fever

      Пальцы Рикса скользят по оголенному торсу Хотча, аккуратно обводят срастающиеся линии железа и кожи — непривычно, долгожданно. Хотчу кажется, что его металл плавится и шипит, когда он смотрит на Рикса, когда стягивает с него нижнее белье, когда Рикс охотно двигает бедрами, помогая. Хотчу впервые так хочется обнажить тело и обнажиться душой, и Рикс чувствует это тоже — наконец-то дает себе волю лелеять его так, как хотелось уже давно — целует Хотча в лоб и в щеки, трется своим носом об его нос, целует брови, целует глаза: янтарь сливается с небесной синью — кибернетическая радужка мерцает также живо и нетерпеливо, как настоящая, и Рикс не может поверить, что спустя столько утраченных лет в тенях они наконец-то могут видеть свет и касаться, целоваться и трогать — не стесняться, не отшучиваться, не прикидываться кем-то другим.       Рикс проводит большим пальцем по губам Хотча, прежде чем приластиться к ним собственными — сделать так, как мечтал, кажется, вечность. Целует тягуче, целует настойчиво, целует и привыкает к новому вкусу. Кровь от излишней страсти смешивается со слюной на их языках, и Рикс чувствует руки, ползущие по затылку, путающие волосы, вцепляющиеся намертво. Дышит тяжело, не может насытиться, оставляет напоследок смазанное прикосновение к имплантам на подбородке, и не может поверить, что это — взаправду:       — Совершенство, а ты точно не снишься мне?       — А ты мне?        Хотч хрипло смеется бархатом, а у Рикса от нежности все щемит в груди; кажется жизненно необходимым прильнуть еще ближе, расцеловать еще слаще, дотронуться еще смелее — чтобы убедиться в реальности. Рикс ползет ниже, кусает шею и вгрызается на живую — начисто слизывает все недосказанности и страхи. Ведет языком от ключицы и до ребер, ползет к животу и внутренним сторонам бедер, касается их губами — слишком близко, слишком жарко; Хотча пробирает до дрожи и он выгибается всем позвоночником, когда Рикс теперь целует его колени и щиколотки — слишком интимно, слишком изголодался.       Хотч не выдерживает напора, когда Рикс снова поднимается выше и касается члена, когда берет его глубже и двигает головой с намеренной медлительностью. Хотч сталью хватается за пепел волос, сипит сквозь зубы, толкается вперед и встреча глазами в глаза — Рикс нагло смотрит снизу вверх — неприкрыто любуется, дразнится, обожает; а щеки у Хотча горят, и румянец весело ползет за железные части. Хотч застигнут этим врасплох и прикрывает лицо — по привычке; но Рикс отстраняется, снова оказывается наверху и одним быстрым движением убирает его руки, берет их в свои и целует теперь каждую фалангу, каждую костяшку, каждую деталь и каждый изгиб.        — Нет, прошу. Не со мной, не сейчас, не прячься.        Хотч стонет от прерванного контакта, быстро обвивает талию Рикса ногами, обводит ловко все боевые шрамы, покоящиеся на широких плечах — обжигает металлическим холодом смуглую кожу, со всей силы впивается в нее ногтями, чтобы оставить свои. Чтобы наконец-то вцепиться за живое, сохранить подтверждение, что все это — было. Чтобы все видели — они любят друг друга — до боли; чтобы видел сам — он любит — до безрассудства — и спустя столько лет, кажется, почти не боится этого.       Рикс послушно подставляет всю свою спину и всего себя целиком — улыбается в поцелуи, когда Хотч в его руках становится таким податливым: вроде бы и железный наполовину, а вроде такой теплый и такой мягкий, почти бескостный. Рикс трясущимися руками тянется к тумбочке и надеется найти там что-то, подходящее под смазку — полупустой пузырек с ароматическим маслом легко поддается, несмотря на тремор, и Рикс про себя благодарит тех, кто останавливался в этом богом забытом отеле на отшибе галактики до них — смазывает пальцы и быстро заставляет Хотча простонать еще раз, когда вводит сразу два и начинает интенсивно двигать ими. Чувствует собственное жгучее возбуждение, свободной рукой трогает себя и чувствует, как рука Хотча мягко ложится поверх.       — Черт, Ри-икс! Твою мать, если бы ты знал, сколько я мечтал об этом, сколько раз представлял тебя — нас. Еще там, на Блоре. И в Сионуме. И где только не делал этого.       — Расскажи, — Рикс шепчет это прямо в губы, оставляет между словами прикосновения, специально сбавляет темп, — расскажи мне все свои мысли, прошу, не бойся меня, больше не надо.       — Ты сумасшедший, — Хотч рвано выдыхает, приближается к уху Рикса, задевает серьгу зубами, — я много о чем думал, знаешь. Как прижимаю тебя к стенке в медицинском отсеке. Или бросаю тебя на песок тренировочной площадки и трахаю тебя прямо при всех. Или как мы в кабине моего корабля только вдвоем посреди неизвестных созвездий, и я сижу на твоих бедрах, и чувствую тебя внутри — всего, пока ты берешь меня целиком. Или в душе, в котором ты постоянно пропадаешь, пока я до чертиков долго жду тебя в комнате.       Рикс застенчиво улыбается, вспоминая, о чем грезил сам — Рикс сожалеет, когда понимает, насколько по-дурацки они обошлись друг с другом: столько времени страшиться поговорить обо всем, столько лун к ряду делить на двоих — крышу, быт, вещи, шутки, кота и посуду, но ни разу не разделить кровать. Столько зим робеть от случайных касаний и таять от разговоров под градусом — стыдиться, в тайне представляя голым того, кого зовешь: друг, товарищ, приятель — или на что там хватало фантазии. И теперь уже Рикс смущается и норовит зарыться в гладких черных волосах, пригреться к искусанной шее и скрыть там лицо, накинуть волосы на глаза и быстро отвернуться в сторону, но пальцы Хотча перехватывают его подбородок и держат упрямо:       — Ну нет уж, чертяка, я тоже не дам тебе спрятаться. Не со мной и не сейчас.