаны, и Сурин пришлось несколько минут вычёсывать колтуны, не обращая внимания на выдранные клочки; несколько сосудов в глазах полопались, выделяя и без того красные глаза. С этим она уже ничего не могла сделать, поэтому просто пару раз умыла лицо в холодной воде, чтобы придать большей живности и убрать излишнюю бледность кожи.        Сурин была готова. Перепроверила все выключатели и вышла из квартиры.        Хотелось обернуться, окинуть взглядом бедный, родной дом, попрощаться с ним и со всем воспоминаниями, но девушка пересилила себя. Молча закрыла дверь и пошла по лестничному пролёту.        На улице стоял дядя, оперевшись на, кажется, очень дорогую машину. Судя по окуркам вокруг него, он докуривал не первую сигарету, затем молча выкинул последнюю и открыл для Сурин дверь на переднем сидении. Она тихо села, пристегнулась и прижала к себе рюкзак.        Путь начался в гнетущем молчании. Дядя следил лишь за дорогой, не обращая внимания на настойчивый взгляд слева от себя.        Сурин, не особо стесняясь, разглядывала его. Первое, что бросилось в глаза — внешность. У дяди были тёмные, кудрявые волосы и янтарные глаза, черты лица были слегка резковатыми. Он был ухожен и, кажется, следил за модой, потому что сейчас чуть ли не каждый четвертый мужчина в мире стрижёт кроп. Он был одет свободно: простые чёрные спортивки и байка поверх майки. Как не посмотри, он был при деньгах, чему Сурин душевно обрадовалась. Хотелось верить, что с такими возможностями он не станет давать ей еду один раз в день. Хотя, даже если и станет, она не будет сильно против.        Стоило дядя подать голос, как Сурин тут же дёрнулась и с наигранным интересом начала рассматривать вырисовывающиеся пейзажи за окном.        — Если есть что спросить, спрашивай, а не молча разглядывай. Это будет наш первый и последний объёмный диалог, — он угрюмо вздохнул и оперся щекой о свободную руку.        — Как мне к вам обращаться?        — Сунами. Можно на «ты». Но будешь называть меня дядей — выставляю за дверь в первую же секунду, — Сурин неопределенно вздрогнула и кивнула, обдумывая следующий вопрос.        — Кем ты будешь мне приходится?        — Твоя полоумная мамаша каким-то чудом нашла мой адрес и прислала документы, в которых она отказывается от тебя и передаёт мне все права на опекунство. Я поставил подпись.         — Поняла.       Через две минуты молчания, дядя взглянул на худой силуэт племянницы и, неизвестно какой раз за день, вздохнул:        — Всё? — Сурин слабо кивнула, не решаясь поднять взгляд. Если говорить откровенно, у неё ещё была уйма вопросов, но она просто побоялась их задавать, чтобы ещё сильнее не досаждать опекуну, —  Тогда у меня есть несколько. Отвечай быстро и ёмко. Что у тебя за причуда?       — Воспроизведение цветов ликориса из собственной крови. Могу придавать им различные формы и создавать некоторое оружие.        — По десятибалльной шкале насколько оценишь свои навыки управления?       — Пять.        — Ужасно, — Сурин поджала губы. Она и сама знает, — Если бы у тебя была возможность стать героем, как бы ты к этому отнеслась?        — Неоднозначно, — ей уже не нравился этот блиц-опрос. Она начинала догадываться, к чему он клонит.        — Ты бы хотела учиться на геройском факультете? — младшая Сугияма поморщилась, сильнее прижимая рюкзак к себе и вжимаясь в сиденье. Сунами не располагал к себе, не говорил прямо и заставлял лишь догадываться о причинах таких навязчивых вопросов.        — Насколько я поняла, тебе не то чтобы нравилась перспектива вести со мной через чур долгий разговор. Говори прямо, — угрюмо заметила Сурин, а потом тише добавила, — Пожалуйста.       — Отлично. Хоть в этом ты не похожа на мать. Ты попробуешь сдать вступительные экзамены в академию UA. Честно говоря, это просто моя прихоть и желание проверить тебя. Не более, — Сунами взглянул на Сурин через зеркало и обречено потупил взгляд, — Я не рассчитываю, что ты поступишь, но, даже если так, думаю, вылетишь через неделю.        — Тогда к чему это?       — Ты уже узнала всё, что хотела. Не вижу смысла отвечать дальше.       — Тогда могу ли я задать вопросы, не касающиеся моего дальнейшего геройского будущего? — девушка начинала медленно вскипать, хотя для мужчины это было незаметно. Как минимум, Сурин хотела так думать. Если уж Сунами сам обрисовал её дальнейшие перспективы, то и она не будет сдерживаться в своих желаниях.       — Валяй, всё равно есть ещё минимум два часа.       — Что у тебя за причуда?       — Неожиданно. Если кратко, то она тоже связна с цветками ликориса. Это, в целом, наша родственная сила.       — И ты, очевидно, не будешь рассказать о ней более подробно.       — Очевидно, — на губах мужчины появилась что-то сродни улыбки, хотя младшая описала бы её как оскал.       — Ты герой?       — Да. Создал собственное агентство.       — Круто, — Сунами громче нужного хмыкнул, отчего Сурин недовольно сжалась. Её слова не были ни насмешкой, ни злорадством, — Я, если что, серьезно. Это реально круто.       Дядя оставил её слова без ответа. Лишь неопределенно пожал плечами, чего девушка не увидела, устремив взгляд на красивые поля за окном.