рождество для одиночки.

У Сынмина появился кот. С самого его переезда в этот город Сынмин просто мечтал о друге, а тут вот те раз! – друг нашел его сам. С того дня кот приходил к нему каждый день, невесть как вообще оказываясь в квартире. Если, уходя на работу, Сынмин выпускал его гулять, то вернувшись, он обнаруживал его сидящим в гостиной на диване или на кухне на скрипучих стульях, даже если Сынмин закрывал двери на ключ. Где-то в стенах явно была дырка – за какой-то мебелью, может быть, или под ванной, но этот пушистый проныра точно знал секретный лаз. Мыться он не хотел категорически, но Сынмин его все же помыл. Тогда обиженный кот не возвращался два дня, заставив Сынмина известись. После этого Сынмин только каждый вечер перед сном вытирал ему лапы, только бы не ушел снова и не потерялся. Попутно Сынмин по дороге на работу все разглядывал столбы и доски объявлений в округе, чтобы первым узнать, не разыскивает ли кто-нибудь пропавшего кота по имени Чонсу. Разглядывал, надо сказать, без особого желания, и очень надеялся, что кота никто не ищет – отдавать его и вновь оставаться одному не хотелось, хоть стреляй. А кота никто и не искал. Может, ему тоже из-за этого было одиноко. Помимо кота, в доме продолжили появляться все новые и новые странные вещи. Сначала Сынмин, вернувшись с работы, обнаружил на кухне еще одну хвойную веточку, попышнее на этот раз и менее ободранную, а спустя еще пару дней – еще одну. Так у него на кухне в вазе образовался душистый хвойный куст, вполне напоминавший настоящую маленькую сосну, настолько большой, что при желании его можно было бы даже украсить. но Сынмин не успел этого сделать – украшения появились на нем сами собой на следующий день. Кое-как развешанная мятая мишура умело прикрывала залысины на ветках. Нечто круглое, завернутое в пестрые фантики от конфет, – каштаны, как оказалось, – висело тут и там на криво привязанных ниточках, имитируя настоящие елочные игрушки. Время от времени, но очень стабильно раз в два-три дня, у Сынмина на столе появлялись сладости – шоколадки, конфетки и прочее. Шоколадки всегда были поломанные, шоколадные фигурки – разбитые почти в крошку, конфеты были мятые, но Сынмин уплетал все с радостью. Позабыл даже об осторожности и своих мыслях о том, что не стоит употреблять то, что невесть откуда взялось в твоем доме и было так демонстративно оставлено. Если бы подвох был, Сынмин помер бы после первой же шоколадки, а раз не помер, значит, можно было есть. К бумажным гирляндам на стенах в гостиной добавились гирлянды на окнах кухни и спальни. Такие же мятые и уродливые, как и предыдущая, что висела в гостиной, но Сынмин их не снимал. К тому времени он окончательно решил, что у него нещадно свистит крыша, и относился ко всему весьма спокойно. То, чего не существует, навредить ему не может. Потому-то он и уплетал неизвестно откуда взявшиеся сладости с таким энтузиазмом. Жалел только о какао, которое не выпил в тот день, когда оно появилось. И оно появилось снова! Стоило Сынмину пробурчать себе под нос, что надо было не выделываться в тот раз – и вечером на кухонном столе снова появилась кружечка горячего, сладкого, душистого напитка. Счастливее, чем в тот день, Сынмин себя давно не чувствовал. Однако самым странным из всего происходящего стали сны. Сынмину стало постоянно сниться, что кот, засыпавший только на его груди, вдруг увеличивался в размерах, становился большим, теплым и тяжелым, и обнимал его в ответ, стоило только обнять его перед сном. Сынмин помнил только эти сны, других не помнил вообще, и не сказать, что они ему не нравились. Так было, пока однажды днем не случилось что-то совсем из ряда вон выходящее. У Сынмина в тот день был выходной, он сидел перед шипящим помехами телевизором, гладя кота, что смирным клубочком лежал на его коленях. – Фильм отстой, правда? – пробормотал Сынмин, приглаживая коту шерстку. – Нет, ну откровенная гадость. Ты посмотри, а? Да пьяный кабан снял был лучше. Ну и дрянь. Дрянь же, да? Кот в ответ, будто сообразив наконец, что Сынмин не сам с собой сдуру болтает, а обращается к нему, поднял голову и, словно наугад, мяукнул. – Ну что “мяу”? Что “мяу”-то? – вздохнул Сынмин, глядя коту в глаза. – Собеседник из тебя никакой. Просто никакущий. Глупый кот. Вот если бы ты был умнее, ты бы научился говорить. Кот взглянул на него привычным взглядом – как на дурака. Тогда Сынмин вздохнул, поднял кота на руки, прижал к груди напоследок, усадил на диван и ушел на кухню за мандаринами. Мандарины в этот раз попались просто гадски кислые, да и коту страшно не нравился их запах, но это все еще были мандарины, и их все еще надо было доесть. Вот Сынмин и пошел приговорить один или два. Один почистил прямо на ходу обратно до гостиной, и прямо на ходу стал жевать, кривясь и жмурясь. Шагал в гостиную почти вслепую, а когда кислота отпустила и он смог открыть глаза, взгляд его упал на диван, и Сынмин попятился, вжавшись в стену. Мандарин, тот, что все еще был в кожуре, полетел на пол. На диване сидел какой-то человек в домашних вещах Сынмина. Он сидел, поджав ноги под себя, и совершенно спокойно смотрел на Сынмина. – Ты еще кто? – растерянно дожевывая дольку мандарина, спросил Сынмин, прикидывая, где лежит телефон, чтоб позвонить в полицию. Человек только улыбнулся, нисколько не встревожившись, и склонил голову вбок. Взгляд его показался Сынмину очень знакомым, но он все никак не мог понять, где его видел. Человек же, умостившись удобнее, тихонько спросил: – Ты боишься? Сынмин ничего не ответил. – Я думал, ты обрадуешься, – печально протянул человек, почесав себя за ухом. – Разве не ты хотел, чтобы я научился говорить? И тут до Сынмина дошло, где он видел этот умный взгляд. Кот. Кот пропал, а на его месте появился он, в мятой домашней одежде, но, если присмотреться, то все такой же, жутко смахивающий на кота. Даже для едущей крыши такое – это уже перебор, потому Сынмин все так же подпирал спиною стену, не решаясь подойти. – Ты снова притащил эту гадость, – скривился кот, брезгливо дернув рукой в сторону мандарина, валявшегося на полу. – Да ты же Чонсу, – точно убежденный его кошачьими повадками, пробубнел Сынмин. – То-то я думаю, имя у тебя не кошачье. – Да ты что? – задорно улыбнувшись, Чонсу снова склонил голову. – И так? Так подходит больше? Сынмин хотел спросить, как коту удалось принять человеческий облик, но вовремя сообразил, что болтать со своей галлюцинацией нет толку. – Ну и ладно, – скорее сам себе, чем ему, ответил Сынмин. – Все равно это все не по-настоящему. – Ты до сих пор думаешь, что все это – неправда? – усмехнулся Чонсу. – Обидно. Я так старался, а ты… – Это все – твоих рук дело? – Сынмин небрежно указал на бумажные гирлянды. – Рук? – Чонсу оглядел свои пальцы задумчиво и долго. – Да… да, можно и так сказать. – И ветки? – Конечно. Их, правда, помотало, ведь пришлось тащить их в зубах, а они были тяжелые. Принимать человеческий облик очень трудно, и я обычно этим не занимаюсь, и сную по округе котом. А у кота, знаешь ли, силенок немного. Это объясняло и поломанные шоколадки. Но все же… – Ты что такое? – осторожно спросил Сынмин, наконец подойдя ближе. – Я? Ничего особенного. Просто дух, – ответил Чонсу. – Дух? – С наступлением зимы я обретаю силу. Могу принимать форму и исследовать мир. Правда, далеко отсюда я не ухожу. Это мой дом, за ним я приглядываю. – Кота нашли здесь… в начале декабря… – Да! Люди подумали, что я прибился к подъезду из-за холодов, но на самом деле я всегда здесь был, просто они меня не видели. – Так это я зря, получается, взял тебя домой? – Что ты, нет! Ни в коем случае! – возразил Чонсу и замахал руками, протестуя. – Холода мне не страшны, но, как любой другой кот, я их не люблю. К тому же… мне с тобой нравится. Люди здесь… не такие, как ты. – А что со мной не так? – нахмурился Сынмин и сел рядом, сунув в рот еще одну кислющую дольку. – Да почему сразу не так-то? – Чонсу цокнул языком, скривившись от запаха мандарина и раздраженно потерев нос, будто лапкой. – Все с тобой так. Даже, может быть, больше, чем хотелось бы. Вон ты какой… – Это какой еще? – Какой-какой… Да прекрати ты есть при мне эту гадость! – Чонсу снова потер нос и отскочил с дивана подальше, сел на пол и скрестил руки на груди. Сынмин поспешно запихнул в рот остаток мандарина, скривившись так, будто лицо его вот-вот свернется в узел, – все ради того, чтобы больше не раздражать Чонсу ненавистным цитрусовым запахом. А тот только улыбнулся – выражение лица Сынмина его позабавило. Вопрос, на который Чонсу так и не дал ответа, Сынмин сразу же забыл. В голове зароились мысли, одна за другой. Выходит, все эти гирлянды и сладости – его лап дело? Нужно найти психиатра. А еще получается, что те сны вовсе не были снами? А денег-то хватит на врача? И угораздило же подобрать этого кота, честное слово. Как вообще объяснить это врачу? Зачем вообще этот кот увязался за ним? Нужно найти денег на психиатра. – Ты так задумался, – тихонько, будто смущенно протянул Чонсу, поджав под себя ноги. – О чем думаешь? – О психиатрах, – выдал Сынмин прежде, чем успел задуматься, и тут же отмахнулся от своих слов, замотав головой. – То есть… – Ты что же, все о том же? – Чонсу вздохнул, ловко и грациозно – точно кот! – поднялся на ноги и вернулся на диван, усевшись ну просто неприлично близко к Сынмину. – Никакая я не галлюцинация! Вот! С явным отчаянием в голосе Чонсу взял Сынмина за руку, чуть потянул и умостил на своей щеке. Кошачий инстинкт – или что там оно? – сразу же взял свое, и Чонсу тут же поластился щекой о ладонь, зажмурившись. Сынмин оторопело глядел на его лицо в неприличной близости, и ни с того, ни с сего почесал его за ухом – привычка, ведь коту это нравилось. Чонсу заластился еще воодушевленнее, ерзая на месте, двигаясь еще ближе, будто забыв, что он больше не кот. На щеках его зарделся румянец, и уши, которых Сынмин то и дело касался, раскраснелись и разгорячились. – Надо же… какой… какой ты настоящий… – пробормотал Сынмин, почесывая Чонсу где-то в волосах. – Конечно, настоящий, – уткнувшись носом в запястье чесавшей его руки, выдохнул Чонсу. – Наверное, чем живее ты, тем хуже… Не должны галлюцинации быть на ощупь такими… живыми… Чонсу, услышав это, закатил глаза, схватил чесавшую его руку и с несвойственной котам силой толкнул Сынмина в плечо, повалив на диван и умостившись сверху. Хмурясь, он молча и с явным осуждением – точно так же, как и в своем кошачьем облике, – глядел на Сынмина, как на дурака. Растерянный Сынмин же даже не возражал. Не отвлекся даже на негромкий стук – свалившись с дивана, на пол покатилась отложенная от Чонсу подальше неочищенная мандаринка. – Зачем ты здесь? – прошептал Сынмин, будто сдавшись. – Зачем? – переспросил Чонсу. – Почему? – Дурацкий вопрос. Я здесь живу. Говорю же, я – дух, что присматривает за этим домом, – Чонсу наклонился ближе, умостившись сверху так, что их животы соприкоснулись полностью, и хитро хихикнул, когда Сынмин напрягся. – Моя задача – следить, чтобы во всем доме не утихала атмосфера праздника, когда это нужно. Все здесь справляются и без меня, но ты… – Чонсу игриво ткнул Сынмина пальцем в лоб, толкнув его голову обратно на подушку, когда тот ее приподнял. – “Я не стану праздновать этот дурацкий праздник больше никогда!” Твои слова? – Ну… мои, наверное, – промямлил Сынмин, стараясь смущаться как можно незаметнее. – Ну вот! От праздника он, понимаешь, отказывается! Да меня высмеют все, кому не лень, если узнают, что я такое допустил. Вот я и взялся устраивать Рождество тому, кто меньше всего его хотел. Поэтому вот! Праздник! – Чонсу гордо указал рукой на кривые мятые гирлянды. – Такой себе праздник, – тоже оглядев гирлянды, фыркнул Сынмин. – Да ты хоть знаешь, сколько я над ними пыхтел? – Чонсу схватился за лежавшую рядом подушку и, нахмурившись, что было силы швырнул ее Сынмину в лицо. – Что, неужели тоже клеил их лапами? – Сынмин приподнял бровь. – Ты сам-то понял, что сказал вообще? – Чонсу нахмурился, взял ту подушку, что только что использовал как оружие, и бережно подложил ее Сынмину под голову, чтобы его лицо оказалось ближе. Крыша ехала нещадно. Сынмин терялся и почти ничего не говорил, хотя спросить хотелось о многом. Комок в горле и предательски горящие щеки мешали не только говорить, но и думать. Каждый раз, когда Чонсу замечал это, он переставал хмуриться и только улыбался, ерзая на месте и прижимаясь ближе. – Чего ты так стесняешься? – Чонсу, не слезая, умостил голову на его плече. – Разве тебе не нравилось спать со мной в обнимку? Мне вот очень нравилось. Теплее, чем ты, подушки и придумать нельзя. Это все не по-настоящему. Не бывает такого. Сынмин зажмурился и легонько ущипнул себя за бок. Гирлянды так и остались на месте, в комнате все еще стоял запах хвойных веточек, а Чонсу все так же ерзал, укладываясь у Сынмина на груди. – Не понимаю, почему ты спрашиваешь, зачем я здесь, – снова потянувшись к руке Сынмина, пробормотал Чонсу. – Тебе же нужен был друг, верно? Сынмин молча и нехотя кивнул, и Чонсу уложил его ладонь на свой затылок, протяжно выдохнув, когда чужие пальцы привычно нежно зашевелились в его волосах. – Вот я и хочу быть твоим… другом, – запнувшись, Чонсу зарделся и замолчал. За окном валил снег. Хлопья прилипали к стеклу с обратной стороны, закрывая обзор на соседний дом. Сынмину захотелось открыть окно, схватить охапку снега и приложить к щекам. Кто знает, помогло ли бы это избавиться от томно дышащей галлюцинации, лежавшей на его груди, но, может, хотя бы остудило бы щеки. Неловко ведь.