Плоть и кровь

      И снова чёртов понедельник.              Нанами словно был живым терминалом учёта рабочего времени. Приходил ровно в девять — ни минуты погрешности. Предпочитал выезжать в колледж заранее, дабы избежать пробок. Если прибывал слишком рано, то спускался к ближайшему кафе, брал чёрный — горький, но ароматный, кофе и, если позволяло время, возвращался пешком, останавливаясь на уступах, чтобы насладиться видом на зелёные массивы и одноэтажный пригород.              Уходил он тоже ни минутой позже. Ведь ему были так ненавистны переработки.              Это пошло ещё с работы в офисе: корпоративная культура, да и сама сфера предполагала вечные задержки. А с его идеей фикс о досрочном выходе на пенсию, переработки и вовсе стали для него чем-то почти оскорбительным. Стоило стрелке часов отмерить шесть — он тут же собирался и уходил. Исключение составляли редкие задания, выбивающиеся из графика. Тогда он и придумал тот самый пакт: ограничив свою проклятую энергию в течении дня, в схватках, происходивших после рабочей смены или, что Кенто особенно не любил, в выходные на экстренных вызовах, её выброс становился больше. Так он мог быстрее справиться с врагами и досрочно завершить миссию.              Но Нанами боялся себе признаться… в тайной любви к утру понедельника. Да, он его ненавидел из-за того, что приходилось возвращаться на работу после прекрасно проведённых выходных. Но при этом это был и самый спокойный день недели. Департамент, раздающий задания, лениво разгребал заявки, накопившиеся за выходные, и не торопился вызывать магов. Поэтому, в первой половине дня, Нанами обычно сидел в зале, листал газету, купленную с кофе, а затем и книгу, которую хранил в своём кабинете для таких тихих часов.              Здесь было спокойно: студенты в это время занимались в аудиториях. После обеда у них начинались тренировки и выезды — но их Нанами редко заставал, потому что уже сам уходил на первые вызовы.              Вот и сегодня он неторопливо пил остывающий кофе и листал новый роман — с детективами, шпионами и интригующей любовной линией. В последнее время его особенно цепляли ромкомы — и этот факт озадачивал. Что-то было в появлении и развитии чувств между, казалось бы, неподходящими друг для друга людьми. Как они защищали друг друга, прикрывая от летящих снарядов; как были друг для друга опорой, но без принуждения к чему-то ещё. Нанами, не осознавая этого, даже едва заметно улыбался, читая наиболее интересные и чувственные сцены, и хмурился, почти по-детски, когда приходилось отвлекаться или откладывать книгу.              Вот и сейчас — после тяжёлого разговора и поставленной точки в личном деле — девушка появляется на пороге возлюбленного, признаётся в чувствах и утягивает его в страстный поцелуй…              Узнать, что было дальше, сегодня Нанами не суждено. Рядом с ним предательски промялся диван и раздался до боли знакомый смешок.              — А что это ты тут читаешь с улыбкой до ушей? — прозвучал голос Сатору прямо над ухом.              Нанами захлопнул книгу, даже не подумав о закладке, и уставился вперёд. Уши опалило жаром, будто его застукали за чем-то непристойным.              — Вам что-то нужно, Годжо-сан? — спросил он, не поворачивая головы. Сжатые челюсти сводило от напряжения, а макушка, казалось, вот-вот задымится.              Сатору, приподняв повязку, с интересом осматривал обложку книги — плотную, без картинок, с витиеватым золотистым узором по краю и аккуратно напечатанным заголовком. По таким скудным данным сложно было понять, что за сюжет прячется на страницах. Но по лицу Нанами, поглощённого сюжетом, читалось больше, чем по аннотации: тонкие губы расплылись в лёгкой улыбке, а взгляд бегал по строкам, словно пытался поспеть за темпом истории.              — Да, хочу узнать, что там у тебя за книга. Может, и мне понравится, возьму на заметку, — не отставал Сатору.              — Ничего необычного. Просто хороший детектив, — отрезал Нанами и, наконец, повернулся к соседу по дивану. — И вообще, вы же не читаете книги.              Годжо, наконец получивший внимание Кенто, довольно ухмыльнулся — и, будто играя по своей собственной, тщательно продуманной накануне партитуре, резко сменил тему:              — Как дела у Юки-чан?              Только не это. Я так и знал.              Нанами понимал, что всё к этому придёт — к ненужным вопросам, к раздражающим репликам. И всё это был Годжо — вечно несерьёзный, инфантильный, как будто ребёнок, намеренно проказничающий для привлечения внимания.              И он намеренно лез в коробку с ценностями Кенто.              Это было то личное, что он хотел бы спрятать от сторонних глаз. Юки была тем сокровищем, которое он хотел уберечь от этого проклятого мира.              Колледж был его обязанностью — он принял эту работу как долг, как миссию, которой исправно следовал. Но он чувствовал, как сущность мага с каждым днём поглощала его всё сильнее, размывая границы между человеком и инструментом.              Юки была тем самым якорем, которым он цеплялся за мирную реальность. Она напоминала ему, что он всё еще живой человек. И что вне бесконечных схваток и смертей существует беззаботная человеческая жизнь, где он был счастлив.              И, возможно, дело было не столько в словах, сколько в том, кто их произносил. Годжо — человек, которому чужды границы и нормы. Ему не писаны правила, он жил как хотел и считал нужным.              В любом случае Нанами хотел бы поскорее от него отвязаться, пока тот не копнул глубже.              — Всё нормально. Хороший поток клиентов, — быстро пробубнил он, машинально поправляя галстук. Мысли уже выстраивались в цепочку: как бы тактично и быстро ретироваться из этого разговора и оправдать своё срочное исчезновение.              Но не тут-то было. Годжо приблизился опасно близко — закинул руку на плечо, наклонился так, что ухо обдало неприятно горячим дыханием. И с той же легко-дразнящей интонацией, с которой он обычно терзал терпение Нанами, прошептал:              — А она милашка, согласись?              Сатору никогда не учился на своих ошибках. Или, что вероятнее, намеренно допускал это. Он продолжал лезть, нарушать личные границы, щекотать нервы Нанами, зная, как это его бесит. И получал от этого своё собственное, извращённое удовольствие — от реакции и раздражения, которое было так легко спровоцировать.              Локоть рефлекторно прилетел прямо ему в живот. Удар был не сильным, но достаточно резким и точным, чтобы Годжо согнулся пополам с наигранно драматичным стоном. Сценарий, отрепетированный десятки раз: он нарывается, получает за это и делает вид, что удивлён.              — Это значит да? — едва выпрямившись, прерывисто продолжил Сатору, и, ехидно ухмыляясь, посмотрел исподлобья на резко раскрасневшегося Нанами              Но в этот раз было что-то ещё. Это была уже не обычная шалость, чтобы раздразнить Кенто. Это была уже не привычная игра, где Годжо снимал свою «бесконечность» и нарывался на ответную реакцию — предупреждающий тычок, напоминающий, что тот теперь открыт.              Это было гораздо ближе. Прикосновение не к телу, а к самой душе.              И ведь Нанами мог стерпеть от него многое: глупые шутки, неприличные рисунки, подколы и идиотские прозвища. Но сейчас Сатору надавил на нечто, что Кенто прятал даже от самого себя. И вдруг стало совсем не смешно.              Прозвучавшие вопросы словно были ядовитым дротиком, запущенным исподтишка и попавшим в закрытое, надёжно спрятанное от всех, как ранее казалось Нанами, сердце.              Он даже не понял, почему его так кольнуло под рёбрами. Это было похоже на почти забытое ощущение, подобное тому, что было в детстве — когда кто-то, без разрешения, тянет руку к твоей самой любимой вещи: к книге, игрушке, чему-то, что ты никому не позволял трогать. Потому что это твоё.              Только вот Юки не была его. Он и не смел думать о том, что она может принадлежать ему. Она не была игрушкой, а отдельным человеком, но такой важной частью его жизни.              Он не имел права на то, чтоб называть её своей. Но это не мешало всем внутренностям сжаться от хлещущего раздражения, источник которого Нанами не понимал. Душу словно сдавило изнутри. Как будто перед ним поставили зеркало, и он отвернулся, потому что не хотел заглядывать внутрь себя.              Малопонятные эмоции и отголоски разума смешались в неразборчивую, вязкую массу, катящуюся по пищеводу. Недоумение, раздражение, неведомый укол — всё перемешалось и пульсацией в висках.              Нет. Тут не о чем думать. Это просто Годжо опять достал. Лезет и раздражает, как обычно. Нужно просто уйти.              Нанами резко подорвался и выровнялся в стойку. Только теперь он заметил, насколько сильно сжал челюсти — они уже болезненно ныли, отдавая в уши звенящим шумом. Пальцы невольно стиснулись в кулаки, губы вытянулись в прямую линию. Весь его облик будто кричал: «Ты не дождёшься от меня той реакции, на которую рассчитываешь». Он выберет сдержанность: холодно ответит и уйдёт, проглатывая бурю чувств — он разберётся с ними позже, наедине, дабы не ляпнуть ничего лишнего.              — Годжо-сан, — наконец сказал Нанами: медленно, как бы проверяя, способен ли держать голос ровным. — Я стараюсь вести себя уважительно по отношению к вам. Поэтому попрошу — не трогайте личные темы, которые вас не касаются.              — Воу-воу, я не со зла, прости. — Сатору поднял руки в театральном капитулирующем жесте. — Просто интересно, как ты к ней относишься.              — Повторюсь, это вас не касается. До свидания.              Кенто резко сорвался с места и широким шагом направился к выходу. Свежий воздух. Да. То, что нужно. Он поможет прийти в себя и сбить напряжение.              Но Годжо, кажется, не понимал, что разговор завершился. Или намеренно хотел его продолжить, несмотря на бегство Нанами. Он мигом оказался рядом, шагая сбоку и не умолкая:              — Ну я же видел, как ты смотрел на неё. Как заботился, переживал. Может, даже ревновал, как сейчас.              Нанами пытался его не слушать, но слова сами достигали его ушей, проникали внутрь и откладывались жгучей печатью, что будет терзать его в ближайшем будущем. Он недовольно пыхтел, хмурясь и поджимая губы, пытаясь скрыть своё недовольство в молчании.              Кенто уж точно не хотел срываться. Не хотел переступать черту и грубить. Особенно Годжо. Он осознавал, что находится в уязвлённом положении рядом с Сильнейшим магом, главой одного из Трёх Великих Кланов. И хоть Сатору не отличался злопамятностью, создавать себе проблем лишний раз не хотелось, как и вредить имиджу. А вот убежать, скрыться с глаз или провалиться под землю — ещё как.              Нанами, выставив руки вперед, распахнул двери и направился прочь из техникума, лишь бы отвязаться от нежеланного внимания.              — Так она тебе нравится?              Последний вопрос прозвучал особенно громко в голове Кенто, несколько раз отразившись эхом в подсознании. Он на мгновение замер, осмысливая озвученные слова, и медленно повернулся. Не верилось в то, что он услышал мгновением ранее.              — Что ты сказал? — отчеканил он, глядя прямо в беззаботное лицо Сатору.              — Ну, нет так нет, — пожал плечами тот и по-идиотски, как показалось в моменте Нанами, улыбнулся. — А мне понравилась. Подскажешь, что она любит? Что ей подарить?              Да что он такое несёт?!              Кенто нахмурился и шагнул к нему, но вновь застыл.              Что-то внутри сорвалось. Нетипичная для него эмоция накрыла с головой. Ощущение, будто всё, что он тщательно раскладывал по полочкам, в один миг сбросили на пол. Он не знал, куда деть этот шквал нахлынувшего хаоса. Закричать? Резко ответить? Швырнуть что-нибудь?              Но всё это было нетипично для него. Обычно он гасил раздражение в себе, отвечая сарказмом, а чаще просто уходил, не желая раздувать из мухи слона.              Что со мной происходит?              Нанами пытался найти тот самый верный способ справиться с сложившейся ситуацией, не теряя лица. Он задрал голову и закрыл глаза, став глубоко дышать: случайно вспомнилась увиденная в утренней газете техника, чтобы успокоиться. Неожиданно, но это сработало.              — Годжо-сан, я прошу вас не шутить на такие темы, — наконец произнёс Нанами — удивительно спокойно даже для себя. — И не трогайте Юки.              В последней фразе прозвучала новая нотка — жёсткая, почти угрожающая, что испугало самого Кенто.              Разве я способен на такое? Нет, это не я.              — Пожалуйста… — добавил он, смягчая сказанное ранее.              Надо как-то уйти…              Идея пришла быстро. Кенто сунул руку в карман, сделав вид, что почувствовал вибрацию телефона.              — У меня вызов. Хорошего дня.              Нанами развернулся и спокойно, будто ничего и не было, удалился прочь, оставив непонимающего Годжо далеко позади себя. Это явно не та реакция, что он ожидал увидеть.              Кенто стало легче дышать, стоило только выйти за пределы барьера техникума. Будто сама атмосфера внутри давила проклятой энергией, не дающей мыслить ясно.              Но почему-то сердце продолжало щемить, а мысли — бурлить, сталкиваясь друг с другом.              Нанами понимал — Сатору делал это намеренно. Годжо мог быть несерьёзным, легкомысленным… но к «своим» он был добр, и откровенного зла не желал.              Но зачем тогда он это сделал?              Ревность…              Годжо сказал о ней, а Нанами и не заметил это слово — такое коварное, но так уместно прозвучавшее. Но ведь ревнуют… когда любят? Или друзья тоже способны на это чувство?              Он просто хотел помочь. Поддержать её в начинании, сделать всё, чтобы она чувствовала себя счастливой. Это ведь нормально для друзей?              Тем более, у неё уже есть широкий круг общения. Нанами плевать на других — главное, чтобы ей было хорошо с ними.              А Сатору будто хотел задеть, осквернить то, почти святое для Кенто. Юки и её место в его жизни — это было сокровище, не предназначенное для чужих взглядов и слов. Именно поэтому он разозлился.              Да ведь? Это же не ревность? С чего он вообще это взял?              Нет. Это было просто… беспокойство.              «Так она тебе нравится?»              Эти слова вновь прозвучали голосом Годжо, словно тот стоял прямо за спиной. Нанами вздрогнул и рефлекторно обернулся — никого.              Она мне… нравится? В романтическом смысле?              Разве это любовь?              Кенто уже и не помнил, когда последний раз влюблялся. За двадцать четыре года лишь школьная любовь, быстро угасшая после однозначного отказа и поступления в магический колледж. Несколько скоротечных отношений — попытка «жить как все».              Кенто был уверен, что помнил и знал, что такое любовь: когда сердце готово выпрыгнуть из груди, желание постоянно быть рядом, говорить днями напролёт о извечных чувствах. Но всё это быстро проходило, оставляя после себя пустоту. Нанами уже потерял веру в те чувства, о которых пишут в книгах: о той романтике — лёгкой и непринуждённой — кружащей в воздухе розовым потоком вокруг влюблённых; о том, что любимого хочется слушать, смотреть, ловить каждое движение столь желанных губ; о том, что любые преграды ни по чём силе истинной любви — кажется, что жизнь перестраивается в угоду двум сердцам, желающим слиться в единое целое.              А ведь реальность была другой. Мир был пропитан романтизацией почти нереалистичных чувств, проходящих сквозь года до самой старости. Истории о «жили долго и счастливо» были редкими в новостях и частыми в литературе и кинематографе.              Его родители уже долго время вместе, да. Они служили примером верности друг другу, но уж точно не пылких и страстных чувств. Они были больше похожи на друзей, живущих вместе и имеющих чуть больше привилегий, чем обычно.              И ведь это похоже на то, что было между ним и Юки…              Но всё же они были не героями романтической истории, где сама судьба сводит персонажей и помогает устроить свою жизнь.              Нанами — маг. Он прекрасно понимал — ради него мир не схлопнется: не исчезнут все проклятия, освобождая его от тяжкого бремени. И он не мог позволить дать себе шанс на взаимную любовь, чтобы потом разбить своей половинке сердце. Ведь если он умрёт… это убьёт и её. Уничтожит её счастье и те самые горящие глаза, которые заставляли его улыбаться. Она была достойна лучшего. Не Нанами — тот, кто сделает её счастливой. Но, как бы ему больно не было, он хотел быть рядом, пока жив, и видеть, что Юки счастлива — может и не с ним, может и не сейчас, но когда-нибудь уж точно.              Сердце обливалось кровью, а грудь давило так, что тяжело было дышать.              Да, кажется, я…              И если вдруг окажется, что Юки чувствует то же… лучше прекратить терзания друг друга и разойтись. Как бы он не хотел лишаться подруги и отказывать ей во взаимности, разбить её сердце своей смертью — это худшее, что он может сделать.              Нанами молил всех известных ему богов, чтобы не пришлось предпринимать этих тяжёлых шагов. Он надеялся, что ему удастся сохранить столь ценную для него дружбу, не разбивая больше ничьих сердец, кроме его собственного.              Я просто надеюсь, что это невзаимно. Так будет легче. И для неё — безопаснее.              На лицо шлёпнулись крупные капли дождя, а до ушей разнёсся раскатистый гром. Нанами и не заметил, как остановился на уступе и смотрел куда-то в сторону гор. Их накрывала чёрная туча, пришедшая с океана, и плотная стена дождя, медленно ползущая в сторону техникума.              Пора возвращаться.              Внезапно в кармане завибрировал телефон. Сообщение из центра распределения заданий. Кенто недовольно покосился на него, оценивая дальность и сложность. Следом пришло ещё одно сообщение, от Иджичи: он уже был готов выезжать.              И только теперь Нанами заметил, что книга всё ещё была в руке. Твёрдая обложка покрылась мокрыми пятнами от капель дождя и испарин с ладони.       Символично…       Кенто, вслух ругнувшись на свою беспечность, сунул роман под пиджак и последний раз оглядел расстилающиеся с уступа пейзажи. Он выдохнул, вновь сортируя мысли по полкам.              Он обязательно со всем разберётся. И, как он надеялся, лучшим образом для себя и Юки. Иначе, придётся выбирать между сердцем и её жизнью — и он уже знал, что выберет.