Глава 4. Бабочка.
26 января 2025 г., 22:54
Начались тренировки. Леви и его друзья учились летать на УПМ и совершенствовали свои навыки. Конечно, не всё шло гладко. Были и неудачные попытки взлететь, и жёсткие приземления, и моменты, когда механизм отказывался слушаться, заваливаясь набок вместе с седоком. На ошибках учатся — это Леви знал с детства. Вот только некоторые из этих ошибок он предпочёл бы забыть. Как и то, что сам в самом начале был далёк от всесилия.
Фарлан с Изабель часто припоминали ему те дни. И каждый раз, когда они начинали эту тему, Леви фыркал, закатывал глаза и пытался заткнуть друзей. Но Чёрч, ухмыляясь во весь рот, выдавал своё коронное:
— Героями не рождаются, а становятся!
Фразу эту он повторял так часто, что у Леви начинал дёргаться глаз при первых же звуках слова «герой». Он уже готов был заклеить Фарлану рот скотчем, но тот каждый раз уворачивался и продолжал веселиться.
Но это было цветочками. Настоящая проблема оказалась куда серьёзнее. И из-за неё у Леви дёргался не только глаз.
Эта проблема подхватила ветрянку.
Да-да, вы не ослышались. То время, на которое он отдал Риану Хейзел, оказалось не таким уж «хорошо проведённым». Видимо, кормилица брала на дом и других детей — подработка у неё была такая, приглядывать за мелюзгой, пока родители «вкалывают» или пьянствуют. Кто-то из этих детей принёс заразу. И Зараза, конечно, подцепила её.
А через неё — и Леви.
Какого же было его удивление, когда через пару дней после того, как дочь покрылась красными зудящими пятнами, он заметил первые прыщики на собственных руках. Оказывается, в детстве он ветрянкой не болел. А сам попросту и не знал, что такая болезнь вообще существует.
Теперь узнал. В полной мере.
В итоге вместе с этой дурой они слегли на добрых полторы недели. Черт бы её побрал.
Леви чувствовал себя идиотом: здоровый мужик, который грабит, выживает, да и в целом, человек он серьезный, сейчас валяется в постели с детской болезнью, покрытый мелкими расчесанными язвами с ног до головы. Рина, которая перенесла ветрянку легче, всё равно капризничала, чесалась и орала, когда он мазал её зеленкой. А он орал не меньше, когда мазал себя — потому что дотянуться до собственной задницы, не взвыв от боли и зуда, было невозможно.
Фарлан с Изабель приносили еду, воду, меняли простыни. И ржали. Ржали так, что, казалось, стены тряслись.
— Ты зелёный! — вопила Изабель, падая на стул от смеха. — Весь зелёный!
— Заткнись, — шикнул Леви, пытаясь одной рукой удержать Риану, которая извивалась как уж, а другой — намазать ей очередной прыщик. — Иди лучше помоги, вместо того чтобы скалиться.
— Ни за что! — Изабель вытирала слёзы. — Это лучший день в моей жизни!
Фарлан, который притащил целую аптеку зеленки (видимо, скупил всё, что было у господина Митта), стоял в дверях и ухмылялся.
— Наслаждайся, друг. Вся прелесть ветрянки в том, что она бывает раз в жизни. Цени момент.
Леви ценил. Каждый зудящий, жгучий, бесконечный момент.
Риана, намазанная зеленкой с головы до ног, напоминала маленького монстра. Она сидела на кровати, пуская пузыри из слюней, и смотрела на отца с выражением глубокой обиды. Леви смотрел на неё в ответ с не меньшей обидой.
— Это ты виновата, — сказал он, тыча в неё ватной палочкой. — Подцепила где-то эту заразу и мне притащила.
Риана не ответила, видимо, придумывая новую пакость. Схватила палочку и попыталась засунуть её в рот.
— Не смей! — Леви выхватил палочку, но было поздно — зелёнка уже красовалась на её губах. — Да чтоб тебя…
Боже, если ты есть, дай ему сил…
Он грубо вытер ее рот тряпкой, чувствуя, как у него самого чешется всё, что можно и нельзя. Изабель, наблюдавшая за этой сценой, зашлась в новом приступе хохота.
"Героями не рождаются, а становятся. После ветрянки, мать её." — закатил глаза он.
И затем всё завертелось в бешеном ритме, за которым Леви поспевать просто не мог.
Теперь они летали так, будто родились с этими механизмами за спиной — бесшумно, быстро, неуловимо. Жандармы снизу только успевали хватать ртом воздух, а их фигуры уже растворялись в темноте подземных сводов, растворялись раньше, чем объявлялась тревога. Леви привык к этому чувству — свободному падению, которое сменялось плавным взлётом, к ветру, обжигающему лицо, к ощущению, что ты выше всех этих проблем, выше этой грязи, выше самого города.
Ремни, которые первое время впивались в кожу, оставляя багровые полосы на плечах и бёдрах, теперь сидели как родные. Тяжесть баллонов за спиной, сначала казавшаяся неподъёмной, превратилась в привычный груз, без которого тело чувствовало себя неправильно, будто чего-то не хватало. Иногда, выходя на улицу без УПМ, они ловили себя на странном ощущении — лёгкости, которая пугала. Без ремней, без баллонов, без этой металлической тяжести они чувствовали себя уязвимыми. Голыми.
Потом появились заказы. Леви долго думал на этот счёт, перетирая с Фарланом каждое предложение, имя и сумму. Мало ли кто решил подставу устроить. Мало ли кому взбрело в голову сдать воровскую шайку, чтобы получить свои пятнадцать минут славы перед командором и мешок денег. Но золотые, который Чёрч высыпал из мешочка на стол, звенели так приятно, что Леви в конце концов махнул рукой: будь что будет.
И не зря.
После первого удачного дела посыпались другие. Кто-то узнавал, кто-то рекомендовал, кто-то просто находил их сам — в этом городе слухи распространялись быстрее, чем любая чумка. Они брали то, что другие не могли достать: документы, лекарства, детали для УПМ, которые продавались только наверху. Иногда — просто золото, чтобы переплавить и пустить в оборот. Втроём некоторые дела провернуть было сложно, и они начали подключать других — проверенных, надёжных, тех, кто не сдаст при первом же допросе. Из тех, кого Леви знал ещё мальчишкой. Платили честно, делили поровну, никого не обманывали. Все-таки, репутация в этом городе стоила дороже золота.
Дела пошли в гору.
Теперь жизнь не была такой уж оборванской. Продукты покупали без оглядки — не просто хлеб и воду, а мясо, сыр, фрукты, которые привозили с поверхности и продавали за тройную цену. Леви ворчал, что это баловство, но сам же приносил в дом фрукты — на замену тем самым сладостям, которые Недоразумение обожала просто до жути. Появилась новая одежда — не чужое, не перешитое, не подобранное на свалке. Чистая белая рубашка, которая не пахла чужим потом. Жилетка из мягкой кожи. Широкие коричневые штаны, в которых удобно было двигаться и прыгать с высоты. Фарлан говорил, что Леви стал похож на человека, а не на бродягу. Леви в ответ говорил, чтобы Фарлан шёл куда подальше, а рубашку он носил с гордо поднятой головой.
Риана росла. Не по дням, а по часам — так говорят про чужих детей, но про свою избалованную вниманием девку, Леви думал точно так же. Казалось, только вчера она не умела держать голову, только вчера сделала первые шаги, только вчера он мазал её зелёнкой от ветрянки. А теперь она уже бегала по дому и… все также орала. Это было константой, неизменной, как гравитация.
Но она была смешной. Леви не признал бы этого вслух ни за что, но иногда, когда Риана корчила рожицы Изабель или пыталась повторить за Фарланом какие-то его дурацкие шутки, он ловил себя на том, что уголки губ ползут вверх. Весёлый хмык — вот всё, что он себе позволял. Но и этого хватало, чтобы Изабель начинала умиляться, а Фарлан — подкалывать про «растроганного папашу».
С возрастом некоторые заботы исчезали. Она сама научилась есть, одеваться, застёгивать пуговицы. Перестала плакать по ночам. Научилась ждать, когда он уходит на дело — просто сидеть с Изабель или Фарланом и не устраивать истерик. Леви выдыхал с облегчением, но тут же находил новую причину для тревоги. Теперь она задавала вопросы. Много. Бесконечно. Про всё, что видит, слышит, о чём думает. «Почему небо чёрное?», «Почему дядя Фарлан всё время смеётся?», «Почему у той тёти нет ноги?», «Почему мама не приходит?».
Последний вопрос Леви проглатывал, как комок стекла. Он так и не придумал, что отвечать.
Риана росла взбалмошной и резвой. Ей вечно не терпелось куда-то сходить или что-то узнать. Сидеть на месте — это было не про неё. Она не могла усидеть на пятой точке ровно и минуты, и этим доставляла окружающим неимоверное количество проблем.
Например, не так давно случилась история, которую Леви до сих пор вспоминал с зубным скрежетом. Риана решила, что хочет стать такой же вольной птицей в полёте, как Леви и его друзья. Девочка часто наблюдала за тем, как они парят над крышами с этими странными механизмами на бёдрах, и в её маленькой голове созрел план.
В одну из ночей, когда все спали, она аккуратно выскользнула из спальни и пробралась в кладовую, где хранились УПМ. Выбрала один из них и попыталась поднять. Не смогла. Но Риана была упёртой: с горем пополам, кряхтя и пыхтя, она дотащила тяжёлый механизм до порога. И вот там её и накрыло.
Фарлан проснулся от странных звуков — будто кто-то маленький и очень настойчивый пытался передвинуть шкаф. Сначала он подумал, что ему показалось, и прикрыл глаза, снова проваливаясь в сон. Но через секунду кряхтение повторилось, только громче. Черч вздохнул, откинул одеяло и решил проверить, в чём дело. На всякий случай прихватил свечу и складной ножик — мало ли, вдруг воры.
Он вышел в гостиную и чуть не споткнулся о тёмный комок, который возился прямо на пороге. Поднёс свечу поближе, пригляделся — и узнал Риану. Она сидела на полу, растрёпанная, в ночной рубашке, а рядом с ней лежал УПМ. Тот самый, который весил почти как она сама.
— Риана?! — Фарлан удивленно вытаращился на неё. — Ты что творишь?
— Хочу полетать, — спокойно заявила девочка, будто речь шла о том, чтобы выйти во двор поиграть.
Фарлан начал её отчитывать. Говорил, что это опасно, что УПМ не игрушка, что если она что-то сломает — Леви с неё шкуру спустит. Что она маленькая ещё, что ремни не застегнутся, что баллоны тяжёлые, что вообще — как она дотащила эту штуковину до двери, он понятия не имел, но это не повод гордиться, а наоборот, повод для серьёзного разговора с отцом. Пригрозил, что утром всё расскажет Леви.
Риана лишь цыкнула — точь-в-точь как Леви, тот же жест, тот же звук — и посмотрела на Фарлана с высоты своего пятилетнего роста так, будто он был мухой, которую можно стряхнуть со стола.
— Да что ты понимаешь, — фыркнула она. — Я уже большая.
— О да, — кивнул Фарлан. — Очень большая. Такая большая, что не можешь поднять эту штуку без помощи.
— Могу!
— Не можешь.
— Могу! — повторила она, сжимая кулачки.
— Не-а.
Риана обиженно надула губы, потом перевела взгляд на устройство, которое лежало рядом с ней. С ней спорить — грех. И она любила доказывать этот факт. Потянулась к джойстику — просто так, от злости. Нажала на что-то.
Раздался лязг.
Из джойстика вылетел трос с металлическим крюком на конце — и с силой вцепился прямо в ногу Фарлана. Крюк прокусил штанину, задел кожу.
Той ночью Леви и Изабель проснулись от крика. Выбежали в гостиную и застали картину маслом: Фарлан сидит на полу, обхватив ногу, из штанины сочится кровь, а рядом с ним, совершенно невозмутимая, стоит Риана и с интересом разглядывает трос, который до сих пор торчит из джойстика.
— Я ничего не делала, — сказала она, как только растрепанный ото сна Леви появился в дверях. — Он сам.
Парень перевёл взгляд с Заразы на Фарлана, с Фарлана на крюк, с крюка обратно на Заразу.
— Четыре часа утра, — сказал он глухо. — Четыре часа утра, блять.
Леви был зол. По-настоящему, глубоко, до скрежета зубами. Потому что эта ночь была особенной. Единственная за последние месяцы, когда его тело наконец-то сдалось, когда мысли перестали грызть череп изнутри, когда он просто провалился в темноту и забылся. Без снов. Без кошмаров. Без вечного «а вдруг». И тут — на тебе.
— Это он сам, — повторила девочка, но в голосе уже не было прежней уверенности.
Изабель, которая стояла за спиной Леви, вдруг издала звук, похожий на сдавленный смешок. Фарлан зашипел, пытаясь отцепить крюк от ноги и недовольно посмотрел на нее. Леви же закрыл глаза, глубоко вздохнул и понял, что в ближайшие лет десять спать ему не придётся.
В общем, закончилось всё наказанием. Риана неделю не выходила на улицу, УПМ убрали в кладовую, которая теперь была под замком, а Фарлан хромал ещё три дня и требовал компенсацию морального ущерба.
Коротко говоря, Рина была не самым спокойным ребёнком. И чем старше она становилась, тем больше проблем успевала создать за один день.
Леви был более чем уверен: этим поведением она пошла в Коралину. Коралина точно так же не могла сидеть на месте, вечно вляпывалась в какие-то истории, спорила до хрипоты и никогда не признавала своей вины.
Она стала похожа на неё. И это одновременно спасало его и убивало.
***
Сегодня был хороший день. По крайней мере, так казалось сначала. Риана проснулась от того, что кто-то мягко гладил её по ногам. Сквозь дремоту она почувствовала знакомое тепло, пошевелилась, но глаза открывать не спешила. — Просыпайся, — раздался голос Изабель. Девушка сидела в ногах кровати и мягко улыбалась. — Пора вставать. Риана потянулась, сладко зевнула и перевернулась на другой бок. Уткнулась носом в перьевую подушку, промычала что-то нечленораздельное и явно не собиралась выползать из-под одеяла. Леви когда-то давно пытался приучить дочь вставать рано. Зачем? Чёрт его знает. Наверное, чтобы помогала по дому — таскала дрова, мыла полы, в общем, была полезной. Но сколько он ни бился, ничего не выходило. Зараза спала как убитая. Фарлан и Изабель, прознав про эти издевательства, тут же накинулись на горе-отца: ребёнок, мол, растёт, ей силы нужны, отстань от девочки, и так далее по накатанной. Леви тогда лишь фыркнул и оставил Недоразумение в покое, причитая что-то про то, что ей повезло с такими дядей и тетей. Риана плохо понимала, зачем сегодня её разбудили так рано. Изабель снова потрепала её по голове, и девочке пришлось поднять на девушку хмурый, заспанный взгляд. В этом взгляде было столько недовольства, что Магнолия едва сдержала смех. Слишком уж Риана походила на Леви, когда хмурила брови и строила серьёзное лицо. Разве что цвет глаз выдавал — зелёные, материнские. Изабель, видимо, вспомнила, зачем пришла, и наконец выдала: — Завтрак подан. Риана подорвалась на кровати, будто её подбросили. Сон слетел мгновенно. Она широко улыбнулась, чёрные взъерошенные волосы рассыпались по плечам, а зелёные глаза загорелись ярким светом. Девочка спрыгнула с кровати, поправила ночную рубашку, подбежала к маленькому зеркальцу и принялась отчаянно расчёсывать спутанные волосы. — Давай я помогу. Изабель подошла сзади, мягко забрала расчёску и начала аккуратно распутывать непослушные пряди. Риана тем временем изучала своё отражение. Аккуратный детский носик, тонкие губы, длинные пушистые ресницы, которые красиво обрамляли зелёные глаза. Но было ещё кое-что. — Тётя Изабель, а это что? — девочка ткнула пальцем в маленькие коричневые крапинки, рассыпанные по носу и щекам. Да, хоть Риану и растила Изабель, Леви никогда не позволял называть её мамой. Причина была проста: Изабель и так взвалила на себя материнские обязанности — кормила, купала, укладывала спать, читала сказки, вытирала слёзы и лечила разбитые коленки. Но называться матерью она не обязана. Это был сознательный выбор Леви — или, скорее, его упрямство. Изабель — это Изабель. Тётя, подруга, старшая сестра, нянька. Кто угодно, но не мама. Изабель на его объяснения только кивала, пожимала плечами и не спорила. Она понимала: Леви и так было неловко, что она уделяет его ребенку столько времени. А если бы Риана вдруг назвала её мамой — для него это был бы атас вселенского масштаба. Чувствовал бы себя ещё более никчёмным отцом, чем уже считал себя. Изабель это знала и не настаивала. Пусть будет тётей. Главное, что девочка сама не против. Изабель на секунду замерла, разглядывая крапинки на лице мелкой, потом кивнула и продолжила расчёсывать. — Это веснушки. — Веснушки? — Риана выглядела заинтригованной. — А откуда они у меня? У папы я таких не видела. И у вас с дядей Фарланом тоже нет. Девочка придвинула зеркальце ближе, разглядывая непонятные пятнышки. — От мамы, — мягко сказала Изабель. — А кто моя мама? — тут же парировала Риана. Изабель смутилась, поджала губы. Они с Леви много раз обсуждали эту тему и сошлись на том, что при первой возможности нужно будет аккуратно рассказать девочке правду. Скрывать вечно не получится — Риана была слишком упрямой и любопытной. Она будет долбить их этим вопросом, пока не устанет. А она не устанет. Но сейчас, с утра пораньше, Изабель не была готова к такому разговору. Поэтому она криво улыбнулась, положила руку на плечо девочки и мягко поторопила: — Пошли быстрее, а то еда остынет. Риана ничего не ответила, просто пошла на кухню. В свои, только наступившие пять лет, она уже достаточно хорошо понимала, когда взрослые что-то недоговаривают. Что-то, что знать она, похоже, не должна. И это раздражало. Иногда становилось грустно от этого. Ведь сколько всего она им рассказала — а в ответ ей свои секреты никто не выдавал, да ещё и активно что-то скрывали. Особенно когда речь заходила о матери. Папа лишь молчал, пристально наблюдая за ней, дядя делал вид, что его здесь нет и вообще он думает о чём-то своём, а тётя грустнела на глазах. Риана напридумывала сотни вариантов — что же могло случиться. К тому времени, когда взрослые наберутся смелости рассказать правду, она уже вряд ли удивится. Девочка вошла в гостиную и сразу учуяла аппетитный запах выпечки. Во рту мгновенно собралась слюна, и она быстрым шагом зашагала на кухню. Леви, завидев в дверях Несуразную, поставил на стол тарелку с блинами. Сам он налил себе чаю и сел, поглядывая на дочь из-под насупленных бровей. Риана в ответ скользнула по его безразличному лицу своими зелёными изумрудами-глазами, но ничего не сказала. В такие моменты она часто задумывалась: а любит ли её папа? Спрашивать вслух она не решалась. Знала — большинство подобных вопросов он называет «дурацкими» и просто игнорирует. А если и отвечает, то после долгой паузы, да и то нехотя. Изабель, с которой Риана проводила гораздо больше времени, всегда отвечала на её вопросы с радостью. И на этот тоже — уверенно закивала, объяснила, что отец хоть и не показывает этого, но любит её сильно-сильно. Риана верила. Папа действительно был странным человеком. Даже в свои пять лет девочка замечала в нём то, что не вписывалось в обычное поведение. На любые вопросы — не только её, а также от дяди и тети — он никогда не отвечал сразу. Молчал. Долго, иногда раздражающе долго. А то и вовсе, казалось пропускал мимо ушей. Риане приходилось повторять, думая, что он не расслышал. Но тут же получала недовольное ворчание: «Я всё прекрасно слышу, не ори». Фарлан и Изабель давно привыкли к его бзикам и никак не реагировали. Для них это было нормой. Для Рианы — просто очередной загадкой, которую она, возможно, разгадает, когда вырастет. Фарлан, сидевший на диване с книгой в руках, оторвался от чтения и приветливо улыбнулся, махнув девочке. Рядом с ним приземлилась Изабель, и они о чём-то негромко заговорили. Риана уже потянулась к блинчику, как отец вдруг спросил: — А руки мыла? Девочка фыркнула и убрала руки под стол. Леви же подозрительно прищурился, перевёл взгляд на Изабель. Та отрицательно покачала головой. — Иди мой, — вздохнул он. — И умойся заодно. Риана не стала спорить — молча, гордо, она отправилась к раковине. Гигиена была для неё больной темой. Леви заставлял мыть руки чуть ли не сто раз на дню, и это неимоверно раздражало девочку. Она устраивала истерики, плакала, лишь бы не мыться. А мужчина только морщился, не понимая ребёнка. Дело-то недолгое. Но сегодня обошлось без слёз — видимо, блины были слишком хороши, чтобы тратить время на споры. Риана вернулась за стол и принялась уплетать угощение за обе щеки. — А мы пойдём сегодня гулять? Я хочу гулять. На улицу её отпускали редко, и никогда — одну. Причины она понимала, но всё равно продолжала ныть, что уже взрослая и может гулять без присмотра. Леви, конечно, не слушал. — Тебя поэтому рано разбудили, — он кивнул в сторону Фарлана и Изабель. — Идём на рынок. Риана едва не подавилась от радости. Захлопала в ладоши, запрыгала на стуле. — Успокойся, — рыкнул Леви, сверкая металлическими глазами. Вот ведь неугомонная. У Рианы была привычка: если ее о чем-то просили, она делала всё в точности наоборот. «Иди спать», «не приставай к Фарлану», «не валяйся на полу» — всё это звучало для неё как приглашение к бунту. Леви не понимал, откуда это в ней. Но, с другой стороны, он сам в её возрасте был той ещё занозой. Вредные и упёртые — они сходились в этом как никто другой. Вот и сейчас Риана никак не отреагировала на просьбу отца, только начала размахивать руками ещё энергичнее. Леви вздохнул. Устал спорить. Подавится — ее проблемы. По-моему, они уже такое проходили. — Поела? — не дожидаясь ответа, забрал пустую тарелку. — Собирайся, у тебя пять минут.***
Они шли вчетвером по главной улице, где находился рынок. Леви не любил здесь появляться — слишком много людей, которые узнавали его и хмуро смотрели в спину. Но подойти боялись. Знали, сколько жертв было на его счету. Считали бандитом, убийцей, насильником. Это клеймо уже нельзя было смыть — оно останется навсегда. Риана держалась за отцовскую руку, другой теребила серую кофту. Впереди шли Фарлан и Изабель, перекидываясь шутками. Девочка не особо вслушивалась в их разговоры — она разглядывала город. Каждый раз, когда она выходила на улицу, ей казалось, что она видит всё впервые. И каждый раз она не могла привыкнуть к выцветшим людям под окнами, к запаху чего-то стухшего и гниющего. Фарлан часто рассказывал ей о мире наверху — о чистом голубом небе, о тёплом солнце, о свежем воздухе и журчащей воде. Изабель даже рисовала всё это в своём блокноте: круглое солнце, длинную реку, пушистые облака и шелковистую траву. Риане казалось это невероятным. Она задавала вопросы: почему они здесь? Неужели они хуже людей на поверхности? Почему они не могут туда попасть? Изабель мягко улыбалась и отвечала одно и то же: «Твой дом там, где твоя семья». Риана не понимала. Нет, дело было совсем не в этом. Леви заметил задумчивый взгляд Рины, и вздохнул. Он будто прочитал её мысли. Мужчина не хотел, чтобы она думала об этом, размышляла о несправедливости. Он хотел, чтобы она жила моментом, как обычные дети. Не задумывалась о будущем. Не смотрела на трупы на улицах и не считала это нормой. Поэтому он так редко отпускал её гулять. Он сжал её руку, когда почувствовал, что она замедлилась. Риана подняла глаза на серые. — Держись рядом, — лишь сказал он. Она кивнула. Тёмная улица сменялась другой, потом ещё одной. Они жили довольно далеко от Центральной — той самой, где находился рынок. Причина была проста: их «своеобразный» вид деятельности требовал уединения. На краю, среди других однотонных, серых, неприметных домов, которые не привлекали ничей взгляд, они и обитали. Чем дальше от центра — тем меньше вопросов. Тем спокойнее. Наконец, впереди показался рынок. Это место жило своей, особой жизнью — шумной и опасной. Ещё издалека доносился гул голосов: торговцы выкрикивали товары, покупатели торговались, кто-то ругался, кто-то кричал, дети тихо прятались в закоулках. Воздух здесь был густым, пропитанным сотней запахов: травы, дешёвое мыло, прогорклое масло, пот, прелые тряпки и сладковатый дым от бриаровой трубки. Всё это смешивалось в один вязкий коктейль, который бил в нос и кружил голову. Прилавки тянулись вдоль улицы. На одних лежали овощи — блёклые, подгнившие, но всё же съедобные. На других — тряпки, которые с натяжкой можно было назвать одеждой. Были и лавки с инструментами, посудой, старыми книгами, чьими-то семейными реликвиями, которые давно потеряли ценность для хозяев, но всё ещё могли принести пару медяков. Торговали здесь всем, чем можно: от гвоздя до краденого золота. Вопросов не задавали. За деньги продавали всё. В самом центре рынка, под навесом из рваной ткани, расположились менялы и ростовщики. Там же можно было найти информацию — за отдельную плату, конечно. Чуть дальше, в тени, собирались подозрительные личности: скупщики краденого, карманники, мелкие мошенники. Они не кричали, не привлекали внимания — просто ждали. Каждый своего клиента. Риана сжимала руку отца, озираясь по сторонам. Она любила рынок и боялась его одновременно. Здесь было интересно — столько всего нового и необычного. Но здесь же было страшно. Слишком много людей, слишком много глаз, слишком много рук, которые могли схватить за платье и утащить в темноту. Она крепче вцепилась в ладонь Леви и шагнула следом, в этот шумный, грязный, живой муравейник, который назывался «рынок» и был сердцем Подземного города. Наконец нашли нужную лавку. Внутри пахло чаем и травами. Отцовский запах. Риана разглядывала склянки на прилавке, пытаясь прочитать названия на этикетках. Читала она ещё плохо, но некоторые буквы узнавала. «Ро-маш-ко…» — прошептала она и надула щёки — дальше не получалось. Папа с друзьями стояли чуть поодаль — о чём-то советовались с продавцом, тыкая пальцами в мешочки с травами. На Риану снова никто не смотрел. Она вздохнула, надула губы и принялась теребить край своей серой кофты. Она уже привыкла к такому положению дел: быть невидимкой, когда вокруг слишком много взрослых разговоров. Иногда, чтобы привлечь внимание, она прибегала к старому, глупому способу — падала на пол и начинала громко плакать. Папа ни разу не купился на этот спектакль, даже бровью не вёл. А вот дядя Фарлан и тётя Изабель подбегали в ту же секунду, начинали охать и ахать, искать несуществующие ушибы. Риане становилось стыдно. В последний раз она так расстроилась из-за собственного вранья, что дала себе слово больше не притворяться. Слово она, конечно, пока не держала, но падать перестала. И тут она замерла. Прямо перед её носом парило что-то маленькое, пёстрое и невероятное. Бабочка. Риана видела их только на рисунках Изабель — тех самых, где было синее небо, зелёная трава и круглое жёлтое солнце. Но в жизни бабочка оказалась ещё красивее. Её крылья переливались красноватыми узорами, словно кто-то рассыпал на них искры. Девочка заворожённо протянула руку — пальцы дрожали от восторга. — Пап! Смотри! Тетя! — обернулась она, дёрнув отца за полу куртки. Леви с Фарланом наблюдали за стычкой между торговцем и вспыхнувшей Изабель. Похоже, девушка торговалась, сбивая цену, и была глуха ко всему на свете. Бабочка выпорхнула из лавки на улицу, ловко взмахнула крыльями и замерла на мгновение, будто ждала. Будто манила за собой. «А что, если она приведёт меня на поверхность? — мелькнуло в голове у Рианы. — Она же оттуда…» Этой мысли было достаточно, чтобы кинуться следом. Она ещё не знала, что с этой самой минуты, с этого глупого, детского порыва, её жизнь начнёт идти наперекосяк. Что любовь и боль окажутся двумя сторонами одной монеты. Что тот, кто покажется спасением, однажды станет причиной самых горьких слёз. Но ей пока рано об этом думать. Сердце колотилось где-то в горле, когда она бежала через толпу, протискиваясь между локтями и сумками, ныряя под чьи-то руки, не обращая внимания на злые выкрики: «Куда прёшь, мелкая?!», «Дорогу не видишь?!», «Зашибут ведь…». Риана не слышала. Она видела только бабочку — маленькое рыжий огонек в серой мгле Подземелья. Бабочка нырнула в тёмный переулок. Риана на секунду замерла на границе света и тьмы. Оглянулась назад — позади шумел рынок, мелькали лица, где-то там, в толпе, остались папа с дядей и тётей. Они даже не заметили, что её нет. «Будет ой как плохо, когда он не найдёт меня в лавке», — грустно задумалась она. Но думать об этом было уже поздно, ведь Риана шагнула в темноту, которая казалась спасением и выходом из Подземелья. Внутри всё сжалось от страха и предвкушения. Она шла за бабочкой, которая парила теперь совсем низко, освещая путь будто маленький факел. И Риане казалось, что ещё немного — и она увидит небо. Настоящее. Голубое, как глаза дяди Фарлана. С солнцем, которое заливисто смеется лучиками. Но бабочка вдруг исчезла. Риана осмотрелась. Только что тут была — куда улететь успела? Недовольно скривилась и топнула ножкой. Ну и где эта чертовка? Наступила во что-то сырое и скользкое — она даже не стала смотреть, во что, ибо боялась увидеть что-то мерзкое. Девочка сделала ещё несколько шагов, вытянув руки перед собой, чтобы не врезаться во что-нибудь. Пальцы нащупали шершавый камень. Она пошла вдоль стены, сворачивая туда, куда вела узкая щель между домами. Потом ещё раз свернула. И ещё. Через минуту она остановилась. Вокруг была тишина. Плотная, ватная, давящая. Ни криков торговцев, ни гомона толпы, ни даже привычного шороха крыс. Только её собственное дыхание и стук сердца, который вдруг стал слишком громким. Риана оглянулась. Позади не было ни бабочки, ни света из того переулка, откуда она пришла. Только череда одинаковых изгибов и поворотов, которые она не запомнила. — Тётя? — позвала она тихо. Никто не ответил. Стало жутко от кромешной темноты. Она пошла обратно — туда, откуда, как ей казалось, прибежала. Свернула налево. Потом направо. Везде было одно и то же: сырые стены, каменный пол под ногами и ни одного знакомого ориентира. Риана остановилась. В горле встал ком. Переулки Подземелья были как кровеносные сосуды — они ветвились, сужались, расширялись, переплетались друг с другом. То, что казалось прямым путём, через три шага превращалось в тупик. То, что выглядело как выход, уводило глубже, в ещё более тёмное нутро. И если не знать этих ходов, можно было плутать часами. — Папа! — крикнула она уже громче. Эхо метнулось по стенам, вернулось чужим, искажённым звуком. И снова наступила тишина. Риана прижалась спиной к холодной стене, обхватила себя руками. Ей стало страшно. Не так, как бывает от темноты или громкого звука, а по-настоящему — до дрожи в коленях, до липкого холода под кожей. Слёзы потекли сами собой, но она сразу вытерла их рукавом, вспоминая слова папы о том, что слезы — удел слабых. А она не слабая. И уж тем более, не маленькая плакса. Вместо этого сделала шаг. Еще один. Просто идти. Просто искать выход. Потому что если остановится — её никто не найдёт. А папа наверняка уже заметил, что её нет. Тетя её уже ищет. Дядя её сейчас позовет. Шорох за спиной — сухой, шаркающий, как у крысы, пробежавшей по битому стеклу. Риана не успела обернуться. Холодное лезвие прижалось к горлу — тонкое, острое, совсем не игрушечное. Она вскрикнула, пошатнулась, и в ту же секунду её вдавили в шершавую стену. Чья-то рука зажала рот — жесткая, сбитая, пахнущая медью. Где-то сбоку ударил свет от кирасиновой лампы — жёлтый, дрожащий, режущий глаза. Он осветил проход, и Риана наконец увидела. Перед глазами будто пронеслась вся её маленькая жизнь. Девочка подняла взгляд — полный застывших, ещё не пролившихся слёз — на того, кто держал нож. Мальчик. Он стоял неподвижно, как статуя, и не отрывал от неё глаз. Русые волосы — спутанные, грязные, падающие на лоб неровными прядями. Лицо худое, с острыми скулами и впалыми щеками — такое бывает у тех, кто недоедает неделями. Но самым привлекательным в нём были глаза. Чёрные. Совсем чёрные — без капли света, без намёка на тепло. Они прожигали её зелёные насквозь, будто пытались заглянуть куда-то глубже. Тонкие губы подрагивали — то ли от холода, то ли от напряжения. Он был старше. Лет шесть или семь — Риана не умела точно определять возраст чужих детей. Да и что уж говорить, у нее не было опыта общения с другими детьми. Но то, что он был больше и сильнее, чувствовалось сразу. Это немного успокоило. Но нож у горла — нет. Мальчик молча разглядывал её. Оценивающе. Как вещь на рынке, которую решают — брать или проходить мимо. Потом приподнял её подбородок лезвием — Риана вжалась в стену, не дыша, — и повернул её лицо из стороны в сторону. Она вцепилась в его руку — не чтобы оттолкнуть, а чтобы не скатиться на землю. Глаза заметались по переулку, ища выход, лазейку, хоть какую-то щель, куда можно было бы юркнуть. Одна слеза всё же сорвалась. Скатилась по щеке, оставляя мокрый след, и упала ему на палец. Риана не всхлипывала — боялась спровоцировать. Только дышала мелко, часто, как загнанный зверёк. Она думала — это конец. Еще секунда и ее жизнь оборвется. Но мальчик вдруг закатил глаза. Будто устал. Будто она была не сто́ящей добычей, а просто надоедливой мухой. И отпустил — резко, рывком, отстранился, давая ей вдохнуть. Риана судорожно глотнула воздух, не веря. В груди колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Надо было бежать. Надо было, чёрт возьми, бежать! Но она стояла и смотрела на него. Стояла, потому что ноги не слушались. Стояла, потому что никогда раньше не разговаривала с детьми своего возраста. И этот странный, страшный мальчишка был каким-то шансом — каким, она и сама не понимала, — который она была готова упустить ради собственной шкуры. Потом пришла боль. Не сразу — сначала тупая, потом острая, режущая. Она провела пальцами по шее — на них кровь. Тёплая, липкая, яркая на свету лампы. И страх вдруг схлынул. Уступил место чему-то другому. Злости. Кипящей, обжигающей, такой сильной, что Риана забыла, кто перед ней, и где она, и что у него в руке нож. — Что тебе нужно?! — голос сорвался, дрогнул на полуслове, но она не отступила. Теперь она сама была готова его убить. Или хотя бы врезать как следует. Мальчик странно хмыкнул — не то чтобы удивился, скорее просто не ожидал — и отвёл взгляд. В его руке всё ещё горела кирасиновая лампа, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. — Мне — ничего, — сказал он равнодушно. — А вот что ты делаешь на моей территории? Риана чуть не поперхнулась. На его территории? Она прищурилась, превратив глаза в узкие щёлки, и окинула его новым, внимательным взглядом. Неужели местный авторитет? Такая мелочь? Не похож. Однако одет очень даже презентабельно для Подземелья — клетчатая рубашка новая, не штопаная, тёмные штаны без единой дыры, ботинки, которые блестят даже при таком скудном свете. Он выглядел ухоженным — не так, как большинство детей, которые носят что попало. Отец рассказывал, что на каждой улице есть свой главный, который держит ответ за порядок. Этот мальчишка, конечно, не тянул на серьёзного человека, но в том, как он держался, чувствовалось что-то такое… хозяйское. — Ты не похож на положенца, — все же выдала она прямо, с вызовом. Мальчик на секунду растерялся. Его глаза заметались, и в их глубокой темноте блеснул блик от лампы — на мгновение они стали не чёрными, а тёмно-карими, почти красными. — И что с того? — буркнул он, быстро возвращая лицу безразличное выражение. Ага, никакой он не авторитет, значится. Тогда девочка выдала любимый козырь. — А то, что я тебя не боюсь, — Риана, всё ещё чувствуя жгучую боль от царапины на шее, сложила руки на груди и выпрямилась. Теперь они были почти одного роста. — Мой папа тоже не рукой деланный. Мальчишка усмехнулся — насмешливо, недоверчиво. — Да? И кто же он? — Леви! — Риана вздёрнула подбородок, чуть не ткнув им в нос мальчика. — Слыхал о таком? Она любила хвастаться отцовской репутацией. Ей казалось, что это делает её сильнее в глазах других. Леви, правда, ругал её за это, говорил, что у него много врагов и такими разговорами она только навлекает на себя беду. Но сейчас, в тёмном переулке, перед этим странным мальчишкой, ей казалось, что это единственное оружие, которое у неё есть. Брови мальчика взлетели вверх. В расширенных глазах мелькнуло что-то — удивление? Недоверие? — Леви? — переспросил он. — Не верю. — Почему это? — У него не может быть детей. Вся напускная уверенность сдулась в один миг. Риана растерялась, потом разозлилась. Как он смеет? Она же стоит прямо перед ним! — Я перед тобой! — возмутилась она, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Значит, может! Он только закатил глаза. Спорить не стал, но и верить, кажется, не собирался. Риана замялась. Гордость требовала продолжать спор, доказывать, что она не врёт. Но где-то глубоко внутри, под слоями злости и упрямства, ворочался липкий, холодный страх. Она понятия не имела, где находится. А этот мальчишка — единственный, кто мог помочь. — Я потерялась… — выдавила она, и голос её против воли дрогнул. — Совсем. И дорогу назад не помню. Сказать это было стыдно. Жутко стыдно. Она же уже большая, уже пять лет, а ведёт себя как маленькая — побежала за бабочкой, не подумала. Но страх оказался сильнее стыда. Страх, что этот странный мальчишка развернётся и уйдёт, оставив её одну в темноте. Он отошёл на шаг, задумчиво разглядывая её лицо. В его глазах что-то менялось — безразличие уступало место чему-то другому. Может быть, воспоминаниям. — Ладно, — махнул он рукой. — Пошли. Помогу. И развернулся, двинувшись куда-то вдоль переулка. Риана удивлённо заморгала. Она не ожидала, что он согласится так просто. Минутку назад он угрожал ей ножом, а теперь… — Ну ты идёшь? — окликнул он, не оборачиваясь. Она закивала и бросилась за ним, на ходу вытирая нос рукавом. — А как тебя зовут? — спросила она, поравнявшись с мальчиком. Он покосился на неё с подозрением, сощурив глаза, и на секунду Риане показалось, что он снова достанет нож. Но нет. Просто смотрел — тяжело, оценивающе, как взрослый. — А тебе зачем? — Просто хочу знать, — она пожала плечами, стараясь говорить как можно беззаботнее. — Меня вот — Риана. Мальчишка фыркнул. Не усмехнулся даже — именно фыркнул, будто услышал что-то смешное или глупое. — Ну и имя, — протянул он с таким видом, будто она назвалась королевой. — А мне нравится, — Риана мотнула головой, отбрасывая волосню с глаз. Она смотрела себе под ноги, на мелкие камни, которые вспыхивали оранжевыми бликами от лампы в руке мальчика. — Папе вот не нравится. Говорит, слишком породистое. Что с таким именем в Подземелье только проблем наживёшь. Она сказала это без обиды — скорее задумчиво. Просто факт. Отец почти всегда был честен с ней, даже когда эта честность кололась. Риана давно привыкла, что её имя звучит странно для местных ушей. Слишком красивое. Слишком светлое. Не отсюда. — Согласен с ним. Они шли дальше, и Риана искоса разглядывала его профиль. Теперь, когда страх прошёл, она могла рассмотреть его спокойно. Он был худым, даже слишком. Глаза его смотрели цепко, остро. И в них, в самой глубине, пряталось что-то твёрдое — то, что не сломать голодом. Лампа в его руке качнулась, и свет скользнул по лицу Рианы, высветив её черты. Он бросил на неё короткий взгляд — и вдруг задержался. Свет лампы упал на её лицо, высветив то, что он сначала не заметил. Веснушки. Россыпь маленьких коричневых пятнышек на переносице и щеках, будто кто-то рассыпал горсть пряностей над её лицом. На секунду замер. Он видел многое в своей жизни, но веснушек здесь, в Подземелье, не бывает. По крайней мере, он не встречал таких людей. Потому что веснушки — это солнце. А солнца в этих каменных недрах не было никогда. Ни единый лучик не пробивался сквозь своды, ни один луч не касался лиц здешних жителей. Веснушки казались чем-то невозможным, выдуманным, как сказки, которые рассказывают детям, чтобы те не боялись темноты. Но вот они — перед ним. Настоящие. На лице этой девчонки, которая смотрит на него снизу вверх своими зелёными глазами, словно это самое обычное дело. Резко отвел взгляд. Ему стало почему-то не по себе. Будто он подсмотрел что-то, чего не должен был видеть. Риана шла следом, то и дело оглядываясь на стены, за которыми таяла знакомая улица. Ей казалось, что она запомнит этот переулок, эти повороты, эти камни под ногами. Но всё сливалось в одну серую ленту. — Милон, — бросил он наконец. — А? — не поняла она, выныривая из своих мыслей. — Мое имя. — Милон, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Риана расплылась в улыбке и энергично закивала, радуясь знакомству. Для нее такое в новинку. Они двинулись дальше, и разговор потек сам собой — о том, о сём, о всякой ерунде. Милон то и дело поглядывал на неё, проверяя, не отстала ли, и время от времени возвращался к одному и тому же вопросу: — Так откуда ты пришла? Риана каждый раз стыдливо опускала голову, разглядывая камни под ногами. — Не помню… с рынка… папа чай покупал, — замялась она. Милон вздыхал с таким видом, будто она произнесла что-то глупое. И правда глупо. А как она с рынка добежала до сюда и ничего не помнит? Собственно, этот вопрос он и задал. — Как можно не помнить дорогу? — Я за бабочкой бежала, — наконец призналась Риана, и голос у неё стал совсем грустным. — Смотрела на нее, а не на дорогу. Милон остановился. Посмотрел на неё так, будто она только что сказала, что умеет летать. — Бабочка? — переспросил он с таким недоумением, что Риана почувствовала себя круглой дурой. — Здесь? Ты смеёшься, что ли? На его лице расцвела насмешливая улыбка. Он явно решил, что она придумывает на ходу, чтобы не признаваться, что просто забрела в переулок от скуки. Риану это задело. Она тоже остановилась. Надулась, чувствуя, как щёки начинают гореть от обиды. — Это правда! — выпалила она. — Пестрая такая, с узорами на крыльях. Она прямо передо мной летела, а потом в тот переулок свернула! — она махнула рукой в сторону, откуда они пришли. — Ты что, не видел? Милон пожал плечами. В его глазах мелькнуло что-то — то ли сомнение, то ли снисходительность. — Не видел, — сказал он спокойно. — Бабочек здесь не бывает. Риана хотела возразить, но слова застряли в горле. Она вдруг подумала: а может, он прав? Может, ей просто показалось? Может, в темноте любой летающий мусор можно принять за что угодно? Но она же видела. Точно видела. Крылья, узоры, то, как она парила в воздухе, будто ничего тяжелее пуха в ней не было. — Бывает, — сказала она упрямо, но голос прозвучал неуверенно. Милон не стал спорить. Только покачал головой и пошёл дальше, бросив через плечо: — Как скажешь. Риана догнала его, чувствуя, что проиграла этот спор, но признавать поражение не собиралась. Просто замолчала и пошла рядом. Они наконец выбрались из лабиринта переулков на более широкие улицы. Наконец, глаза стали видеть — редкие факела горели через один, отбрасывая на мостовую бледные, дрожащие круги. Народ уже поредел, большинство разошлось по домам, у кого они были. Тишина стояла почти полная, только где-то вдалеке лаяла собака да хлопали ставни. Риана воодушевленно описывала отца: умный, красивый, самый сильный. Милон цыкнул — опиши внешность, сказал. Он хоть о нем многое слышал, однако воочию никогда не видел такую "легенду". Тогда девочка выдала: темноволосый, сероглазый, невысокий. Мальчуган недовольно скривился. Да таких в Подземном городе пруд пруди. Продолжил идти молча, и по тому, как он сжал губы, Рина поняла: он уже жалеет, что ввязался. Обычно ему, видимо, было всё равно на людей, а тем более на мелких девчонок, которые не помнят дороги. А тут — на тебе. — А тебя дома родители не потеряют? — спросила она вдруг, и тут же пожалела. Милон дёрнулся, будто от удара. Лицо его окаменело, взгляд потемнел, стал глубже и тяжелее. Он ничего не ответил. И в этом молчании было что-то такое, от чего Риане стало не по себе. Она прикрыла рот рукой, догадываясь до истинны. — Прости, — выдавила она. — Я не хотела. Я не знала… Поняла, что лучше сменить тему. Быстро осмотрела его с ног до головы, ища, за что бы зацепиться. — А откуда у тебя одежда? — спросила она как можно беззаботнее. — Ты хорошо одет. Не похож на простого карманника. Она заметила это сразу, ещё в переулке. — Работаю, — коротко бросил Милон, не глядя на неё. — А где? Он помедлил. Слишком долго для простого ответа. — Ты ещё маленькая, чтобы знать. Риана нахмурилась. Опять. Опять ей недоговаривают, прячутся за её возрастом, будто она не может понять или не заслуживает правды. Она дёрнула его за рукав, заставив обернуться, и выгнула бровь — как учила её Изабель, когда хотела показать, что шутить не намерена. — Ты не намного меня старше! Милон отодвинул её руку, но мягко, без грубости. — Может, и так, — сказал он. — Но рядом с тобой я выгляжу намного старше. И веду себя тоже. Риана открыла рот, чтобы выдать очередную колкость — про возраст, про работу, про то, что он совсем не похож на старшего, — но вдруг сзади раздался голос. Хриплый, такой знакомый, что сердце пропустило удар. — Рина! Она обернулась. Отец стоял в двух шагах — и выглядел он очень злым. По-настоящему, до скрежета, до бешенства, которое плескалось в серых глазах раскалённым металлом. Риана никогда не видела его таким. Он смотрел на неё так, будто она только что совершила самое непростительное, будто похоронил её уже в своих мыслях, проклял, а она стоит перед ним — живая, только растрёпанная и с красной полосой на шее. — Пап! — девочка плевала на то, что он сейчас стоит и чуть не кипит от злости. Она рада была его видеть после пережитого, поэтому кинулась к нему, спотыкаясь на ходу. Леви выдохнул. Резко, шумно, будто до этого секунду не дышал. А потом схватил её за плечи — крепко, почти больно — и уставился в лицо. Глаза у него были бешеные. Она видела, как ходят желваки, как сжаты зубы. Всё внутри у него кипело. Когда он заметил, что её нет в лавке, первая мысль была: опять дурачится. Он знал эту её привычку — теряться, чтобы привлечь внимание. Но когда они с Фарланом и Изабель обшарили каждый угол, заглянули под каждый прилавок, а её нигде не было, злость ударила в голову. Он забыл про чай, про торговца, про всё. В голове стучало одно: найти. Найти и прибить. Они разделились и обошли ближайшие улицы. Заглядывали в каждую щель, в каждый переулок. И ничего. Леви уже начал представлять самое худшее — злость вдруг сменялась чем-то липким и холодным. А потом увидел. Стоит и болтает с каким-то мальчуганом. Облегчение ударило так, что ноги едва не подкосились. Но оно длилось секунду. Потому что следом пришло то, что он сдерживал весь этот час — злость. Глухая, яростная, требующая выхода. Он перевёл взгляд за её спину. Там, в полумраке, маячил мальчишка — тот смотрел на него изучающим взглядом. Леви нахмурился. — Кто это? Риана обернулась. Но Милона уже не было — только тень метнулась за угол и растворилась в темноте. — Это Милон! — затараторила она, всё ещё не понимая, какую бурю вызвала. — Он помог мне! Леви ничего не ответил. Он заметил царапину у неё на шее — тонкую, красную, ещё свежую. Спросить сейчас, при ней, он не мог. Не хотел, чтобы она знала, какие мысли лезут в голову. Только кивнул в ту сторону, куда скрылся мальчишка. — Милон, значит, — сказал он глухо. Потом развернулся и, не выпуская её руки, повёл домой. Шаг у него был тяжёлый, быстрый, Риана едва поспевала, то и дело переходя на бег. Она чувствовала, что отец зол, но не понимала — на кого. На неё? На Милона? На себя? Она хотела спросить, но язык не поворачивался. Только крепче сжала его ладонь и молча шла рядом. Леви смотрел прямо перед собой, но краем глаза всё ещё видел ту тень, что скользнула за угол. Мальчишка был ему смутно знаком. Он не мог вспомнить, где и когда видел этого пацана — может, на рынке, может, в переулках, может, в каком-то из дел. Но это чувство — липкое, тревожное — засело под рёбрами. Потом разберётся. Потом спросит про царапину. Потом выяснит, кто такой этот Милон и почему он так быстро исчез.
