Барабашка

Кто скрутил и для чего

Нервы сердца твоего?

Чьею страшною рукой

Ты был выкован — такой?

(«Тигр», Уильям Блейк)

      Анатолия весьма радовало, что благодаря творчеству он переехал из квартиры в свой дом. И это он не знал о приятном бонусе в виде полтергейста.       Причиной переезда были не заоблачные гонорары, а недовольные творчеством Анатолия соседи. Они терпели топот. Смирились со звоном. И это они еще были лишены визуального сопровождения, иначе бы прокляли всем подъездом. Но арабский народный барабан «дарбука» стал последней каплей. Хоть Анатолий и долбил по барабану в разрешенные законом часы, соседей он таки задолбал. Во всех смыслах. Причем звуки личной жизни его соседа сверху и звуки последствий личной жизни у соседей снизу никого в доме не раздражали. Все же это вещи естественные, природные. Как пение птиц и шелест листьев. Но иноземный музыкальный инструмент был чем-то совершенно посторонним в маленьком подмосковном городе. Как и его хозяин.       Соседи знали Анатолия как спокойного и вежливого парня, который со всеми здоровался, носил сумки, придерживал двери и помогал закатить коляску. В общем, бесил. А уж когда из квартиры начали доноситься леденящие душу перестуки, он определенно стал лишним элементом местного микроклимата. Опять же, бери он пример с соседей, вопросов бы не было. Но женские голоса из квартиры не раздавались. Значит, приводить кого-то он стеснялся. Значит…       Начальница знала Анатолия как неприметного парня, выделяющегося лишь длинными убранными в хвост волосами. Бухгалтера в узких очках, больше похожего на айтишника. — У нас в квартире столько хлама, — жаловалась она, — муж тащит все, что плохо лежит, не жилье — кладовка. Завтра в командировку поедет. Толик, не поможешь перетащить все на помойку?       Конечно поможет. Тихий и безотказный. Это ожидаемо. Неожиданным был оживленный блеск в бесцветных серых глазах. — Это что, настоящая дарбука?! В каком хорошем состоянии! Вам она правда не нужна? Я могу забрать? Я… Я музыкальные инструменты собираю. Да.       Галина Борисовна, как и соседи, сомневалась в ориентации Анатолия. Не укрылись от начальственного взора и следы проколов на злополучном ухе. Не прокола, проколов. Нескольких. Да и у второго уха подозрительно отвисала мочка. Но наконец сомнения отпали. Женщина таки успокоилась. Тащить домой всякий хлам — первый и главный признак настоящего мужчины.       А вот в столичном кружке танца живота придерживались иного мнения насчет ориентации многострадального Анатолия. Какой нормальный парень вообще окажется на кружке танца живота? Вот именно. Диагноз очевиден. Анатолий с ним не спорил и даже поддерживал имидж. Выучился томному голосу, игривым жестам и другим повадкам мужчины, искренне верящего, что он похож на женщину. И совершенно не свойственным ни одной реальной женщине. Так проще. Так понятнее. Задают меньше вопросов и не считают странным. Могут записать в какую-то категорию и успокоиться. Пусть лучше считают геем. А не извращенцем. — Смешно, очень смешно, — разоткровенничался он как-то на пьянке после вечеринки в честь светлого праздника восьмого марта, — ходи я после работы в сауну, ко мне бы не было вопросов. Проводи я досуг в окружении обрюзглых полуголых мужиков — я считался бы обычным. Натуралом. А я провожу время в компании полуголых подтянутых женщин. И после этого я — гей?       Бутафорный сбалансированный меч скользнул вдоль стены и зловеще лязгнул о стопку своих собратьев. Те звонко рассыпались поверх груды чемоданов и пакетов, кривые и зловещие как драконьи когти. Подвыпившие валькирии воззрились на Анатолия не без желания транспортировать его в Вальхаллу. По частям. Анатолий вспомнил, что многие не стеснялись при нем переодеваться. И четко осознал, что его смазливая прямо-таки арийская красота быстро увянет, подпорченная свернутым на бок носом. И исторг из себя жеманный смешок. Совершенно идиотский. Пьяную и оттого неприхотливую публику это удовлетворило. А Анатолий больше не выпивал в компании.       Впрочем, он действительно был странным. Полуголые женщины, как впрочем и мужчины, его не интересовали. Как и голые. Как и одетые. Были попытки увязать себя со всеми этими вариантами. Было желание кого-то любить. — Понимаешь, я хочу кого-то интересного. Может даже экзотичного. Хочу с ней подолгу разговаривать, хочу чтобы можно было быть настоящим и быть принятым… Вот как с тобой…       Лучший друг Дима от этих слов с ужасом шарахнулся на другой конец дивана. Сидеть вдвоем в темной пустой квартире стало действительно страшно. Хоть в этот раз смотрели не любимые Анатолием хорроры, а обожаемое Дмитрием фэнтези. Эльфы на экране ноутбука деловито отстреливали орков. Лучший друг Толян казался одним из них, прекрасным эльфом, присевшим на диван перезарядить лук и пожевать чипсы. Его неземная, нечеловеческая красота пугала. Дима не мог понять, течет в его товарище эльфийская кровь или все же голубая. — Не видать тебе моего жирного зада как своих ушей! — Так ты мне их не вернешь? Мои прекрасные острые ушки, которые я собственноручно обклеивал поталью? Ладно, дарю… — Черт! Уши! Прости… Они у меня в лесу отклеились, а там дождь еще… Не нашел. В следующий раз запишусь в гномы, оно мне и ближе… Никудышный из меня эльф, даже уши сбежали. Сколько они хоть стоили? — Да забей, рублей триста… — Ха! Триста! От… — Дмитрий! — … у толкиниста! — И после этого я — гей?       В общем, найденная в хламе соседки драгоценность возбуждала Анатолия куда сильнее, чем все люди мира. Любой уважающий себя исполнитель танца живота обязан если не играть на дарбуке, то знать основные ритмы. Ритмы, под которые и подбирают определенные движения. Анатолий мечтал о собственной дарбуке. С завистью смотрел на Ленку — у той барабан был аж с подсветкой! Он не думал, что есть что-то лучше. Пока соседка не попросила его втайне от мужа перетащить (а быть может, и вернуть) старое барахло на помойку.       Черная, лаковая, резная, похожая скорее на шахматную фигуру, покрытая серебряным орнаментом. Обтянутая настоящей кожей. Произведение искусства, особенно если заставить ее петь. Голос ее мог бы быть аккомпанементом рычащей электрогитаре. Никак не маслянистым восточным песням о любви. Глухие и низкие удары, словно уже в электронной обработке. Анатолию и не встречалось, чтобы такой инструмент так звучал. Соседи же его в жизни подобного не слышали. И слышать не хотели.       Стоило ли переезжать ради наслаждения низким рокотом, проходящим сквозь каждую клетку тела? Идеальный звук, даже не свойственный этому инструменту. Вибрировавший, пугающий. Играть, записывать на диктофон, включать запись и танцевать под нее, словно в трансе. Словно исполняя ритуал.       Пожалуй, нет. Не стоило. Но Анатолий был странным юношей.       Поначалу он снимал танцевальный зал и играл там, чтобы никому не мешать. Но быстро устал. Инструмент завораживал. Трудно было видеть его — и не иметь возможности коснуться. Не поговорить через него на языке перестуков. Он притягивал, околдовывал.       Анатолий сдал квартиру в старой пятиэтажке и переехал в заброшенный дом неподалеку. Причем слово «переехал» относилось не к транспорту, а к садовой тачке, в которой он перевозил вещи. Постамент из клетчатых сумок, гордо увенчанная злосчастной дарбукой. Уютный поселок с частными домами разной степени роскошности омывал края пятиэтажек. Казалось, кроваво-кирпичная волна в синий заборчик однажды накроет те неловкие попытки создать тут цивилизацию. Сосны росли здесь густо. Если смотреть поверх домов, то казалось, что ты стоишь посреди дикого леса. А их запах разъедал даже выхлоп редких машин. Нескладный деревянный домик в голубой тени хвойных лап выглядел даже уютно. Анатолий был доволен выбором. И озадачен. Соседний дом тоже сдавался. Внешне он почти не отличался. Та же типовая советская застройка, тот же дом на две семьи, превращенный этими семьями и их потомками в пестрого и нелепого монстра Франкенштейна. В эклектику на грани шизофрении. Но открыв дверь, Анатолий обнаружил, что в их поселке не одна, а целых две общественные мусорки. И он мог бы стать гордым владельцем основной. Анатолий решил, что место тут чересчур культовое, подношений слишком много и решил на святое не посягать. Благо что соседний дом разительно отличался от кровного родственника. Тот же возраст, та же вынужденная нелепость. Бревна впивались в кирпичи, лаконичность взрывали резные балясины, сайдинг начали красить в радостный синий цвет, но явно уронили кисть и решили, что не судьба. Но внутри было чисто. Не уютно, а именно чисто. Углы не драпировала вездесущая паутина. В характерном деревенскому дому коричневом полу Анатолий увидел свое отражение. Плесень не взбиралась по желтенькой вагонке. Да, было немного пыльно, но никаких мух на полу, никакой вони. Отчего так? Одинаковая цена, одинаковое время на безлюдье. Но один завален мусором, а второй подозрительно чист. Да и может ли дом с удобствами стоить настолько дешево? Анатолий решил, что судьба к нему благосклонна, что за все страдания наделен он таки даром свыше и вот теперь началась белая полоса.       Впрочем, с этой выгодной покупки многое началось. Разное.       То есть первым начался ремонт. И известная поговорка «ремонт нельзя закончить, только остановить» отчего-то не сработала. Всего три летних месяца, сдобренные отпуском — и новый дом обжит. И даже тогда Анатолий не увидел в том ничего мистического.       Дом, хоть и бывший некогда скоплением коммунальных комнат, стал выглядеть цельно. Анатолий сделал перепланировку, покрасил вагонку серой краской, а мебель выбелил и состарил. Помещения приобрели бы необычайно стильный вид, если бы не коричневый пол. Но и на него нашлась управа. Кто-то из предыдущих жителей этого дома определенно был художником. Анатолий нашел множество карандашных набросков на крафтовой бумаге. Во-первых. Анатолий понял, зачем нужны белые карандаши в наборах с карандашами. Во-вторых. Крафт удивительным образом сочетался с полом. И снова застучал молоток — вагонка обросла чешуей из множества небольших картинок в потертых беленых рамках. Даже не все поместились. Результат Анатолию понравился, дом сразу стал уютнее. Хоть и сюжеты картин были странными. Это были чудовища. Фантасмагоричные монстры, похожие на кентавров, нагов, русалок, но не бывшие ими в полной степени. Угадывались черты змей и рыб, но хотелось назвать увиденное драконами. Впрочем, существа обладали грацией, уверенной динамикой поз. Неслись над лугами, вставали на дыбы, летели по небу. И рамки больше походили на оконные проемы.       Но Анатолия все здесь радовало. Да и было о чем еще подумать. Привести в порядок венские стулья, постирать белые кружевные занавески. А постиранные занавески были достойны карниза, а не того деревенского полета инженерной мысли из проволоки и двух гвоздей.       К осени трудолюбивый Анатолий наконец закончил перекладывать плитку в ванной и попытался урвать хоть немного теплых деньков. Днем он репетировал новый танец под новый барабан, а вечера проводил в саду. Среди сорняков заросшего сада притаилась весьма уютная садовая скамья. С нее открывался отличный вид на дом. На предстоящий в следующем году объем работ. Анатолий не отрываясь смотрел на свое жилище и строил планы. Дарбука лежала на его коленях, как верная черная кошка. И тихо мурлыкала под тонкими, унизанными кольцами пальцами. Играть в украшениях было не очень удобно, зато красиво. Скрипел металл. Скользили по корпусу браслеты. И тысяча легких звуков, монистовых перезвонов, вплеталась в несложный ритм. Удар по центру барабана — «дум». Низкий, тяжелый звук. Удар по краю — «тэк». Легкий и звонкий. Ритмы — сочетание ударов. «Дум-тэк-дум, дум-тэк-дум». «Аюб», самый простой ритм. Наигрывался сам. И тихий сад слушал, затаив дыхание. Ведь обычные звуки редко его наполняли. Здесь никогда не пели птицы. Не лаяли собаки. Не резвились на ветках белки. Кормушки, любовно купленные в местном хозяйственном, так и остались нетронутыми. Комары — и те не портили Анатолию уют летних ночей. «Дум-тэк-дум, дум-тэк-дум». Простой ритм и такой старый. Волшебный ритм. Давным-давно его играли во время ритуалов, вызывая духов. По крайней мере, так сказано в Интернете. Хвоя опадала на руки. Ветка сирени коснулась плеча. Неприметная осенью, через полгода она станет роскошным ароматным облаком. И как здорово будет сидеть под ней. Вот так, с дарбукой. А может, с кем-то еще… «Дум-тэк-дум, дум-тэк-дум». Покрасить бы дом в синий. Весь, полностью. Закончить безумное начинание предыдущих жильцов. Почему бы нет? Взгляд скользил по несуразной стене. По последнему отчаянному мазку возле самого верхнего чердачного окна. Интересно, на каком моменте этот маляр-прокрастинатор устал от процесса? Что сподвигло бросить?       Новый хозяин дома вдруг вздрогнул всем телом. И вовсе не от звуков музыки. Пальцы оцепенели, будто кольца на них сплелись в единый металлический кокон. Молчала дарбука, а сердце колотило оборвавшийся было ритм с утроенной скоростью. «Дум-тэк-дум, дум-тэк-дум» — отдавалось в горле и падало в желудок. Хотелось бросить все и бежать оттуда. Ведь не хватит, не может хватить духу войти теперь в этот дом. После увиденного в злосчастном окне, как раз над последним мазком. В общем-то, все не было таким уж страшным. Если жить в этом доме двумя семьями. Но если ты живешь тут один, то проскользивший мимо окна сгорбленный силуэт — не то, что ты ожидаешь там увидеть. Мозг же продолжал думать. Окно находится довольно высоко. Маленькое чердачное окошко, скорее декоративное, чем нужное, притаилось почти под крышей. Человек просто не дотянется. Да и человека качает при ходьбе. Если это, конечно, не ансамбль Моисеева, с их знаменитой скользящей походкой… Но вряд ли он репетирует на чердаке у некого Толика, еще и встав друг другу на плечи. Что же это тогда? Может, показалось? Дерево качнулось и отразилось в стекле?       Анатолий все еще не мог пошевелиться. И не мог приказать сердцу успокоиться. А еще понимал, что пока не сможет войти в этот дом. Ночевать, не прислушиваясь к каждому шороху. Отделаться от чувства, что на него смотрят.       Но странным было не это. Странно, что нравился собственный страх.