the horns

            

за день до сегодня.

             Жёсткая щётка сосновых верхушек. Стрёкот синиц.       Три стука и одно громкое фырчанье. Яблочный сок. Две миски с водой (в одной обязательно разведена соль).       Солнце это место не трогает, оно всегда до полудня за горой, а после за лесом.       Бомгю оледенелой рукой по вздымающемуся мерно боку животного ведёт и глаза закрывает. Покой.       Яблочная тарелка пустеет. Миски остаются влажными.       Мотнув головой, олень обозначает, что он закончил.       Бомгю отступает и больше не касается. Смотрит, как массивная фигура направляется обратно в лес. Туда, где скоро спрячется Солнце. Величественный венец украшал статное животное — рога, что спасали от хищников и позволяли охранять свою семью.       Когда, даже сощурившись рассмотреть зверя не представляется возможным, Бомгю входит в дом — греться у печи и доставать печенье из духовки.       Этому было положено начало во времена, когда Бомгю ещё жил в своей маленькой квартирке напротив парка с фонтанами и книжными летними ярмарками (ужасно непрактично — книги не любят влагу). Уже тогда он знал, что должен будет умереть (у него всего год) от болезни, которую излечить невозможно. И уже тогда понимал, что сделать это в стенах больницы он не хочет.       Именно в то время он начал искать. Ему нужен был дом, где можно спрятаться от людей, Солнца и тревоги города.       И ведь он находит. Сделку заключает по почте, деньги с него берут смешные, но дело в отоплении (его отсутствии) и отдалённости от цивилизации. Бомгю уже договорился со службой доставки о ежемесячных привозах ему продуктов. Всё шло гладко. Так гладко, что даже смерть теперь не казалась такой близкой.       

месяц.

             Ресницы ловят снежинки, когда Бомгю выходит из дома. Хрустит летними кедами по тропинке, которая почти сровнялась с сугробами, из-за валящего снега. Солнце, как и обычно, не греет, что зимой мало приятно. Дом, без вечно работающей печи или генераторов, стынет в течение часа, а ночью и в метель, что уж говорить. Дровница, что почти за углом — на стыке между лесом и облагороженным участком, — чуть накренилась, но всё ещё удерживалась от падения. Бомгю это пока что устраивало, о будущем он предпочитал не думать.       Ветер взвывает, упираясь в стену дома. Бомгю ёжится. Выходить на улицу в снегопад, в одной длинной толстовке и шортах до колена — не было его лучшей идеей. Он планировал добежать до поленницы и тут же поскакать обратно. Но всегда есть но.       Бомгю дёрнулся, его плечи испуганно вскинулись и укрыли шею. Совсем рядом что-то небольшое, но резвое прошмыгнуло, упрятавшись за скошенной стенкой. Бомгю напрягся и даже подумал развернуться, чтобы броситься в дом… Но он там скоро и так замёрзнет, так что ему оставалось выбрать: умереть от лап проголодавшегося хищника или от лап мороза. Долго думать, стоя на улице нельзя, поэтому он быстро сокращает расстояние, упираясь в дровницу. Дверь открывает, свет не включает, ведь знает, что и где тут находится. Оперативно цепляет несколько брёвнышек и разворачивается.       Всё, что оказалось в руках из них выпадает, а органы внутри плющит до тошноты. В дверях тень. Небольшая, но из-за тьмы, плывущая и страшная.       Сгусток ночи — плотоядной тьмы.       Бомгю шатается и спиной на поленья наваливается. Тень движется к нему, её ножки хромые, тонкие, а мордочка маленькая. Два аккуратных ушка опасливо дёргаются, словно ждут шума или шороха со стороны встречного. Бомгю вдруг осознаёт, что это оленёнок. Зимой? Один?       — Откуда ты? Как тебя зовут? Сколько тебе лет? — Дружелюбие резко пронизывает всё тело. Бомгю не может отказать нуждающемуся существу в спасении. А то явно в нём нуждается.       Рукой ближе тянется, но оленёнок дёргается и пятится. Неуклюже свои ножки переставляет и стремится на улицу. Обратно. На мороз.       Бомгю за ним бросается и свои вопросы повторяет. Как с ребенком общается.       Существо копытцами мило перебирает, тормозит. На руку чужую заглядывается, носом шмыгает, и в итоге, словно решается, ковыляя ближе.       Тело само подаётся вперёд и падает, как есть, на колени. Снег их тут же морозит, в температуру льда окунает.       — Ну и где твоя мама? Или ты местный Бэмби? Тогда, где папа?       Морда теплая в ладонь тычется и Бомгю смеется тихо, потому что жаркий выдох сопровождается милым фырчаньем. Ему совсем не холодно. Он словно не ощущает теперь пургу, боль в коленях, следы алые от снежинок на щеках.       — Эй, я не твоя мама, зачем же ты так ластишься?       Гладит теперь уже по макушке, по пятнистой спинке. Оленёнок к нему вплотную подбирается и что-то нежно-нежно мычит. Бомгю восхищён. Такое хрупкое существо, что было рождено, чтобы стать сильным, к нему, к человеку, жалось, такое недопустимо хрупкое прямо сейчас.       «Совсем малыш»       — Ты, наверное, учуял яблоки, понятно всё, не я тебе понравился, да?       Оленёнок поморгал на него своими огромными чёрными глазами, чем вызвал лишь новую волну тёплого умиления. Бомгю в самом деле, до того, как вышел из дома, резал яблоки на шарлотку.       — Ладно, пойдём в дом, хорошо? Согрею тебя и накормлю. Как метель уляжется, пойдём искать твою маму.       Они не нашли. Ни на следующее утро, ни через неделю…       

полгода.

             Две золотистые бабочки-преломления мерцают, ловят солнечный свет своими пыльными крылышками. Бомгю притормозил и засмотрелся. Они, словно маленькое пламя, словно две катящиеся по небосклону звезды.       Кружат и кружат. То вверх, то вниз.       И вот, это уже вихрь из осеннего позолоченного листопада. Жёлтая эмаль такси. Новый песочный плед, убранный на чердак.       Вот, это уже два хищных глаза, что смотрят настолько пристально, что Бомгю ëжится и моргает. Но глаза не исчезают. Они продолжают витать в воздухе.       Кружат и кружат. То вверх, то вниз.       Шум, как от работающей вблизи микроволновки, давит на перепонки, глушит. А глаза кажется уже везде, они всё ближе, они пузырятся белковой жидкостью. Они делятся, множатся…       В ладонь тычется холодный нос. Бомгю отмирает. Его тело окутывает холодным потом. Олененок на него свои глазёнки вылупил и ушками дергает, отгоняя надоедливую мушку.       — Пойдём.       Словно не свой голос слышит и даже не оборачивается на золотой вальс.       Оленёнок в который раз спасает Бомгю от подобного состояния. Паника ли это, или другое проявление разрушения его мозга? В больнице ему говорили, что галлюцинации и изменение сознания невозможно без принятия каких-либо вспомогательных веществ (его болезнь — это боль и отключение некоторых частей тела временами), но и уверять в этом не могли. Бомгю, к слову, лекарства не пил. Выходит, степенное разрушение мозга всё же влияло на его ориентацию в пространстве, на видение мира, на ментальное состояние…       — Я рад, что оно вот так, а голова совсем не болит. Повезло мне, как думаешь?       Рукой по изящно вытянутой оленьей шее ведет и гладит по макушке. Уже сейчас на голове оленёнка мило торчат будущие рожки.       Он изросся, стал сильнее, очертания его стали дичать, но не потеряли своей красоты. Олень теперь был ближе к взрослой особи, чем к детёнышу. Пятнышки на его спине почти выцвели, Бомгю водил по ним руками и удивлялся тому, как быстро летит время.       Его время.

год.

             Бомгю кричит. Впервые. Лес никогда не казался ему чем-то несносным, чем-то раздражающим, чем-то пугающим. Он уважал лес, а тот, по закону морали, должен был уважать его ответно. Кричать в лесу — пугать зверей и птиц. Кричать в лесу — указывать всем хищникам на своё положение. Бомгю мысленно просит прощения у древесной стены, что укрывает его от пламени. Надеется на снисхождение.       Снег бьёт по голым щиколоткам. Огонь хлещет в спину урывками.       Бомгю плачет. Ему больно. Вся спина в ожогах, кожа слипается с одеждой, питается кровью и сукровицей. А после что-то в голове перемыкает.       Почему он бежит?             Почему он бежит?                   Почему он бежит? Но всё равно огонь настигает его. Неужели он сам горит?       Почему он горит? Руками спины пытается коснуться и ничего не чувствует. Только холод и мягкость спальной рубахи.       Жёлтая стена огня теперь оказывается настолько далеко, что Бомгю почему-то о ней забывает. Но он бежит. Бежит.       Бежит.       Почему он бежит?       Его ноги не болят и не мёрзнут больше. И он уверен, что не забыл надеть обувь, неужели она слетела, пока он несся подальше от дома?       Вдалеке мерцает что-то тёмное. Темнее ночи и чёрного цвета. Оно большое. И Бомгю его не страшится. Он по новой словно дыхание открывает и лишь ускоряется. Ему необходимо достичь этого темнеющего вдали нечто. Оно не огонь. Оно не тепло. Оно ничто. Тёмное и никогда не причиняющее зла или добра.       Бомгю бредит. Его тело резко слабеет, ноги вязнут в снегу. Боль от усилий надевает на плечи тяжелые латы.       Бомгю кричит беззвучно, и деревья от этого почему-то разбредаются, растворяются. Сбегают с пути. Поляна чистая, огромная, белая. В центре оно. Тёмное, изящное, ветвистое.       Руки тянутся, и вот он уже рядом. Словно и не бежал вовсе. Словно всю жизнь тут стоял. Очертания искажаются, конечности и ветви тьмы накладываются друг на друга, выплетают, ткут, сшивают…       Бомгю вдруг замирает. Не дышит. Тело истерично трепещет. Не от холода. Не от боли. Не от немеющих лёгких и ног. Ладони нашли морду. Два больших чёрных глаза уставились на него, не моргая. Его оленёнок. Тот, что был крошкой, тот, что приходил к нему за порцией яблок каждый понедельник. Это был он. Царь его кошмара. Спаситель от муки.       Почему?       Он жевал траву в лесу полном снега.       Бомгю открыл глаза и закрыл их вновь. Перед глазами возникла морда с расплывшимися чёрными глазами и ветвистыми рогами. Она свисала над ним, словно олень всей своей тушей стоял над Бомгю и смотрел, пока тот пребывал в своём ужасе.       Не хотелось даже дышать. Фантомно он ощущал, что не один в комнате, что эта огромная голова всё ещё над ним, в паре сантиметров, что она бдит, что ждёт, когда он совершит ошибку и раскроет свои глаза вновь.       Страх питается страхом.       Когда в голове всплывает смирение, вперемешку с осознанием абсурда. Бомгю моргает. Теперь уже бесстрашно. Тьма комнаты указывает на то, что он один. Никого кроме него тут нет. В печи трещит пара поленьев.       Новых.       Тех, что Бомгю даже не заносил в дом.       Это нечто было здесь, оно подкралось незаметно и вело странную игру, где Бомгю явно был подопытным звеном. Тело пробрало дрожью. А что, если голова, эта самая, всё же была? Что если Бомгю и сейчас спит? Что если его тело на самом деле сгорело в том огне, а мозг доживает последние секунды?       Бомгю прижался к стене, на которой висел цветастый ковёр, и стал искать ещё намёки на пребывание чего-либо здесь. В комнате, в доме, в его жизни. Ничего. Ни малейшего копошения, ни малейших изменений. И Бомгю теперь начинает сомневаться в своей памяти. В себе.       «А точно это не я их уложил?»       Логика на этот вопрос имеет лишь один ответ.       «Никто кроме меня не мог»       Бред. (БРЕД!!!) Но других реальных причин нет. (ЕСТЬ!!! И ОНО РЯДОМ!)       Бомгю в волосы свои закапывается и лишь сейчас чувствует боль. Голова пенится изнутри, яблоками, забродившими взрывается, и чешется-чешется-чешется.       Рога. Тяжёлые. Ветвистые. Они больно прямо из головы лезут и по черепу скребут. Так больно. Кровь глаза укрывает и Бомгю понимает, что он не спит. Он реально ощущает это. Он чувствует. Чувствует.       С места срывается, на крови собственной поскальзывается, падает на колено и сшибает со стола любимую кружку с медвежонком. Она металлическая. Бьётся о пол с глухим стуком. Но лучше бы это было не так. Лучше бы это была не правда. Бомгю почти в метре от стола. Рога задевают всё. Они касаются всего. Ему даже не развернуться, они почти упёрлись в потолок, они гнут к земле. Они всё толще у основания.       Бомгю до зеркала на четвереньках ползёт, и не важно, что в темноту, не важно, что до туда не достает даже тихий свет печи. Он видит. Себя и не себя. Он один, но он не то, что он есть. Его лицо всё залеплено кровью. Его ресницы больно разлепляются с каждым морганием. Его глаза — две черноты, два вакуума, два ничто. Как он видит? Как ощущает? Как вообще он существует?!       Рога с треском обламываются и Бомгю визжит. Он не знает, насколько может верить самому себе, но прежде, чем испытать адское пекло в зоне макушки, он увидел две руки. Огромные. Такие, что одна могла запросто раздавить всего Бомгю. Они ломают. Сдавливают у основания и безжалостно ломают.       Собственный крик будит. Связки напрягаются и Бомгю плачет. Свет топит комнату белизной.       Куртка распахнута, домашние штаны в клетку в паре мест заплатаны, шапка даже не укрывает уши. Стоило утру застигнуть это место, как Бомгю уже бежал по сугробам среди деревьев. Его нос кусали мороз и подкатывающая к горлу истерика. Он не был уверен, что не спит. Он ждал подвох. Ждал что-то искажённое, что-то немыслимое, что-то изводящее.       Вдруг деревья стали редеть. Бомгю начал ловить их взглядом. Они не двигались, но в самом деле их становилось всё меньше. Поляна. Круглая. На небольшой возвышенности. Фигура недвижно стоит на ней. Не мерещится, не искажается. Лишь пар дыхания взмывает вверх. Бомгю дёргано движется вверх, настигает оленя. Своего. В самом деле это он, его потеряшка.       — Ты меня ждал? Знал, что я приду?       Конечно, он молчал.       Молчал и жевал жёлтую траву в лесу полном снега.       Бомгю замер. Внутри он даже радовался, что ещё спал. Только вот. Всё было слишком настоящим. Почему он не может вынырнуть из сна? Почему ничего ещё не происходит?       И когда этот цикл прервётся?       — Почему ты тут? Неужели у тебя никого нет? Почему я тут? Почему ты везде, но никуда меня не пускаешь?       — Он одинок.             (Был)       Бомгю не просто подскочил, он отшатнулся от звука. За его спиной стоял человек. Весь в белом. Босой. Кожа была теплой, словно Солнце с рождения оставляло на ней свои следы. Рука потянулась вверх, зачёсывая пятернёй волосы, а Бомгю вдруг осознал, что эта рука уже касалась его в предыдущем сне.       — Откуда…?       — Знаю?       И Бомгю хочет возразить, он хотел узнать откуда этот парень, но что-то в голове закопошилось и не позволило сорваться вопросу с губ. Поэтому, Чхве лишь кивает и смотреть продолжает.       — Он бы не ходил к тебе, если бы у него был кто-то, ты же и сам читал статьи об этом. Разве нет? И родиться зимой он тоже не мог, это ты ведь тоже знаешь? Зачем спрашиваешь?       — Ты ангел?       Над их головами виснет, кажется, не только время, но и тишина всей Вселенной.       Парень разражается смехом, приваливается к дереву и сгибается по полам. Бомгю лишь открывает рот, словно хочет сказать что-то. Вновь молчит.       «Чертовщина какая-то»       — Вот! Это уже ближе.       И на этот раз Бомгю шарахается настолько сильно, что спотыкается, уваливаясь в сугроб.       — Ну чего ты, можно ведь разболеться. Не находишь глупым шататься в лесу в таком виде? Ещё и валяться в снегу…       Как это существо смогло оказаться рядом с ним так скоро, Бомгю понятия не имел. Оно нависло над ним и глядело своими черными глазами. Чёрными от зрачков до радужки. Оно протянуло руку, но Бомгю лишь взвизгнул и попытался отползти подальше. Его дёрнули наверх. Ощущение было странное. Словно это нечто рядом рвало время и пространство по своей прихоти, вновь оказываясь слишком близко.       — Тебе придётся к этому привыкнуть. Первое время будешь замечать, с этим я ничего сделать не смогу.       Мир вокруг искажается, голова заплывает тяжестью, а тело слабеет.       — Эй, ты тут?       Бомгю из помутнения выныривает и в волосах своих закапывается. Одну из ладоней держит существо.       — Хватит обо мне в третьем лице, во мне мужское начало.       Только сейчас, с хорошим таким запозданием, Бомгю приходит осознание. Они в его доме, на первом этаже. Ноги как из мокрой ваты — холодные и мягкие, не хотят слушаться.       — Оболочкой — может быть, но на деле, что ты такое?       — Ждёшь, что я так просто скажу тебе?       — Ты ведь здесь, значит, всё не просто так.       — Вот-вот.       Бомгю не может поверить в то, что видит, когда нечаянно утыкается глазами в отражение в панорамном окне. Если верить стеклу, на полу, в центре его гостиной, стоит огромное рогатое нечто. Лишь через секунды до всё ещё находящегося под аффектом мозга доходит — это его оленёнок.       — Ты не до конца прав в своих умозаключениях. Я не олень. Олень лишь моя проекция. Одна из множеств во всех вселенных, — усмехается, смотря куда-то сквозь Бомгю, и добавляет, — тем не менее, самая удачная.       Ноги болят, они обожжены морозом и сыростью растаявшего снега.       — Снимай с себя всë, я принесу тебе что-то тёплое.       — Зачем тебе я?       — Чтобы ты жил.       — Я умру. Мне осталось не так много.       — Уже нет.       — Что это значит?       Олень умолк.       — Я не олень. Зови меня по имени.       Богмю клянется. Он не знал его имени до этой просьбы.       — Как?       — Ты уже задал столько вопросов, что я не знаю на какой именно тебе ответить.       Его голос звучит в голове, пока он копошится на втором этаже в поисках вещей для человека.       — Ёнджун, я сплю?       — Нет? Не совсем? — сомнение в голосе этого человека заставляют почувствовать колющую панику. — Нет. Ты не спишь. Скорее наоборот. Ты сейчас слишком сильно бодрствуешь. Излишне сильно. Твой больной мозг сейчас… Он восстанавливается. Лечится, если выражаться примитивнее, постепенно, но довольно быстро, из-за этого ты видишь то, что объективно не можешь объяснить. Да даже мне сложно объяснить, что ты видел, если говорить откровенно. Но не потому, что я не знаю, что с тобой было, а потому что ты не сможешь этому внять.       Бомгю встал, будучи в одном белье (он не помнит, как разделся), и стал ходить по ковру на полу. По ковру, который так-то висел у него на стене… По ковру, который сейчас уже занимал собой пол во всём доме. У Бомгю был только один ковёр, а сейчас их было с пару десятков. Идентичных. Да, он явно спит, этот парень ему гонит. И вообще есть ли он, если прямо сейчас Бомгю его не видит? Голос в голове вновь раздаётся.       — Люди, особенно врачи, назовут это твоё исцеление чудом. Потом скажут, что это ошибка аппаратов изучения. Потом признают, что это их ошибка. Но, этого не будет, потому что ты будешь тут. О твоём излечении никто не узнает, пока ты жив, а пока ты не мёртв, ты здоров.       — Значит, если кто-то узнает, что я не болен, то я умру?       Ёнджун засмеялся ему в лицо. Он не спустился пешком, он вновь перенёсся, оказываясь вплотную к Бомгю.       — Не слушай линейно. Совмести в одно. Познай вкупе. Не начало и конец, не середину. Ощути, как время стыкуется со всем происходящим.       Он шептал, пока смотрел в шокированные глаза напротив.       — Я не понимаю.       Ёнджун отступает и хмыкает недовольно. Но он ведь правда сейчас просто нёс бред.       — Да, потому что ты человек. Это нормально. Ты и не поймёшь. Именно поэтому мои ответы — все до единого, будут бредом для тебя.       — Тогда другой вопрос, на него я точно смогу понять ответ.       И когда Бомгю только собирает мысль в голове — ответ уже приходит в его голову вместе с чужим голосом.       — Ты мой, поэтому. Ты, твоя душа, твоё тело, твои глаза, твои глупые и ничтожные мысли — всё моё. От начала жизни и до конца. Ты моё. И ты будешь жить, пока я этого желаю.       — Почему?       — Мне так хочется, я уже ответил.       — Этого недостаточно.       — О, поверь. Этого больше, чем достаточно.       Голова зачесалась.       — Почему такое чувство, что в мозгу кто-то копошится?       — Там я, — завидев застывшего от такого ответа парня, Ёнджун разразился хохотом и натянул свитер на чужую голову, — вот опять воспринимаешь слишком линейно. Но это заложено в твоё тело, ты слаб передо мной и это нормально. Это правильно.       — Почему?       Ему вновь не отвечают, запихивая в рот шарлотку.       Шарлотку, которую Бомгю не готовил с прошлого года.       Часы в кухне молчали. Тиканье не было слышно. Стрелки не дрожали, не шли. Только вот Бомгю менял батарейки в них ещё вчера…       — Для тебя вчера. Для них тебя нет в живых, потому что вчера ты сгорел в пожаре, вместе с частью дома, для этого стола ты заехал в дом лишь месяц назад, для огорода сейчас вообще май, выгляни, — и белую ситцевую шторку от окна маленького оттягивает.       Там не у огорода май — там просто май. Тепло. Птички с яблони на яблоню…       — И ты всё ещё считаешь, что сможешь понять?       — Нет, пусть будет так, как ты скажешь.       — Но чаша сия тебя не обойдёт.       Он выпьет до дна.       

сегодня?

             Бомгю уснул, когда его тело стало дрожать от усталости и холода. В панораме окон всё ещё была зима. Огород находился в начале мая. Бабочки возле поленницы танцевали свой последний осенний вальс. А лето… Лето стерегло его на чердаке. Там было темно и Ёнджун не позволял Бомгю туда лезть.       — Тебе туда рано.       Простой ответ, но Бомгю не перечил. Он понимал, что власть не в его руках. Одно было странно — больше сны его не беспокоили. Он просто проваливался и вновь открывал глаза уже бодрый.       — Одевайся, пойдём гулять.       — Куда идём?       Они в самом деле уже шли по лесу, фигура речи «одевайся» была для мозга Бомгю, на деле — Ёнджун просто… Бомгю не знал, как он это делал, но он словно ускорял время, проматывал его вперед и вот они уже делали то, что им хотелось. Ёнджун говорил, что его мысли и не близки к истине, но и не объяснял как на самом деле. Так что Бомгю просто придерживался своей теории.       Соловьи и прочие певчие улюлюкали свои мелодии, вдалеке куковала большая серая птица.       — Ты почти восстановился.       Будто обижено произносит, руку чужую подцепляя.       — Это хорошо.       — Да, но. Бомгю? Если у тебя будет больше, чем пять лет жизни, как ты её проведешь?       — А я смогу уехать? Жить там? За границей тебя.       Да, он до сих пор не верил, что сможет вернуться к реальности. Не верил, что завтра наступит.       — А ты хочешь? Это сделает тебя счастливым?       — Не знаю. Я не жил по своей воле слишком долго. Я ведь даже не знаю сколько нахожусь с тобой. Словно и не жил без тебя, до тебя. Вообще, я ещё жив?       — Не дури. Конечно жив. Пока я хочу — ты жив, не забывай.       — Ты говорил это сегодня.       — Да, в самом начале этого дня.       Этот день длился больше пяти человеческих лет.       За это время они успели сдружиться. Сошлись и характерами, и любовью к мелочам жизни. Бомгю не видел больше своего оленёнка, не видел снега, не видел огня…       — Ёнджун? И всё же, почему?       Вопрос заглушили лягушачьи урчания. Пруд, что был почти на границе с реальностью, оказался усеян квакающими существами. От икры — до взрослых особей. Ладони ухватили одного малька, удерживая его под водой. Милое существо. Маленькое и юркое.       — А ты почему его держишь?       — Он милый.       — Он живой и не до конца сформирован.       — Как я.       Олень хмыкнул над ухом Бомгю. Преломление пространства и времени больше вообще не ощущалось ни физически, ни ментально. Бомгю привык.       Оба стояли по щиколотки в воде и смотрели на плещущееся в руках черное чудо. Маленькое, глупенькое, но юркое и вольное.       — Попроси меня, и я дам тебе всё, чего ты пожелаешь, создам такую реальность, в которой ты будешь иметь всё.       — Мне нравится тут.       — Ты мне врёшь.       — Но ты знаешь, что если я соглашусь, то солгу вновь.       Ёнджун боднул его в висок лбом, нежно забирая контроль над равновесием. Руки отпустили головастика и тот понёсся вниз вместе с водой.       — Тогда иди.       Они стояли напротив двери на чердак.       — Можно?       — Да.       — Что меня там ждёт?       — Отсутствие меня.       Бомгю развернулся, лишь сейчас заглядывая в чужие глаза. Чёрные, как и обычно.       — Но разве тебя может не быть?       — Я сделал то, что хотел, переплёл тебя, залатал. Все твои проекции, все грани теперь страдают, но ты жив.       — Страдают?       — Брать материал ведь откуда-то было нужно? Не смотри на меня так!       — Почему именно я?       — Потому что везде, абсолютно в каждом мире, в каждом отражении есть я, но не в твоём. Твоё лето ждёт тебя. То лето, в котором меня никогда не было. Идеальное лето, собранное из частиц чужого счастья.       — Но разве я могу быть счастлив без…?       Его губы оказались укрыты чужими.       «Можешь»       

завтра.

      Только закрыв дверь Бомгю почувствовал, как его настигает усталость. Шелест листьев, говор птиц, жаркий сквозняк. Полы скрипят. Он доходит до круглого окошечка. Природа дышит. Но почему-то пустотой. Нет бабочек-глаз, нет судорог-деревьев, нет голоса, скребущегося в голове.       Ёнджуна здесь нет. Он не существует. Он остался там, в разбитых судьбах, в несбывшихся надеждах. Он покарал всю материю ради него. И так и не ответил «почему?».       Мычание. Фырчанье. Глухой стук.       Бомгю по лестнице вниз слетает и находит всё на своих местах, как в самом начале. Всё, кроме выписок из больницы.       Снаружи стоит Кай, держит коробку, и улыбается ярко-ярко. Его красный пикап весь загружен вещами и урожаем, который они вчера вместе собирали до единого яблочка.       — Там твой ребёнок, прощаться пришёл видно.       Среди деревьев, в пыли и солнечном свете, стоял гордый величавый вожак. Лесной управитель.       — Он останется совсем один.       — Ну опять ты, с чего ты взял, что он одинок?       Сердце закричало от боли. Бомгю знал, что его потеряшка один, что в одной из вселенных он потерял маму, в другой папу, но только в его он потерял всех. Он был рождён поздно, зима должна была его убить. Так же, как зима должна была убить надежду Бомгю.       Они оба выжили. Стояли сейчас и смотрели друг на друга издали.       Бомгю зачерпывает яблоки из кузова и под Каево: «долго ждать не буду, увезу всё и скушаю сам», побрёл к тенистому своду. Солнце пекло в спину. Бомгю больше не хотел спрятаться, он бы сейчас нос подставил и ждал бы появления веснушек.       Чем ближе Бомгю подходил, тем больше он удостоверялся, что это не он.       Ёнджуновы глаза не были такими. Это в самом деле его потеряшка, его малыш, его оленёнок. Но в груди всё равно тянет. Бомгю не помнит, как касался двери, не помнит, как вышел. Это не было его реальным решением. Он не хотел, чтобы Ёнджуна не было.       Олень шагнул навстречу, Бомгю склонил голову, в знак уважения. Оленёнок сделал то же самое, его рога почти задели Бомгю, почти укрыли в своём разлёте.       Яблоки поедали из рук. Голова болела от солнечного напряжения. Бомгю даже на секунды усомнился в реальности. И обрадовался.       — Что, если это сон?       — Не дури, Бомгю, — так бы он ответил и коснулся лба пальцами.       Потеряшка закончил трапезничать и выпрямился. Его глаза обрели странный золотистый свет. Словно блик. Но Бомгю клянётся, что это свет! Свечение, такое родное, уводящее в кошмары, в вечную зиму, в огонь…       Мираж рассеялся, когда Бомгю осознал откуда этот блеск. Не из глаз.       У основания, на рогах, была накручена золотая леска. И Бомгю бы подумал, что это охотники, что это совпадение, что это вообще что угодно…       — Это ведь мне, да?       Олень к нему вновь склоняется и мордой в грудь тычет. Рога на его голове — чернеющий живой венец. Бомгю улыбается. Гладит, чешет меж рогов, хихикает со вздохов, что горячим воздухом врываются в кожу.       — Мне пора, Ёнджун, — слёзы, скатывающиеся по щекам, не ловит, не тормозит. Плачет и лбом в чужой утыкается. Вздохи мешаются паром (откуда он здесь летом?). Бомгю скулит тихо и основания рогов касается. Пальцы дрожат, бредут выше. Он запоминает, пытается под кожей это ощущение оставить, впитать, заключить и забрать с собой. Леска соскальзывает на его запястье, оплетает, как змея, и остаётся с ним.       Дом пустеет, промерзает за осень, укрывается инеем изнутри зимой.       День оканчивается заходом Солнца, которое наконец-то ловит в свои объятия человека, что слишком долго прятался от него где-то во тьме.