Одни в Варшаве

      Голод мучил его. Прошло уже трое суток, как Гарик ушел — и все. Время как будто замерло. Ночных происшествий со стрельбой больше не было, и это почти успокаивало его. Северус слышал, как днем по улице под окном катятся повозки, проезжают автомобили и идут люди, как будто ничего не произошло, как будто несколько дней назад здесь, в соседнем доме, не было погрома. Но все это казалось чем-то отдаленным. Неприятное предчувствие чего-то плохого засело внутри. Он старался отгонять все плохие мысли, но паранойя значительно усилилась за время его вынужденного одиночества. А закончившаяся еда лишь сильнее давила на сознание. Все, что Гарик успел ему приготовить впрок — кастрюлька крупы с салом и овощи — уже закончилось, хотя Снапп старался растягивать пищу на долгое время. Но готовить самому ему было страшно. Да и когда? Днем это было невозможно, потому что шторы они держали открытыми для отведения подозрений у соседей или случайных прохожих, а ночью он боялся лишний раз вздохнуть, не то что пойти бренчать посудой. Когда Гарик был дома, он боялся этого не так сильно — ведь всяческие шумы вряд ли насторожат соседей, если хозяин дома. Но все наверняка знали, что его нет. В это время люди старательно следили друг за другом даже если не из желания донести и выгадать себе лишний злотый или продовольственную карточку, то из всеобщей подозрительности и паранойи.       Северус все время лежал, кутаясь в одежду и одеяла, чтобы бороться со зверским холодом, и вставал с постели лишь по ночам. В это время он, бесшумно ступая по ледяному полу, разминал тело, уставшее от безделья, приседал, чтобы разогнать по телу кровь, и доходил до ванной. Едва слышно включал там свет и глядел на свое отражение в зеркале. За три дня переживаний и бессонницы лицо его осунулось, а щеки вновь впали. На подбородке выступала щетина, но у мужчины не было сил, чтобы снова сбрить ее ножом. Волосы стали грязными и торчали в разные стороны. Ведро воды, набранное заранее для питья и умывания, тоже начинало заканчиваться. Снаппа мучали мысли о том, уж не умрет ли он, запертый в этой квартире, от жажды и голода. Ведь выбраться наружу — словно купить билет в один конец. Да, у него есть поддельные документы, но его лицо со слишком выразительными еврейскими чертами с потрохами выдавало его. Любой прохожий бы это заметил, даже не нужно было далеко отходить от дома. Ему оставалось лишь думать и писать. Он боялся думать о Гарике, о том, что с ним могло произойти в гетто или еще по пути к нему. Если его поймают и отправят в Павяк, известный жестокими пытками и массовыми казнями, то гестаповцы могут явиться и в эту квартиру, где прятался Северус. Мужчина не мог быть уверен в том, что Гарик не сломается под пытками. Многие люди из различных группировок Сопротивления и еврейских организаций порицали предателей, выдававших информацию после истязаний. Но Снапп придерживался другого мнения. Он хотел верить, что юноша будет достаточно крепким, чтобы вынести все испытания и остаться самоотверженным, но он не будет винить его в случае провала. Ведь ни один человек не мог быть уверен даже в себе — а выдержит ли он сам нечеловеческие пытки? Сможет ли отдать свою жизнь ради чужой, если ему будут обещать спасение? Война приучила Северуса выживать, и вопросы чести и долга для него стали спорными. Он был убежден, что судить сдавших своих товарищей может только тот, кто сам испытал пытки на улице Шуха или в Павяке, тот, кому ломали ноги и выворачивали руки, кого резали и обливали кипятком. Ибо судить, прячась на воле, легко.       Еще он думал о Лилии. Противные мысли, объятые зеленоватой блевотой прошедшей жизни. Он вспоминал детство, как они вместе ходили в школу, катались на велосипедах, плавали в Быстшице. Девочка была старше его, но они не обращали на это внимание. Вспоминал драки с Джеромом, когда тот в детстве смеялся над рыжей девушкой. Первую Мировую, унесшую жизни их с Лилией отцов. Ее с Потасом свадьбу и искреннюю улыбку за счастье подруги. Но потом перед глазами вновь вставала картина отпевания девушки в католической церкви, куда его даже не хотели пускать — он ведь иудей. Серое лицо Лилии со следами прошедшей болезни, скрытое черной вуалью. Волосы девушки, выглядывающие из под ткани — уже не пламенно-рыжие, а ржавые локоны. Рыдающая родня с маленьким Геррартом на руках и он, тогда еще носивший свое настоящее имя, не верящий в правду, стоящий возле гроба без слезинки на глазах. Очередная драка с Джеромом. К слову, последняя. Обвинения в бесчувственности и лицемерии. А потом Европа, Америка, алкоголь и работа, работа, работа…       Из собственных мыслей Северуса вырвали шаги на лестничной клетке и звуки открывающейся двери соседки. Все прошедшие дни он очень внимательно вслушивался в каждый шорох в подъезде, ожидая сразу и хорошего, и плохого. От этого начинала болеть голова.       Через тонкую деревянную дверь в квартиру Гарика было слышно женские голоса:       — Здравствуйте, пани Каминьская. Да, не поверите, Геррарт получил травму на заводе и в больницу угодил. Отравление химикатами и ожог, — послышался уверенно-доброжелательный голос девушки, которому было невозможно не поверить, — Я пришла взять кое-какие вещи, чтобы отнести ему. А то он в чем был, в том и увезли. Ходила к нему, жаловался, что не может без любимой книжки и кальсон. Ох уж эти мужчины, ну пани уж точно понимает меня. Приготовлю ему еще что-нибудь, а то кашей ему больничной, видите ли, не угодишь. Хорошего дня, пани Каминьская!       В замочной скважине заскрипел ключ. Снапп закутался в одеяло с головой, чтобы его не было видно из подъезда, и высунул засаленную голову лишь когда дверь закрылась. В крошечной прихожей стояла Германика Гринштейн-Грегорчук в официальном костюме под пальто и с тщательно уложенными волосами. На щеках ее розовел румянец — доказательство морозной погоды. Мимолетом Северус подумал о том, как девушке повезло со внешностью — карие глаза и, хоть и кудрявые, но каштановые волосы Германики могли помочь ей скрыться от преследования при наличии убедительных поддельных документов. Мужчинам-евреям было почти невозможно скрыть свое происхождение — одним из излюбленных немцами способов проверки национальности было стягивание штанов, чтобы по наличию обрезания удостовериться в принадлежности человека к «грязной нации». А Снаппу с его крючковатым носом, темными волосами и характерным овалом лица было бы бессмысленно что-то отрицать.       — Здравствуйте, — едва слышно произнесла Германика, стуча каблучками по пути на кухню, — Как вы? Простите, что не смогла прийти раньше. У нас… Проблемы.       От голоса девушки у Северуса пробежали мурашки. Лицо у Гринштейн было напряженное, а под глазами образовались синяки, которые та тщательно, но безуспешно старалась скрыть пудрой. Мужчина сел на постели и от напряжения сжал штанину в руке.       — Что с Геррартом? — сорвалось с его губ первое, о чем он больше всего беспокоился. Он уже не мог равнодушно относиться к этому юноше, с которым они делили кровать и судьбу. Этот факт перестал удивлять его.       Германика стучала на кухне посудой, доставая из принесенных кулечков то и это, чтобы приготовить мужчине обед. Поставив вариться картошку, она вернулась в комнату и присела на табурет. Она посмотрела своими умными, но печальными глазами цвета янтаря на Снаппа.       — Отряд не вернулся. Мы не знаем, что с ними. Канализацию заполнили газом. А когда оттуда начали выскакивать люди, их расстреливали. Мы не знаем, где он. Профессор молчит. Немцы рыщут по городу и, говорят, по гетто тоже — ищут украденное оружие. Мы… Я… Я не знаю, что делать. Геррарт пропадал и раньше, когда поджигал дома, но это было на нашей территории и он подавал знаки. Все зашло слишком далеко.       Каждое слово отдавало глухими ударами в ушах Северуса. Что? Как это — не вернулся? Снапп хотел верить, что задание прошло успешно, и парень просто прячется в городе, но правда больно уколола под ребра. У них не было шанса вернуться обратно, особенно когда немцы обнаружили потерю оружия. Варшава давно уже не была под властью поляков, и, если оккупантам заблагорассудится, они перевернут весь город и перестреляют всех, кого захотят. Человеческих законов в Польском генерал-губернаторстве уже давно не существовало.       — Понятно, — только и выдавил из себя Северус, — Это было ожидаемо.       Германика увидела боль в глазах мужчины, черных как смоль. Он откинулся обратно на постель и закутался в пальто, поджав ноги под себя.       — Мы не знаем, безопасно ли оставаться здесь. Но сейчас пана некуда перевести — это безумный риск. У нас критическая ситуация. Простите, пан, — шептала она, — Вы согласны остаться здесь?       — Как будто у меня есть выбор, — язвительно отозвался мужчина, высовывая крючковатый нос из под воротника пальто. Его осунувшийся вид сильно волновал девушку.       Они сидели в тишине. Германика — на табурете, поджав под себя ноги в стареньких туфельках. Северус — на кровати, бессмысленным взглядом сверля девушку. Голова шла кругом от всего происходящего: в гетто люди, которых он знал по совместной работе, готовы броситься в последний бой ради своей свободы, зная, что победы им не видать, все организации Сопротивления города под угрозой, эсэсовцы шастают по городу и переворачивают вверх дном каждый дом, а где-то в гетто, если он все-таки живой, прячется Гарик. Или лежит где-нибудь в луже собственной крови, сраженный пулей в грудь. Мир словно сошел с ума. Снапп хотел закрыть глаза и, открыв их, вновь оказаться в свободной Польше. Он хотел чувствовать себя в безопасности и остаться в живых. Ему не за чем было умирать. Он ничего плохого не сделал. Но еще больше он хотел делать хоть что-то, чтобы помочь своим товарищам, своим соплеменникам, всем, кому его медицинские познания могли пригодиться. Страх за собственную жизнь и желание без устали работать на благо людей боролись в нем.       Молчание прервала Гринштейн. Голос ее содрогался.       — Я так за него волнуюсь. Я не верю, что он умер. Не может быть. Мы стольких потеряли, но он всегда возвращался. О, Творец, помоги ему вернуться домой.       — Амен, — едва слышно ответил мужчина.

***

      Они прятались в гетто уже неделю. Это время казалось вечностью по сравнению со всей их прошлой жизнью. Ежеминутное, ежесекундное ожидание своей смерти наполняло помещение. Весь отряд, доставивший в гетто оружие, разделили и прятали по несколько человек в разных уголках района. Гарик остался с Сергиушем. На их одежду пришили шестиконечные звезды, чтобы не дать противнику сразу понять, что в гетто скрываются поляки. Они жили в доме с еще двумя мужчинами, членами еврейской организации Сопротивления, которые работали на стройке в городе, куда днем сгоняли оставшихся после депортаций евреев. Они приносили обратно «зарплату» — краюшку хлеба, которую честно делили со своими товарищами по оружию. Сергиуш и Гарик пытались разрабатывать план побега на «арийскую» часть города, но не видели путей спасения. Подземные ходы отныне были недоступны. Пытаться перебраться через стены тоже было задачей не из легких. Даже если найти участок без охраны, перебраться через стену с вмазанным битым бутылочным стеклом тяжело, а все подкопы наверняка были найдены и заделаны нацистами. Обстановка накалялась, и в любой момент к ним могли явиться враги.       Один из таких дней, когда Гарик что-то чертил на куске газеты, а Сергиуш докуривал последнюю самокрутку из своих запасов, выдался особенно холодным. На улице даже выпал снег. Явственно чувствовалась приближающаяся зима, которая грозила стать для обитателей гетто последней. Дома не отапливались, и дров или угля было не найти, а обстановка накалялась. Микола, доставлявший информацию, тревожно говорил о том, что все чаще немецкие солдаты вламываются в дома и расстреливают оставшихся там малочисленных жителей.       Гарик волновался о своих. О Германике. О Романе. О других участниках их операции, из которых, вероятно, не все смогли выжить. О Северусе, запертом в его квартире в полном одиночестве. Иногда он вспоминал того немца, которого застрелил. Он содрогался от невозможности происходящего и, поглядывая на свои окоченевшие руки, не верил, что ими убил человека. Живого человека. Товарищи похвалили его, но он не мог понять, как мир дошел до такого. Почему же убийства стали обыденными вещами? Третий Рейх принес эту заразу, объявив евреев «нелюдьми», законно разрешив уничтожать их. И каждый немец, по мнению Гарика, убивший невинного человека, должен был поплатиться за это. Но убил ли кого-нибудь тот белобрысый юнец?       «Боже, какой адский холод», — думал парень, пытаясь вспомнить план города и канализаций, ища хоть где-нибудь лазейку. Недостаток информации о положении противника не давал ему составить хоть какой-нибудь план. Карандаш выпал из околевших рук и Гарик спрятал их подмышки. Он взглянул на Дьяковского — его серые глаза выражали бесконечную усталость, но парень сдаваться не планировал. Любой ценой Сергиуш собирался вернуться домой — ведь там его ждали отец и мать.       — Жрать хочется, — произнес Сергиуш, втаптывая остаток самокрутки в пол.       — Ага.       Гарик встал и начал ходить по комнате, пытаясь согреться. На улице начинало темнеть. Было кристально тихо — после депортаций гетто, когда-то разрывающееся от перенаселения, опустело. На улицах там и здесь валялись разлагающиеся трупы, покрытые инеем, а большинство домов, схожих с трущобами, выглядели заброшенными, окна с выбитыми стеклами завешаны какими-то тряпками, а двери распахнуты в доказательство спешки людей, их покидавших.       Юноше стало казаться, что им не спастись. Он понял, что чувствовали все жители гетто каждый день. Обреченность, словно их заперли в бочке и закопали в землю. Вытащить их из гетто могло только чудо. Если раньше спасать евреев было невероятно затруднительно, то теперь и речи не могло быть о перевозке людей наружу.

***

      Северус страдал от боли в животе. Он лежал в постели в позе эмбриона, пытаясь облегчить боль. У него открылась язва желудка и не было ни единого возможного способа бороться с ней — у него не было нужных лекарств. Снапп чувствовал себя опустошенным и покинутым, словно он остался совсем один во всем городе. Он начал смиряться с тем, что Гарик не вернется — раз уж за неделю, эту бесконечную неделю, Профессор и все его подчиненные не смогли не то что спасти их, а хотя бы получить какую-нибудь информацию. Все оппозиционеры залегли на дно, чтобы переждать бурю. Борцы в гетто рисковали потерять возможность начала своего восстания. Сердце разрывалось при мыслях о Гарике, но смерть стала такой обыденной для Северуса, что он принял ее. В его жизни, в жизнях всех людей, его окружавших, не могло быть чего-то хорошего. Он вспоминал бессмысленные танцы друзей парня, их ночные разговоры и его пьяные слезы, и думал о том, каким же все это было бессмысленным. Эти надежды на победу… Обычная утопия обреченного человека. Мужчина жалел, что все-таки не сломал Гарику ноги. Так он хотя бы остался жив.       Он потерял последнюю связь со своим прошлым, со своей счастливой жизнью — потерял сына женщины, которая была ему как родная сестра. Но, конечно, ему хотелось сберечь парня не только ради памяти Лилии. За почти месяц их совместной жизни он привязался к юноше, искреннему и смелому. Он был с ним молчалив и строг, но в глубине души испытывал к нему бесконечную благодарность. Он больше не наступал себе на глотку, чтобы замять в себе порыв плюнуться ядом или чтобы выжать из себя скупое «спасибо». Ядом он плевался открыто, зная, что Гарика это никак не трогает, а слова благодарности говорил с чистым сердцем.       Северус не мог никуда уйти из квартиры. Германика вновь заперла его снаружи, оставив про запас еды и воды. Варшава, некогда его любимый город, город его молодости, его друзей и его призвания, грозила стать его могилой.

***

      — Посторонись! — было слышно на Окоповой улице. В обед было удивительно многолюдно, и грузовик еле волочился по дороге из-за столпотворения. Роман Уизлицкий мокрыми от пота руками держал руль, направляясь к воротам в гетто. Он сам вызвался на это дело, но не мог сказать, что не боится. Рядом с ним сидел рослый мужчина, которого определили ему в помощники.       Они подъехали к воротам гетто и, согласно правилам, остановились в пяти метрах. К грузовику подошел солдат в серой шинели и с немецким акцентом произнес:       — Guten Tag. Докумэнты и цель ваш въезд.       Стараясь выглядеть уверенно, через открытое окно Роман протянул свой паспорт и несколько бумаг. Согласно им он работал на местной свиноферме, подконтрольной немецкому руководству.       — Мне приказано забрать трупы жидов, чтобы их кости измельчить на пищевые добавки. Тяжелые времена, герр солдат. Свиньям нужны питательные вещества, чтобы принести много хорошего мяса. А у вас тут куча бесхозных тел.       Легенда, придуманная Профессором за короткое время, была по-зверски нечеловеческой и дикой. То есть такой, в которую нацисты поверят с легкостью.       Солдат почитал документы и, недолго думая, приказал открыть ворота, всучив документы обратно Уизлицкому. Рыжий не верил в успех. Но это была самая легкая часть задачи. Им предстояло найти Гарика и остальных.

***

      Микола Кривой неожиданно вбежал в помещение, в котором находились Гарик и Сергиуш. Он весь запыхался и, как обычно, придерживал спадающую с головы кепку рукой.       — Поднимайтесь! За вами приехали! В улицам ездит грузовик и собирает трупы, а в нем под телами прячутся наши товарищи, которых потом вывезут наружу! Скоро он будет здесь!       И правда, через десять минут грузовичок с тентованным кузовом показался на их улице. Высунувшись в окно, Гарик увидел за рулем знакомую рыжую макушку и обрадовался. Но насколько был продуман их план? Сомневаться было некогда. Автомобиль остановился в пятидесяти метрах от их дома, водитель и его пассажир выбрались на дорогу, и принялись поднимать лежавшее на обочине тело, укрытое задубевшими газетами. Гарик и Сергиуш выскочили из подъезда и бросились к своим спасителям. Они звали с собой Миколу, но тот лишь помахал им на прощание. За считанные секунды парни добрались до машины и залезли в кузов, наполненный трупами. В глаза и нос ударил едкий запах разложения, но они подавили в себе рвотные позывы и заползли в самый конец, где прятались еще пятеро их товарищей. Они радостно поздоровались и стали помогать друг другу укрыться под истощенными и ледяными телами. Места хватало с трудом. Когда все улеглись, Роман и его помощник накинули на них еще одно тело и огромную ткань. Грузовик тронулся.       Вонь стояла ужасная. Нескольких человек вырвало, что нисколько не улучшило картину. Гарик лежал, зажав нос рукой, но даже так не мог не чувствовать отвратительного запаха гниющих трупов. Окоченевшее, похожее на скелет тело, некогда бывшее живым человеком, лежало прямо на нем, и он закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от этого, но все равно чувствовал холод смерти. Эти чудовищные минуты навсегда остались в его памяти.       Автомобиль останавливался еще несколько раз, и сверху к ним докидывали, словно мешки, другие тела. Дышать было невозможно. Все, ради выживания — так старался думать каждый из мужчин, посильнее зажимая себе нос и вдыхая воздух ртом. Они почти спаслись, осталось лишь пережить это страшное соседство.       Из их товарищей больше никого не смогли найти, поэтому грузовик направился к выезду из гетто. Возле ворот их снова остановили. Солдаты поднялись на кузов и начали штыками протыкать тела, внимательно проверяя. У них ведь был приказ — искать беглецов. Но лень, характерная военным в мирном, по сравнению с Восточным фронтом, генерал-губернаторстве, одержала верх, и немцы вскоре спрыгнули вниз, пропуская машину. Уизлицкий, трогаясь с места, мысленно перекрестился. Им удалось!

***

      Их действительно привезли на ферму за городом. Там было тихо и пусто, а в загонах, несмотря на холод, паслись свиньи. Когда Роман подал знак, что можно выходить, все, прятавшиеся в кузове, молниеносно выпрыгнули оттуда и начали глубоко вдыхать свежий воздух. Лица у них были зеленовато-коричневые от часовой поездки в отравляющей духоте и грязи. Сергиуш придерживал молодого паренька, который долго не мог прийти в себя. Они огляделись.       — Ферма, — произнес Гарик, указав пальцем на скот. Вдруг жуткая мысль пронеслась в его голове — неужели тела людей правда пойдут на корм? Нет, не может такого быть. Профессор бы такого не допустил…       Роман похлопал товарища по плечу.       — Рад тебя видеть живым, дружище. Обнимать не буду, ты как из могилы вылез.       — Что мы будем делать с телами этих несчастных?       — Похороним, конечно. Там уже вырыты могилы. И нам лучше поторопиться, чтобы вы могли вымыться и вернуться в город до комендантского часа.       Знание, что жертв немецкой агрессии похоронят по-человечески, позволило Гарику выдохнуть. Стресс и так не отпускал его, все тело было напряжено и готово в случае чего броситься бежать. Свобода не принесла чувства эйфории — им предстояло выполнить немало работы перед тем, как вернуться домой.       Сергиуш начал срывать со своей одежды звезды, которые им нашили в гетто для прикрытия. Остальные парни повторили его движение, потом немногословный мужчина, который ехал с Романом, достал зажигалку — и желтые клочки ткани испепелились, скрывая факт подвига этих людей.

***

      — Здравствуйте, пани Каминьская! Да, не поверите, в больнице лежал. Вот, на руке ожог остался, — он протянул ей забинтованную ладонь, — Но, говорят, скоро пройдет. Так поздно домой возвращаюсь, потому что ездил разбирался со документами и больничными, а потом к друзьям зашел. Спасибо, пани, спасибо. Доброй ночи!       Юноша, выбритый и в чистой одежде, но со страшно испачканными ботинками еще немного помучался с дверным замком и вошел в свою квартиру. Он едва успел вернуться домой до комендантского часа. Когда они зарыли могилы, им пришлось потратить полчаса, чтобы каждый мог помыться. В это же время Уизлицкий рассказал Гарику легенду о его травме и замотал ему руку бинтом. Потом обратный путь занял около часа, но ехали они уже на другом грузовике. И вот он наконец-то дома.       С кровати на него дикими блестящими глазами смотрел Северус. Он подождал, пока юноша зашторит окна, и… Обнял его. Гарик крепко ответил на объятия, счастливый вновь оказаться в относительной безопасности. Счастливый, что пан Снапп в порядке. Просто счастливый.       — Живой, — длинноволосый мужчина осмотрел его, ища раны, — Что с вами произошло?        — Потом, пан, потом. Я есть хочу, да и пан наверное тоже.       Он достал из-за пазухи шмат сала, полученный на ферме, и несколько мерзлых картошин. Северус безмолвно согласился с приглашением поужинать — еда у него закончилась еще вчера. Язва давала о себе знать, вызывая резкую боль, но любое питание, даже не подходящее при его заболевании, было необходимо. Пока картошка варилась, они молча смотрели друг на друга. Снапп разглядывал синяки под глазами юноши и его обезумевшие глаза, не веря, что Потас стоит перед ним, живой и невредимый. Гарик всматривался в худые скулы Северуса, его щетину и грязные волосы, свисающие сосульками с головы. В черных как смоль глазах мужчины отражалось беспокойство и тревога. С момента их расставания прошла всего лишь неделя, но это время казалось годами расставания.       Они, не произнеся ни слова, поели. Гарик, за неделю не видевший нормальной еды, впервые съел больше соседа. Раньше он сам подкладывал мужчине часть своей порции, но в этот раз Снапп отказался от половины еды, которую положили ему в тарелку, ссылаясь на боль в желудке и то, что он в течение недели получал хоть какое-то человеческое питание.       — А теперь рассказывайте, — произнес мужчина, когда опустевшие тарелки были отставлены в сторону.       Зеленоглазый поерзал на столешнице, которая уже давно была его обеденным местом, и начал говорить:       — Мы спокойно пробрались на склад, но уже когда отходили, попались какому-то молодому немцу. Но он не стрелял. Начал звать остальных, они же там все жрали водку. И я… Его… — голос парня дрогнул. Гарик вновь вспомнил прожитый момент и перед глазами все поплыло, — Застрелил. И все. Мы убежали в канализацию, за нами бросились в погоню, а вернуться обратно мы уже не могли — эти уроды напускали туда газу. Вот и прятались в гетто, где приютили. Но оружие донесли.       — Ты сожалеешь, что убил немца?       — Нет… Нет, я понимаю, что это было необходимо. Но тот парень был напуган и беспомощен. А я… Не как человек поступил. Надо было ему хотя бы в ногу выстрелить. А я в грудину, или в живот, не разглядел особо. Подох он ведь наверное.       Гарик обхватил голову руками, вновь переживая приступ паники. Его начало тошнить. Северус поднялся и взял его за руку, чтобы использовать уже испытанный парнем прием — легкий массаж запястий.       — Ты поступил правильно. Это война. Либо ты, либо тебя и твоих людей. Нечего этих мразей жалеть. Геррарт, они все до единого — безголовые нацисты. Не все могут быть отбитыми садистами, но каждый из них — подготовленный боец с прошитыми мозгами. Придет приказ, и они пойдут стрелять в матерей и сжигать детские дома. Не ищи в них человека — он в каждом из них давно сгнил.       Снапп обнял парня, не зная, что еще сделать, чтобы помочь ему. Но вдруг он почувствовал запах, который словно вернул его в белые помещения, переполненные больными людьми, кашляющими и умирающими каждый день — в его больницу в гетто. Он почувствовал запах, который не забыть никогда. Запах трупного разложения. Мужчина отпрянул.       — Почему от тебя пахнет мертвечиной?       Гарик скривился.       — Я надеялся, что вымыл запах. Я ведь не рассказал, как нас спасли из гетто. Нас вывезли вместе с трупами. Приехал Рома на грузовике, мы зарылись среди тел, поднятых с улицы. И так ехали час. Думал, сдохну. Это просто… — он коснулся своих рук и головы, чувствуя рвотный позыв.       — Какой же ужас вы, Геррарт, пережили за эту неделю.       — Я хочу забыть про это. Но, кажется, мне никогда не отмыться от этого ощущения мертвой кожи возле себя.

***

      Они в очередной раз лежали спина к спине в ночной тишине. Оба мужчины постирали одежду и помылись, отчего им было еще холоднее. Хотелось поскорее забыться во сне, чтобы не думать ни о чем. Весь город делал вид, что его нет, и вся жизнь казалась сосредоточенной в этой крошечной комнате, где двое людей, связанных самой судьбой, делили одно одеяло. Никого больше не существовало, ни немцев, ни поляков, ни евреев. Ни Гитлера, ни Гиммлера. Никого. Лишь они одни. Бывший врач и бывший студент. Беглец с клеймом еврея и поляк, рискующий собой ради падения нацистского режима.       — Это когда-нибудь закончится? — прошептал Гарик.       Северус промолчал.