Одни в Варшаве

      Ужасающий грохот сапог на лестнице. Крики на немецком и польском, суматоха в соседних квартирах и поразительная тишина на улице. В окно светит солнце, делая заметной всю летающую в воздухе пыль. Шаги раздаются все ближе к квартире. Северус, мирно спавший еще минуту назад, подскакивает с постели, путаясь в одеяле. Мучительный страх словно связывает его руки и ноги, ему тяжело идти. Он добирается до входной двери, взлохмаченный, с распахнутой рубахой. Нога нестерпимо болит. Словно гром, раздаются удары в дверь, отчего создается ощущение, что трясется весь дом, а в окнах ходят ходуном стекла.       — Открывайте! Гестапо! Сейчас же открывайте!       Снапп застывает. Ледяной ужас подкатывает к горлу. Он совсем один в квартире. Стены словно сужаются, едут на него, пытаясь расплющить. Стук и крики повторяются. Он вылавливает из речи офицеров слова на немецком, но мозг отказывается их переводить. Что же делать? Ему нечем защититься, кроме ножа, а от одного-двух зарезанных офицеров ничего не изменится. Северус бросается к окну — может, удастся сползти по трубе или пожарной лестнице? Раскрывает скрипучее окно, выглядывает, но внизу видит немецкий Мерседес и троих офицеров с винтовками. Они поднимают на него бескровные лица и плотоядно скалятся. Мужчине хочется выброситься из окна от безысходности происходящего, сделать что-угодно, лишь бы не даться живым. И он вспоминает о драгоценной ампуле, что лежит в его портфеле.       Дверь начинают выламывать — раздается треск дерева под ударами ног и лома, а Северус в этот момент дрожащими руками роется в своих пожитках, сидя прямо возле кровати. Откидывает книги, медицинское оборудование, пока не находит свою походную аптечку, а в ней — раствор цианистого калия, заключенный в стекло. Он открывает ампулу, которую долго хранил для подобного случая, но тут дверь срывают с петель и голоса раздаются уже в квартире. Секунда промедления — и Снапп получает удар прикладом в лицо, а бесценный яд разливается по дощатому полу. В ушах звенит, а в глазах темно. Кажется, ему сломали нос. Когда мужчина приходит в себя, его уже грубо тащат по лестнице вниз, держа за локоть. Он пытается схватиться за что-то, брыкается, хочет кричать, но не может произнести ни слова. Рот безмолвно открывается, как у рыбы, выброшенной на сушу. Или может он просто оглох?       Его вышвыривают из подъезда на холод осенней улицы. Сыро. Он падает, царапая ладони об асфальт. Поднимаясь, Северус осознает, что он босой. В распахнутой рубашке Гарика и его же штанах непонятного цвета. А еще он убеждается, что не оглох. Слышится немецкая речь и смех офицеров. Вокруг столпились случайные прохожие.       — Aufstehen! An die Wand! Du verdammter Jude!       Пан Снапп отходит к стене дома. Взгляд рыскает по улице, в надежде не увидеть рядом Гарика, в надежде, что он в безопасности. Руки саднит, нога болит так, что кажется невозможным стоять ровно. По губам, подбородку и шее течет теплая кровь, он схаркивает ее себе под ноги. Длинные волосы запутались и похожи на гнездо каких-то одичалых птиц. Вся одежда в грязи.       Северус понимает, что это конец. Он одинок перед своей смертью, стоит и смотрит в кирпичную стену. За спиной продолжают кричать что-то про поднятые руки и «грязных жидов». Холод пронизывает все тело, от покрасневших израненных ступней до макушки. Он даже дрожит, хотя длинными ночами в гетто обещал себе, что умрет смело и без сомнений. Что не потеряет своего облика перед лицом врага. Будет стойким, как обещал матери и даже, много лет назад, обещал Лилии. Перед глазами вновь возникает взор чужих, изумрудно-зеленых. Но чьи они в этот раз?..       Звучит выстрел, словно точка во всей его жизни.       

***

      Мужчина подскакивает в кровати, жадно глотая воздух ртом. Звук сердцебиения звучит в ушах. Северус осматривает комнату и откидывается обратно на подушку. Все осталось таким же, как и вчера, никаких выломанных дверей и погрома.       «Сон. Просто сон. Спасибо, Творец», — думает он, искренне неверующий человек, и остается в кровати, будучи неспособным уснуть, но не имея никакого желания вылезать из-под одеяла.       

***

      Гарик бегал по пахнущему химикатами помещению, исполняя приказания то одного, то другого начальников цехов. Его рабочая одежда вся в смеси цветов и, если переместить парня в какую-нибудь академию, его можно было бы даже выдать за художника. Но до искусства ему далеко. Целыми днями он бегал по заводу, потому что всегда нужно было что-то куда-то принести, что-то куда-то оттащить, что-то развесить, что-то загрузить и разгрузить. В цехах с открытыми емкостями краски было влажно и холодно, поэтому юноша даже радовался, что не стоит весь день на месте. Их завод — Варшавский красильный завод — уже два года работал на немецкое руководство. Гарика это, разумеется, совершенно не радовало, но им и его друзьями был сделан вывод, что уж лучше жить и готовиться к борьбе таким образом, чем умереть от голода или еще активнее промышлять воровством, рискуя получить или ломом по хребту, или свинцом в голову. Он начал работать на заводе, когда крестный погиб и ему пришлось уйти из университета, чтобы зарабатывать хоть какие-то деньги на жизнь. Тем более, работа на немецкое предприятие давала некоторую гарантию спокойной жизни, как минимум первое время.       В перерывах, когда выдавалась свободная минутка отдышаться возле окошка, он вспоминал неловкости прошедшей ночи: случайные соприкосновения ног и рук под одеялом, тихий горячий шепот прямо на ухо и каменный стояк утром, который Гарик так старался скрывать, убегая в ванную. Он не понимал самого себя, ведь его смущали самые простые контакты с паном Снаппом. В голове начинала складываться картинка, которую парень старался стереть, сжечь, выкинуть из памяти. Игнорируемые раньше подростковые сны, о которых он никогда не говорил, когда среди друзей поднимали тему полового созревания и девчонок, напоминали ему о страхах, про которые он уже и забыл за время войны и оккупации. Отсутствие всякого трепета в животе, или грудине, или ещё где он там должен был быть, во время поцелуев с девушками темными вечерами после танцев. Неудавшийся первый секс, который он объяснил себе и партнерше простым «переволновался». Все это вспоминалось как не кстати, когда он лишний раз задерживал свой взгляд на соседе по комнате.       Северус прятался у него уже три недели. За работой и деятельностью Сопротивления время летело быстро, они мало разговаривали, ведь Гарика не было дома целыми днями. Мужчина был предельно осторожен в течение дня, и, когда зеленоглазый возвращался домой, чаще всего писал в своем дневнике, который достал из портфеля спустя четыре дня прибытия. Ему было скучно без дела, но вести какую-либо деятельность Профессор ему пока что запретил. Гарик таскал Снаппу книги и газеты, которые одалживал у друзей, чтобы тому не было так тоскливо. Но их хватало не надолго, поэтому большую часть времени еврей писал крючковатым почерком в своем блокноте. Он не скрывал записи от Гарика, когда тот якобы «случайно» заглядывал ему через плечо — юноша все равно ни слова не понимал на идише.       С наступлением ноября стало так зверски холодно, что дома приходилось носить уличную одежду. Старую одежду мужчины они по лоскутам сожгли над газовой плитой, и тот носил принесенные членами Сопротивления вещи. Северус даже надевал связанные Германикой носки и шарф — в свободное время девушка создавала одежду для беглецов из гетто, используя старую пряжу. Спать на полу Гарику было невыносимо и даже опасно для здоровья, поэтому они с Северусом делили постель на постоянной основе, но юноша до сих пор смущался, а Снапп на это лишь изгибал брови и тонкие губы в ухмылке и пристально смотрел на него. Взгляды мужчины вообще становились какими-то странными и особенно смущающими, но Гарик оправдывал это тем, что тот чувствует себя угнетенно, запертый в четырех стенах, поэтому и так жадно всматривается в парня и внимательно слушает все новости, приходящие снаружи. Ведь нелегко оказаться бездеятельным после долгих лет ежедневной борьбы за свою и чужие жизни. Да, такое объяснение странного поведения соседа казалось вполне адекватным.       Они разговаривали только за чашкой «кофе», который Гарик исправно приносил домой, не уточняя, где он смог добыть заменитель чудо-напитка. Иногда Северус сам начинал говорить ночью, лежа с парнем в постели. Спрашивал что-то про обстановку в городе и есть ли новости из гетто, просил узнать про советский фронт — новости о продвижениях немцев вглубь СССР они иногда получали по радио. Но никогда не говорил о себе. Гарик, лежа к мужчине спиной — так у них было заведено, — пытался спрашивать о его прошлом, о работе врачом, о родителях. Но Снапп был молчалив и отделывался от него парой сухих фраз. За время вынужденного заключения его моральный дух несколько упал, хотя внешне он стал выглядеть гораздо лучше и здоровее благодаря хоть и скудной, но человеческой еде, которую они исправно получали от Профессора. С продовольствием в городе становилось все хуже, цены на самые обычные продукты питания безостановочно росли, поэтому они считали каждый злотый и каждый грош и радовались каждому лишнему килограмму крупы или шмату сала, которое было на вес золота.       

***

      Этим вечером Гарик вернулся домой поздно, когда близился комендантский час. Северус уже лежал в постели нервный, измучившись различными догадками. Страшный сон еще давал о себе знать — даже не будучи суеверным, мужчина начал опасаться, что хозяин квартиры не придет и оставит его совсем одного в пустой комнате, а после произойдет что-то страшное. Днем он что-то почиркал в своем дневнике и убрал его под подушку, не в силах заниматься умственным трудом в такой обстановке. За стенами, в соседних квартирах, было по-вечернему шумно, а за окном темно, но Гарика все еще не было. Когда же тот наконец-то ввалился в квартиру, еле справившись с замком, всю комнату заполнило алкогольное амбре, которое он источал. Он выглядел не в пример помятым, черные волосы вихрами торчали в разные стороны, а очки были косо надеты. Но, несмотря на такой вид парня, пан Снапп ему обрадовался, хотя и пребывал в недоумении. Сосед всегда возвращался в одно и то же время, и каждое утро предупреждал, если задержится у Уизлицких или по делам Сопротивления. Неужто случилось что-то такое, что юноша решил напиться?       Гарик сшиб табуретку и сам чуть не упал, путаясь в ногах. Северус уже было подскочил с кровати, чтобы подхватить парня, но вовремя вспомнил о незашторенных окнах. Присев, дотянулся до окна, находившегося чуть левее кровати, и как можно плотнее задвинул занавески, после чего уже встал. Гарик в это время присел у обшарпанной стены, видимо, борясь с приступами тошноты.       — И какого же дьявола, юноша, вы так налакались? — прошипел мужчина, хватая Гарика за щеки и вглядываясь в глаза «юноше». Его веки покраснели, а глаза были полны лихорадочного блеска. На лбу виднелась роса пота, — Вы хоть знаете, сколько времени?       Пьяный вдребезги, парень хотел что-то ответить, но фразу его прервала рвота, подступающая к горлу. Его вырвало, и желтоватая блевота запачкала и самого Гарика, и Снаппа, и пол. Лицо мужчины скривилось в гримасе от запаха желчи и мерзкой сырости одежды.       — Простите, простите, пан Снапп, — измученно прозвучал голос парня, сплевывавшего прямо на пол остатки рвотных масс. Цвет кожи его стал прямо-таки болезненным, и он постарался отстранить от себя мужчину, на что тот только снял пальто, откинув его в сторону, и закатал рукава своей рубашки. Северус больше ничего не говорил. Он словно переключился, перестав быть «паном Снапом» и став просто врачом. Он мягко поднял парня за плечи и поставил его на ноги, после чего повел в ванную. Ноги Гарика заплетались, и будет лучше сказать, что он не шел, а висел на мужчине, пока тот волок его до нужной двери. Благо, расстояния в квартире были крошечными. Уже в ванной доктор Снапп усадил парня под струю холодной воды, предварительно стащив с него испачканные в блевоте куртку, свитер и брюки. Юноша сопротивлялся, когда его раздевали, что-то бурчал про «я сам», но Северус не обращал на это никакого внимания. Когда же брыкания пьяного Гарика его утомили, а оставалось еще стащить с него штаны, он взял чужое лицо в сухие ладони и заставил парня посмотреть ему в глаза.       — Геррарт, будьте хорошим мальчиком и позвольте мне помочь вам.       Колдовской взгляд угольных глаз подействовал, и Гарик больше не сопротивлялся. Лишь невнятно попросил оставить на нем нижнее белье, которое мужчина и так не собирался снимать. А Северус лишь мысленно усмехнулся тому, как легко подействовал его излюбленный прием, которым он успокаивал маленьких детей.       Гарик сидел в ванной под студеной водой, дрожа. Но во взгляде его уже виднелась отрезвленность и понимание ситуации. Он обнимал свои худые колени, усеянные старыми шрамами, и думал о чем-то. Полупрозрачная от влаги ткань трусов облипала кожу, что добавляло неприятных ощущений, но это, думал прояснившимся умом Гарик, лучше, чем сидеть совсем голым. Его снова вырвало, когда Северус чуть ли не насильно влил в него литр воды, чтобы промыть желудок, но зато теперь все неприятные ощущения в животе прекратились.       Увидев нужный эффект, пан Снапп включил горячую воду, и уже под теплым душем стал намывать парня. Это должно было помочь им обоим: Гарику — чтобы протрезветь, Северусу — чтобы не задохнуться ночью перегаром юноши. Он взял небольшой кусочек мыла, оставшийся последним в их запасах, вспенил его, и стал мыть волосы парня с удивительной нежностью, которую тот от него не ожидал. У мужчины было плохое предчувствие, поэтому он старался успокоить парня и не напугать его своей руганью, хотя хотелось сказать многое. И про безответственность, и про вонь, и про риски подставить товарищей. Но Снапп промолчал.       Вымыв юношу до скрипа, он принёс ему большое махровое полотенце, которое нашел в комоде.       — Снимайте белье и кутайтесь.       — Не буду, — по-детски упрямо заявил Гарик и потянулся за полотенцем.       — Что?       — Я не буду снимать.       — И будете в сырых трусах спать? — Северус изогнул бровь в усмешке, — Не усложняйте ситуацию, Геррарт.       Почувствовав смущение парня, пан Снапп вышел, чтобы не стеснять его взглядами. Хотя он не видел в этом ничего странного. В его молодости юноши спокойно купались в реках голышом, вместе мылись и переодевались. Может, новое поколение выросло другим?       В ванной комнате послышался грохот. Северус поспешил вернуться, испугавшись за Гарика, и застал его распластавшимся на полу. Он лежал совершенно голый, потирая ушибленную руку, а полотенце нашлось висящим на раковине.       — Какого черта вы полезли из ванной сами? Надо было позвать меня. Вы же пьяный, — Северус опустился на колени на сырой пол, и ткань штанов, на которых все еще виднелась чужая рвота, промокла. Он попытался поднять парня, но тот отдёрнулся и поспешил прикрыть гениталии. Мимолетного взгляда хватило Северусу, чтобы увидеть возбуждение юноши. Но тот разозлился.       — Kurwa, да что вы все трогаете меня, смотрите так, по-бабски нежно голову моете, раздеваете, вы пидор что ли?! — Гарик предпринял попытку подняться и дотянуться до полотенца, но поскользнулся и впечатался лицом в плитку пола, после чего так и остался лежать, обессиленный.       Снапп глубоко вдохнул. Злость в нем кипела и была готова перелиться через край, как в чайнике вода. В какой-то момент вместо Гарика перед ним словно предстал его отец, и руки были готовы сами потянуться к чужой шее. Лет так двадцать назад Джером Потас говорил поразительно похожие вещи. Но Северус вовремя напомнил себе, что перед ним не враг детства, а лишь пьяный юноша, запутавшийся в себе.       — Вы, Геррарт, лучше задайте этот вопрос себе. Столь частая эрекция при постороннем мужчине должна вам о чем-то говорить, — ему не удалось сдержать этот плевок ядом, — Прекращайте паясничать. Проспитесь — поймете, какой бред только что сказали. Не стоит валяться на ледяном полу.       — Да знаете куда вы можете идти…!       Северус взял полотенце и завернул в него Гарика, после чего поднял его на плечо, словно тот ничего не весил. Несмотря на продолжительный голод, Снапп все еще был в неплохой форме, лишь больная нога давала о себе знать. Похожий на мокрого щенка, Гарик повис на его руках, не в силах сопротивляться. Парень молчал, вновь задумавшись о чем-то. Его донесли до кровати и сгрузили на нее, после чего рядом возникла стопка одежды: вязаные носки, нижнее белье, штаны, две кофты и шарф. Мужчина же скрылся в ванной, еле сдержав себя, чтобы не хлопнуть дверью.       

***

      Они лежали в одной кровати спиной к спине. На веревке, натянутой под потолком от кухни до ванной, висела выстиранная одежда, пахнущая мылом. Кое-где с нее капала вода. Они оба знали, что к утру вещи задубеют — дома, как и на улице, было адски холодно. Северус, временно лишившийся рубашки и брюк из-за рвотных позывов соседа, надел его старые вещи и закутался в свое пальто, а на голову нацепил шапку. Они лежали под одним одеялом, и Гарик боялся коснуться мужчины. Хотя раньше, в порывах смелости, специально «случайно» переворачивался, будто во сне, чтобы прильнуть к чужой спине — это не только вызывало особые чувства, но и давало дополнительное тепло.       Ночь была в самом разгаре. На улицах Варшавы было мертвецки тихо, слышны были лишь свист ветра в окнах да редкий скрип половиц у соседей. Сознание Гарика было ясным, но в тепле его разморило, и он чувствовал себя так, словно был выкупан в парном молоке — все тело заволокло белесой дремотой, было лень двигаться и даже открывать глаза. Пан Снапп признаков жизни не подавал. Он лежал на боку, утыкаясь носом в холодную стенку. Парню казалось, что еврей спал, ведь ему не было видно из-за чужой спины, как тот водит пальцем по стареньким обоям, не в силах задремать.       Чувства вдруг нахлынули на Гарика. Он вспомнил весь прожитый день и ужаснулся тому, что его ждет. Стыд за вечер дома был перекрыт страхом следующего дня. Ему предстояло выполнить невозможное задание. К этим тревожным чувствам подмешивалось непонимание себя и смятение перед Северусом, и от переизбытка эмоций юноша всхлипнул, не сдержавшись. На глазах возникла предательская влага, которой, он был уверен, никогда не должно быть у «настоящего» мужчины. Слезы катились одна за другой и не останавливались. Он понимал, что это пьяные слезы, отчего становилось еще тошнее.       «Только бы не разбудить пана Снаппа», — подумал все еще стыдящийся за свои слова Гарик, и в ту же секунду Северус перевернулся на другой бок, осторожно взял парня за плечо и заглянул в его лицо. Он уже не был зол, а в его вороньих глазах виднелась обеспокоенность.       — Что с вами, Геррарт? Что сегодня произошло?       От чужого голоса, нежного и глухого, слова словно начали литься сами по себе, одно за другим.       — Я… Я… — Гарик тыльной стороной ладони вытер горячие слезы, — Сегодня встречался с Профессором. Меня провели. Он попросил меня сделать кое-что, очень опасное кое-что, и я согласился. Это могу сделать только я, мало кто так хорошо знает все тайные ходы в гетто… Он надавил мне на жалость, и я не смог ему отказать… А потом п-подумал, господи, зачем, зачем я… Я ведь умру, это невозможно сделать, я не смогу вернуться живым. А если попадусь… Если они найдут вас… Еще и н-не понимаю ничего о себе… Оттого и напился… Встретил мужиков с работы, они позвали, а и отказаться некрасиво… Что подумают… Вот и нажрался, как скотина в хлеву… Аж т-тошно от себя…       Он плакал, словно маленький ребёнок, пряча глаза в ладонях. Дрожал, уже лежа лицом к мужчине, и подушка под ним промокла от слез. Северус растерялся. Он никогда не испытывал сильных приступов эмпатии и привык относиться к людям холодно, но, когда Гарик, который всегда старался казаться таким смелым, который бегал по канализациям, спасая людей, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти евреев, который был сыном самой смелой женщины, которую Снапп когда-либо знал, плакал, боясь ложиться спать и вступать в завтрашний день, Северус просто не знал, что и сделать. У них выдался очень сумбурный вечер. Когда раздался особенно громкий всхлип, спрятанный в ладонях, руки мужчины сами потянулись к Гарику, и через мгновение он уже прижимал парня к себе, а тот утыкался ему в грудь и рыдал.       — Все в порядке, Геррарт. Все будет хорошо, — сказал он единственное, что мог придумать в этот момент.       — Нет, н-нет… Ничего уже не будет хорошо… — шепотом продолжал Гарик.       — И почему же?       — В гетто готовится восстание. Это будет кровавая бойня. Они собираются драться столько, сколько смогут. Но все понимают, что это безнадежно.       Что-то глухо и больно отозвалось в грудине Северуса. Восстание? Это было безумно, но ожидаемо. Он слышал слухи об этом, еще когда жил в гетто. Люди хотели неожиданно ударить по немцам, чтобы показать, что они могут бороться, что они не скот, как считают нацисты. Но не было ни шанса на успех. У немцев было отличное вооружение, бронемашины, танки, бомбардировщики. А у жителей Варшавы что? С начала оккупации всем запретили держать у себя какое-либо оружие, и найти ружье или винтовку было невероятно сложно и дорого. Восстание было обречено на провал.       — И что же вам поручил Профессор? — со страхом произнес Снапп.       — Мы ограбим немецкий склад и протащим оружие в гетто. За один раз. Он считает, что есть все шансы на успех. Но… Мы еще никогда такого не проворачивали… — он отодвинулся и взглянул в глаза мужчины, едва различимые в ночной тьме, — Я боюсь, пан Снапп. Я клялся, после смерти крестного я клялся, что больше не буду трусить. Но у меня аж поджилки трясутся.       — Этот гад Дамковский… — вырвалось у Северуса, — Опять отправляет детей на задания. Как свиней на убой… Геррарт, не идите. Если нужно, я сломаю вам ногу, и вы не пойдете. Это безумство.       Гарик истерически хихикнул.       — Волнуетесь обо мне? Я не могу не идти. Я обещал. Я член Сопротивления и своих слов назад не беру. Наши товарищи в гетто ждут помощи. Я наберусь смелости и сделаю это, либо…       — Не смейте этого произносить. Если переубеждать вас бесполезно, я не буду. Хотя я все еще могу сломать вам одну из конечностей. Вы вернетесь живым, и не смейте говорить о другом, — мужчина взял лицо Гарика в свои ладони. На его щеках застыли дорожки слез, — Вы очень смелый юноша. В вашем возрасте я бы так не смог. Ваша…       — Вы видите во мне только мою мать? — прервал его парень.       — Ваша мать гордилась бы вами, — все-таки закончил Снапп, после чего добавил: — Нет, я не вижу ее в вас. Я чту память о ней, как о собственной молодости, как о подруге детства, но не думайте, что я говорю вам это лишь из-за нее. Я редко произношу такие слова, так что не заставляйте меня повторять это.       Возникло молчание. Северус еще какое-то время гладил парня по щеке, пока тот успокаивался, после чего убрал руки. Они остались лежать лицом друг к другу, но не произносили ни слова. Каждый думал о своем, но мысли их были схожи: гетто, Дамковский, немцы. Ночная тишина не приносила умиротворения — чувство тревоги заполоняло разум и лилось через край.       Гарик попытался перевернуть их подушку сырой от слез стороной вниз, потому что мокрая ткань неприятно липла к лицу, и в этот момент что-то глухо стукнулось об пол, свалившись с кровати. Снапп дернулся от этого звука, а парень потянулся поднять упавший предмет.       — Это, кажется, ваш дневник, — он протянул его мужчине, — О чем вы там пишете?       — Просто мысли. Когда тебе целый день приходится лежать, ничего не остается, кроме как писать. Это не для потомков, это чтобы не сойти с ума. Если я вдруг умру, вы должны сжечь его.       Юноша проигнорировал последнюю фразу в попытке отвлечься от своих волнений.       — Идиш красивый язык. Простите, что иногда подглядывал. Германика пыталась научить меня паре выражений, еще до войны, но у меня плохо с языками. С латынью в университете пришлось помучаться.       — Бесспорно, вот только я пишу на иврите.       — А? Это же, вроде, мертвый язык, разве нет?       Северус раскрыл блокнот и в ночной темноте попытался что-то в нем разглядеть. Он задумался.       — Да. До войны я всегда говорил на польском. И, спроси меня кто, кем я себя считаю, я бы ответил — поляком, — шептал мужчина, — Мы с матушкой жили в окружении поляков и никогда я не чувствовал между нами особой разницы. Конечно, всегда находились те, кто считал долгом упрекнуть меня за мой внешний вид или традиции, но меня это не беспокоило. Матушка учила меня ивриту, и на идише я говорил свободно с младенчества, но родиной своей я всегда считал и буду считать Польшу. А потом началась война, и когда нас начали гнать отовсюду, вешать и расстреливать, во мне проснулось ощущение общности со своим народом, — он глубоко вздохнул, — И я сразу отказался от немецкого языка и перестал пользоваться идишем. Это ведь смесь нашего языка с немецким. Противно иметь какие-либо связи с этими свиньями с промытыми мозгами.       — А скажите что-нибудь на иврите, — попросил Гарик. Беседа его успокоила, но в обмен на это у парня появилась головная боль.       За окном проехала машина, осветив улицу желтым светом фар. Обычно это вызывало тревогу, ведь по ночам могли ездить только немцы. Машина проехала мимо, но лежащие в кровати уставшие мужчины даже не обратили на нее внимания. На мгновение в комнате стало так светло, что они наконец ясно взглянули друг на друга. Северус вновь увидел пару изумрудных глаз, покрасневших от слез и полных необъяснимых чувств и волнений. Он хотел бы вспоминать Лилию, глядя на них, но теперь ясно понимал, насколько они другие. У его подруги глаза всегда были полны счастья и надежды, даже в самые страшные времена Первой мировой, даже перед смертью. В глазах юноши же ничего этого не было. Война словно высосала из него душу, в одичалых зрачках плескались страх и отчаяние. Но… Что-то было в них такое, чего Северус не понимал, что-то, что заставило его произнести:       — Ани товэа бэ-эйнаим шелха.       В комнате снова стало темно и Гарик не мог разглядеть лица мужчины, чтобы попытаться по выражению его лица понять сказанное.       — Что это значит?       — Потом узнаете, Геррарт, — Снапп осознал свой странный порыв и вновь закрылся от юноши, — Давайте спать. Вам утром на работу.       И мужчина перевернулся на другой бок, уткнувшись носом в свой край подушки. Казалось, что все вернулось на круги своя. Как и много ночей прежде они ложатся спать, а завтра будет новый день, полный не только борьбы, но и надежд. Гарику хотелось, чтобы было так. Он постарался выкинуть из головы мысли о наступающем дне и заснул, обдумывая все, что рассказал пан.       «Ани това… Как там дальше?»

***

      Утро было безмолвным. Пока Гарик собирался на работу, после которой должен был отправиться на задание, Северус сидел на кровати, свесив ноги, облаченные в штаны и вязанные серые носки. Юноша пытался надеть замерзшую одежду и морщился от холода. Дрожащими пальцами застегивал рубашку. Они скудно позавтракали и выпили по чашке суррогата кофе, чтобы согреться. Обжигающая жидкость приятным теплом отзывалась во всем теле. Только перед самым выходом зеленоглазый наконец произнес:       — Я не вернусь домой. Какое-то время точно. К вам будет приходить Германика и приносить продукты. Если меня поймают, вас отсюда уведут. Мне жаль, что приходится рисковать вами.       — У нас нет другого выбора. Тем более, я бездельничаю и отсиживаюсь здесь, пока вы рискуете жизнью. Лучше беспокойтесь о себе. И возьмите это. Надеюсь, вы самостоятельно вернете ее мне, когда вернетесь сюда.       На ладони Северуса лежала ампула с прозрачной жидкостью и маленькой этикеткой: «Cyanide». Парень без вопросов принял ее и спрятал в карман рубахи. Яды были популярны в это время — люди шли на что угодно, лишь бы не даться врагу живым и не испытывать безумные пытки, лишь бы умереть безболезненно.       Они пожали руки и расстались. Гарик закрыл дверь на замок и исчез на улицах среди многочисленных горожан, торопящихся на работу. Снапп хотел бы выглянуть в окно, чтобы посмотреть вслед парню, но знал, что это слишком опасно.       

***

      Гарика оставили, как было принято говорить в его детстве, «на стреме». Он прятался в тени здания, вооруженный лишь вальтером, а лицо его было скрыто под платком, который одна из участниц их организации, чьего имени он не знал, заботливо повязала ему, после перекрестив. Было тихо. Удивительно тихо. Лишь издалека раздавались песни и крики немцев. Парень не мог окончательно поверить, что план Профессора сработал, что они смогли благодаря своим агентам споить всех офицеров. Всего то нужно было достать пару бочек пива и несколько ящиков водки для скучающих военных.       На улице не было ни души. Они легко обошли всех немногочисленных патрульных и проникли внутрь склада, оказавшегося без охраны неизвестно благодаря чему. Оставалось проделать невероятные вещи — вытащить ящики с оружием и доползти с ними до канализации, через которую проникнуть в гетто по тайным ходам, прорытым под землей. В закрытом районе города их ждали сотни людей, для которых каждая граната, каждая пуля была на счету. Они готовились бороться за свою жизнь, они готовились мстить за свои семьи, которых их лишил враг.       По шее Гарика стекал предательский пот, хотя воздух был морозным. Сердце стучало где-то в горле. Он сжимал свой пистолет покрасневшими пальцами, вслушиваясь в тишину улицы. В мозг прокрадывались мысли о Северусе, которые он со всеми силами гнал прочь. Не время думать об этом. От него зависят чужие жизни. Северус будет в безопасности — так заверил Профессор, которому юноша всем сердцем доверял, как своему наставнику и учителю. Слишком небезопасно выводить Снаппа из квартиры, поэтому он останется там под присмотром членов Г.А.В.Н.Е., а Гарик на время переберется жить в другое место. Так ему объяснил положение дел Профессор, ссылаясь на то, что по-другому они не смогут провернуть это дело. Без Гарика невозможно так быстро проникнуть в гетто, а они обязаны организовать помощь своим товарищам по оружию.       Послышались торопливые шаги. Это были его товарищи, нагруженные ящиками. Теперь нужно было действовать быстро. В одно мгновение перебраться на другую часть улицы, оставаясь незамеченными, и сгрузить ящики в канализацию, где их ждала вторая группа. Ни в коем случае нельзя было дать обнаружить себя — а, значит, все действие должно было быть выполнено за считанные секунды. По сигналу — легкому свисту — они начали перебегать улицу. Гарик следил за обстановкой из-за углов зданий и должен был прикрыть напарников в случае столкновения с немцами. Они были у самой цели, когда за спиной прозвучали крики на польском с ужасным немецким акцентом. Патрульный. Это конец.       — Не двигаться! Бросьте это! Hände hoch!       Они обернулись и увидели… Совсем мальчишку. Слишком аристократичного вида для такой работы, белобрысого и утонченного, с почти что прозрачной мраморной кожей. Каска была ему велика и неуклюже спадала на лицо. Он был облачен в теплую шинель, которой все в иной ситуации могли бы позавидовать, а в руках держал автомат. Направленный на них. Но не стрелял, как сделал бы любой иной. За те несколько секунд, что они с Гариком встретились взглядами, парень увидел чужой страх. Истинный ариец испугался стрелять в поляков, недо-людей. Руки блондина дрожали, но оружие он не опускал.       — Вы, Schweine! Да как вы посмели! Hier entlang!       Солдат начал звать на подмогу. Плохо дело. Гарик словно по рефлексу поднял руку с заряженным пистолетом. Нужно было действовать. Рука его содрогнулась, но он нажал на курок. Прогремел выстрел, отозвавшись в голове юноши с трехкратной силой. В белесых глазах немца, в этот миг показавшегося совсем ребенком, наверное, ровесника Гарика, отразилось удивление и шок вперемешку со страхом. Он, словно игрушечный, упал на землю, сраженный в край живота. Схватился за простреленный бок и с непониманием смотрел на растекающуюся лужу крови. Его единственными словами, уже не криком, а шепотом, были едва слышные: «Mutter, Vater…» Эти несколько секунд застыли перед глазами Гарика и отпечатались в его сознании навсегда. Когда его утаскивали в канализационный люк под грохот сапог приближающихся людей, всполошенных стрельбой, он все еще не мог стереть с лица ужас от осознания того, что он сделал. Он убил человека. Да, врага и оккупанта. Но совсем пацана, его сверстника, который сам испугался выстрелить в людей. А Гарик не испугался. В порыве отправил свинец в чужую плоть. Это ведь нацист, который лишил их спокойной жизни и мирного неба над головой. Он угрожал сорвать их операцию. Но, впервые забрав чужую жизнь, Гарик почувствовал, что что-то в нем сломалось. То самое, человеческое, что оставалось в нем несмотря ни на что.       Они взорвали дымовую шашку в канализации. От этого стало невозможно вздохнуть, а глаза слезились. Но это давало им время на побег. Немцы уже спрыгивали в люк, кричали и стреляли в пустоту, не видя ничего в клубах дыма. А товарищи Гарика, как и было запланировано в случае провала, бросились врассыпную, по разным ответвлениям канализации, чтобы увеличить шанс на выживание группы с товаром. Гарик плохо запомнил момент, когда они бежали. Он не мог дышать, и легкие жгло и словно разрывало изнутри, а в ушах с бешеным ритмом стучала кровь. Голова разрывалась от мыслей.       «Вы провалили операцию!»       «Ты убил его! Убил!»       «Вас всех поймают!»       

***

      Ночь была беспокойной. Северус Снапп лежал и содрогался при каждом резком звуке. На улице что-то происходило. Кажется, в соседнем доме кого-то искали. Слышались крики на двух языках. Детские вопли.       Одному переносить такое было тяжело. Привыкший к одиночеству за долгие годы жизни, теперь он отчаянно хотел почувствовать тепло другого человека рядом, лишь бы знать, что он не один. Мужчина сжался под одеялом и думал. Размышлял о том, где сейчас Гарик. Жив ли этот юноша и будет ли жив он сам через несколько часов. Северус сжимал костлявыми пальцами край одеяла, кутаясь сильнее. Ночь выдалась не в пример холодной.       Послышалась череда выстрелов. Снапп закрыл себе уши ладонями, не в силах выносить ужас происходящего. Снова убийства. Бесконечная череда смертей в его жизни. Кончится ли это когда-нибудь? Стоит ли человеческая жизнь в этом мире хоть что-то?       

***

      Пришел в себя Гарик лишь тогда, когда перед его носом провели зажженной самокруткой. Это был Сергиуш Дьяковский, его старший товарищ, с которым они вместе выполняли операцию. Выглядел он напряженно.       — На, затянись, — Сергиуш протянул парню самодельную сигарету и тот вдохнул в себя едкий дым. Легкие наполнились никотином, и Гарик, отвыкший от курения, закашлялся.       Вернув дыхание в норму и вновь затянувшись, он спросил:       — Сколько прошло времени?       Он помнил лишь как в гетто их довели до дома и спрятали в подвале. Было невозможно сразу возвращаться из гетто в польскую часть города — там рыскали поднятые на уши враги. Руки Гарика дрожали, когда он подносил ко рту тлеющую самокрутку.       — Около часа, — ответил Дьяковский, садясь рядом с ним, — Мы испугались, что ты рассудка лишился. Такими пустыми глазами смотрел в угол все это время.       К Гарику вновь вернулся ужас всего пережитого и он схватился руками за голову. Самокрутка отлетела на пол и потухла под подошвой ботинок Сергиуша.       — Не жалей немцев. Это свиньи, и они должны получить то, что заслужили. Знаешь, как говорят в России? Сколько раз увидишь его, столько раз и убей. Это не люди.       — Но ведь он не хотел стрелять в нас… Тот парень…       — А другие бы выстрелили. Забудь про жалость, Гарик. Вспомни, сколько наших товарищей они убили.       Их разговор прервали голоса сверху. В подвал спустился тощий мальчик лет пятнадцати, которого все в их компании называли Миколой Кривым. Он был весь вымазан в пыли и грязи, а кепка, явно снятая с кого-то другого, постоянно норовила спасть.       — Kurwa, немцы напускали газа в канализацию! Там не пройти! Прятавшиеся там беглецы едва успели выбежать, и то не все!       Гарик и Сергиуш переглянулись. У них отрезали последний шанс выбраться из гетто.