Барабашка

      Полтергейст, призрак, домовой, бабайка, кикимора, русалка — она не была ничем из этого. И походила на все это сразу.       У нее шесть конечностей — две когтистые руки, две передние лапы, две задние. А еще длинный хвост. Она походила на кентавра, возникшего в старой документалке про динозавров. Верхние клыки были что у саблезубого тигра — и торчали из широкого, похожего на пасть рта. Абсолютно черные глаза имели серебристую радужку. Они одни пугали, можно было обойтись без клыков и когтей. Ее длинные черные волосы росли на манер лошадиной гривы, через центр головы. Частично лысый белокожий череп и острые уши придавали ей сходство с вампиром из черно-белых фильмов. При всем этом она была девушкой. Что не делало ее симпатичнее. Не позволяло превратить описанное выше чудовище в умильно-похотливую мечту извращенца о страстных инопланетяночках. Да и фантазировать было не о чем. От горла, через грудь, живот и до кончика хвоста тянулись костяные пластины, защищая нежное, когда-то человеческое тело. Это тело она ни за что бы не вернула. Не сняла бы броню.       Она жила в заброшенном доме и совершенно никому не мешала. И никто не мешал ей. Животные ее не боялись, скорее уважали и не заходили на ее территорию. Что до людей — ей достаточно было просто попасться им на глаза. Желательно — в темной комнате. И те поспешно оставляли ее в покое.       Своих старых имен она не помнила, а в новом не видела смысла. Кому бы звать ее по имени? Кто не убежит с воплями ужаса, завидев хотя бы ее тень?       Впрочем, она не чувствовала себя одинокой и не жаждала общения. Как бы долго ты ни жила, времени на творчество никогда не хватает. И оно не может надоесть.       По ночам она пролезала в местный детский сад. Белые карандаши все равно никому не нужны. А ластики и простые карандаши слишком уж быстро заканчиваются, никто не заметит, что их стало меньше. Крафт она добывала на мусорке, разгоняя крыс и ворон, сводя с ума бомжей. Картонные коробки, упаковки — все шло в дело. И целый город из стопок с рисунками был выстроен на чердаке.       А потом въехал новый жилец.       Не он первый, не он последний. И на всех одна управа. Так она думала. А вышло иначе.       Первым делом он принялся наводить порядок. Не успел зайти — схватился за швабру. Покурил в окно — и полез протирать пыль со шкафов. Когда она подкралась к нему со спины, то увидела, как он заказывает на маркетплейсе краску для вагонки. Со скрипом было принято тяжелое, но мудрое решение. Пусть закончит ремонт. Выгнать его всегда успеет.       Не дождавшись краски, новый сосед принялся крушить. Были снесены все стены кроме несущих, комнаты делались светлыми и просторными. Кухня, гостиная, спальня для двуспальной кровати, кабинет, больше похожий на кладовку, настоящая кладовка, гостевая спальня. Вскоре и краска приехала. А вот уборная уменьшилась, теперь ванна и унитаз были разведены на две комнаты. Это было сочтено дурным знаком. Возможно, он не планировал жить один. Впрочем, она тоже много чего запланировала. Но сначала пусть закончит ремонт.       Она уже начала наслаждаться своей мудростью, как ее саму чуть не испугали. Неуемный жилец полез убираться на чердаке. Она надеялась, что тот ограничится жилыми комнатами — и уж приляжет на диване с холодным пивом и телефоном. А там она пронесется по потолку, радостно посверкивая зубами — и этот дом перестанет быть общежитием. Но нет. Человек был явно не в себе. Отчаянно чихая, он рылся в ее рисунках. Она забилась в старый шкаф, словно в гроб, она вросла в собственную тень. Смотрела на него. Свет из маленького окошка очерчивал золотом его тонкий профиль. Пылинки кружили вокруг него, что пыльца фей, что искры из волшебной палочки. Какое-то дикое количество колец и браслетов, ожерелья на гладком голом торсе. Волосы убраны в пучок, изящный в своей неопрятности. Из пучка торчала металлическая шпилька с колокольчиками. Как это держалось? Зачем он так одевался? Как он во всем этом убирался и не убился? Загадка. Как может человеческое существо мужского полу быть столь красивым — тоже. Он сидел на старой койке, больше похожей на скелет. Перебирал рисунки. Пытался коснуться штрихов — и отдергивал пальцы, боясь смазать. Держал трепетно, словно рисовала она не на картонках с помойки, а на крыльях бабочек. И словно были там не ужасные монстры, автопортреты ее жизней. А нечто прекрасное. Ни ужаса, ни отвращения на точеном лице. Легкая улыбка на тонких губах. Перекладывал страницы, задумчиво покусывал пирсинг на нижней губе. Маньяк какой-то.       Мысли ее метались. Этот идиот нашел на чердаке жуткого заброшенного дома зловещие рисунки. В огромном, неприличном просто количестве. Весь этот дом ими можно уклеить. И что он сделал? Собрал манатки и уехал? Нет, он действительно попытался уклеить ими весь дом. Нашел украшение!       Желание выгнать нежданного соседа стало иррациональным. Впервые в жизни она сама боялась человека. А вдруг он ее не испугается? Что тогда? Что она будет делать?       Каждое ее утро (где-то около полудня) начиналось с мысли, что пора выселять нежданного фроггера. Ведь из-за него ей пришлось жить как фроггер в собственном доме. Она рассматривала в мутном зеркале свои клыки. В него же строила рожи — одна другой страшнее. Она цеплялась когтями за потолок и прогибалась назад. Свешивалась, словно огромная гусеница. Когда он был на работе, она рычала. В этих звуках не было звериной ярости, гнева. Но что-то жуткое и потустороннее пропитывало ее голос, прошивало воздух и землю. И лишь поскуливание соседских собак было ей ответом. Они боялись. Ее все еще боялись. Ужасное чудовище. Монстр в старом доме. Дешевый ужастик. Клише. Так почему теперь именно ей страшно? Должна же быть причина для свернувшегося в животе панического ужаса. Но она не могла понять, какая.       В первый раз, как она попыталась его испугать, он занимался йогой. Снял цацки, но надел пугающие своей пестротой индийские шаровары. От увиденного она забыла, зачем пришла. Цветные пейсли крутились в ее голове пугающим калейдоскопом, от них рябило в глазах и было трудно сфокусироваться. А Анатолий ловко уперся о локти — да и сделал стойку на голове. Она испугалась, что если вот сейчас выскочит из тьмы дверного проема, то бедолага просто свернет себе шею. И тогда уж точно останется в этом доме, в виде зловонного гниющего трупа. А может — и в виде настоящего призрака. Призраков она боялась. Так что потихоньку прокралась обратно на чердак и очень старалась не скрипеть ступеньками.       Но вот снова подходящий случай. Летняя гроза в очередной раз уронила дерево на провода. Свет отключился. Ничего не подозревающий Анатолий вышагивал по дому со свечкой. А она кралась за ним, укрытая пологом теней. Нужно просто дождаться подходящего момента. Вот он чиркнул спичками, нагрел чайник на газовой плите. Отнес в ванную коробку со свечами. Мыться собрался. Значит, будет голый и потому беззащитный. Отличный момент, чтобы произвести впечатление. В этот раз ей захотелось испугать его как-то эффектно, особенно. Все же, человек старался, ремонт делал, картинки вешал. Мало просто возникнуть из пустоты. Это прямо-таки неуважение. Как он будет об этом рассказывать? Другое дело в ванной, при свечах. Он ляжет, расслабится. Глаза закроет. Потом откроет. А там — она! Нависает над ним и дружелюбно улыбается во все клыки. Это уже на что-то похоже. Не самая интересная из ее идей.       Но последняя ее задумка закончилась падением со стремянки, переломом и синим газоном. А травмировать она никого не хотела. Даже газон. В общем, она притаилась в тени коробок с новой плиткой и ждала. Но все прошло не так, как она ожидала. Он наполнил ванну. Зажег свечи. Их ему показалось мало — зажег и благовония. Медленно снял очки, протер их футболкой, положил на раковину. И начал раздеваться. Она так и вросла в стену. И в той былой жизни ей не было дела до мужчин, голых или одетых. Но тут творилось неладное. Злополучные шаровары он аккуратно свернул и повесил на вешалку рядом с домашним халатом. А все остальное убрал в корзину для грязного белья. Не швырнул на пол, не закинул на крышку. Открыл крышку, бросил в корзину, закрыл крышку. Это уже было что-то на грани эротики. А потом она перевела взгляд на его тело. Он как раз стоял возле зеркала и пытался заколоть волосы. И сколько в нем было изящества. В тонкой шее, в приятных линиях хорошей осанки, даже в том, как он зажал в зубах заколку. Дым благовоний обвивал его поясницу, взбирался по плечам. Как манто, сотканное из тумана. Огоньки свечей скользили по гладким мышцам, и он казался стройнее, чем он есть. Хотя — куда уж лучше. Впрочем, он сам критически оглядывал свое тело в небольшое зеркало. Расправил плечи, втянул живот. Повернулся боком, спиной. Вот сейчас бы возникнуть за ним, отразиться в зеркале. Но она рассудительно подумала, что он просто ее не заметит. Тут не до нее. Да и… Хотелось еще посмотреть. Как аккуратно переступает по холодной плитке. Как щупает пальцем ноги воду — и как изящно вытянут подъем. Сколько грации в самых обычных движениях. Парень медленно погрузился в воду. Он уже растворил в ней соль, она приятно пахла травами. Он умылся, запрокинул голову на бортик, на заранее подстеленное полотенце. Заколка все же не выдержала, стукнула об пол. Золотой волной хлынули густые волосы. Такие блестящие, что и в них отражался огонь. А может, горел изнутри. Запахи смешивались. Подрагивали тени. Высокая и особенно темная, похожая на огромное насекомое, скользила вдоль стены. А быть может, это всего лишь тени деревьев? Осталось немного. Просто нависнуть. Просто оскалиться. Когти рук и передних лап обвили бортики ванной. Она двигалась как змея — медленно и непрерывно. Он открыл глаза. Он смотрел на нее. Она замерла. И… Ничего не сделала. Рык из горла упал глубоко в желудок. Лицо оцепенело, будто она сунула его под струи ледяной воды. Трудно было даже дышать. Оскалиться — невозможно. Она смотрела ему в глаза. Бесконечно красивые, светлые, как хрусталь. Даже в темноте выглядели необычно. Он не снял пирсинг с губы, не вынул септум из носа и в брови что-то поблескивало. Словно его лицо было осыпано золотыми искрами. Необычайно красиво. Слишком красиво, чтобы быть на самом деле.       Этот миг действительно длился вечность. Она не шевелилась. А он — щурился. Без очков, да еще в дыму и в темноте он довольно плохо видел. Тени сложились в нечто, похожее на лицо. Уж очень реалистично. Но не бывает таких лиц. С клыками, с темными глазницами. Или же… Не бывает таких теней. Анатолий вдруг вздрогнул, порывисто поднял из воды руку. Пальцы сомкнулись на воздухе. Показалось. Здесь никого не было. Просто тени. Просто плохое зрение. А в следующий миг дали свет. Сначала Анатолию стало спокойнее. Все же ровный электрический свет вычистил из углов все колышущиеся силуэты. И даже с его расплывчатым зрением стало лучше видно. Но потом он пожалел о такой скорой починке электричества, о расторопности местных монтёров. Яркая лампочка отразилась во влажных четырехпалых следах на полу. Пальцы были неестественно длинными. Принадлежать это могло, пожалуй, страусу. Анатолий не очень хорошо разбирался в биологии. Но откуда у него в доме страус? Или любое другое животное с очень длинными пальцами. В Подмосковье-то?       Были и другие попытки испугать. Она решила начать издалека. Загадочно ходила по лестнице всеми шестью конечностями, скрипела дверьми, скреблась. Волокла за собой хвост — и тот даже покрылся занозами. Необычайные жертвы! Только этот идиот или был на работе, или готовил, шумно гремя кастрюлями, или учился играть на своем дурацком барабане, или тренировался в наушниках, или, умаявшись после стольких важных дел, спал как убитый. Снова ловить его в ванной она не решилась. Голый был он, а вот беззащитной делалась она.       Обычно она отвлекалась на рисование. Да, не первый тяжелый клиент. Однажды в этом доме жила многодетная семья. Так шум не смолкал круглосуточно. А потом дети оттоптали хвост и ее саму загнали на березу. Как жива осталась — непонятно. Творчество спасало всегда. Успокаивало, отвлекало. На чердаке ждали дары помойки — свежие картонки, ровные и чудесные. Вот только рисовать на них не выходило. Руки дрожали, ценнейшие карандаши ломались между пальцами. Что-то происходило. Что-то непонятное. Столько времени рисовать одно и то же. Стабильно, спокойно. Привычные движения твердой рукой. И вдруг — потерять вдохновение. Она решила, что виной тому — затянувшаяся проблема. Она так долго не может его выгнать. Наверняка разочаровалась в себе и своих способностях. Вот и не рисуется. Так значит, надо разобраться с жильцом.       Уже не важно, будут ли ему возданы почести. Будет он стоять на голове или в собаке мордой вниз. Он должен убраться из этого дома!       И вот очередная попытка. В тот день они оба были полны решимости. Она — изгнать подселенца. Он — порепетировать свой сольный танец в полном костюме. А мужчина в полном костюме для танца живота — зрелище не менее впечатляющее, чем шестилапая женщина с хвостом. И это он еще не красился.       Длинные волосы были распущены и текли по голому торсу платиновым водопадом, искрились брызгами вплетенных бусин. Руки от плеч до самых кончиков пальцев были покрыты металлическими украшениями. Длинные монистовые колье свисали от горла и до живота, а цепи с навеской обвивали его бока. И все это казалась скромным и миниатюрным на фоне массивного пояса из огромных металлических пластин, обвешанного цепями и надежно державшего заткнутые за него платки. Платки и шаровары были коричнево-красными, расшитыми зеркальцами и цветными нитями. Такой яркий посреди серых стен. В общем, он мог просто стоять. Но он начал танцевать.       Из стоящего на табуретке ноутбука шепеляво доносились его же перестуки на злосчастной дарбуке. И теперь они показались ей мелодичными. Не в тот момент, когда он играл на ней. А когда танцевал. Будто музыка лилась из него, направляемая плавными движениями его тела. В нем играла та непосредственная дикость древних обрядовых танцев. О, она еще их помнила. Подражание животным. Змеиные извивания позвоночником, взмахи рук. Плавные, что крылья птиц. Змеи и птицы, небо и земля. Противоположности. Извечные старинные символы. Но была здесь и современная хореографичность, отточенная четкость, выверенность всех поз. Округлые руки, словно без локтей, ноги словно без колен. То и дело тело его замирало, так похожее на искусную филигрань. Что-то делало его уместным именно здесь, посреди этого дома, среди электричества и музыки из ноутбука.       Но видела она и третий компонент. Что не знаком современному глазу. Не привычен. Но прошел сквозь тысячелетия. Подражание ей самой. Хищной плавности. Гибкости и зловещей грации. Изначально чуждое человеческому телу, но разучиваемое людьми. Когда-то эти танцы посвящали ей. И было великой милостью с ее стороны — явиться людям, что ее призывали. Но это было лишь тенью более древнего обряда, более древнего танца. Запрещенного, но не забытого. Который когда-то исполнила она сама.       Воспоминания и ощущения заволокли взор. То она видела себя среди воды и тумана, с протянутой к полыхающему солнцу рукой. То безумный хоровод вокруг костра на лесной поляне.       Не было солнца, не было костра. Но снова впереди что-то горело.       Она шла вперед. Лезло в голову банальное сравнение — «мотылек на огонь». Но он и был живым огнем. Взмахи волос, всполохи красных тканей. Зеркальца сыпали бликами на стены — искрами из костра. А у нее было слишком много конечностей. Завороженная и очарованная, она медленно переставляла тонкие лапы. На двух-то порой сложно ходить, а здесь — четыре. Одно портило образ и позволяло ей не терять рассудок. Ужасный, шепелявый звук. Он же записывал на телефон, почему не мог включить с него? Достал же откуда-то этот старый ноутбук, который выключался, стоило только вынуть зарядку. Зачем? Медленно, медленно и нехотя она отвела взор от танцора. И увидела на подоконнике телефон. В нем, словно в зеркале, отражалась комната. Огненные тряпки. Тонкий белый силуэт у стены. Ее силуэт. Одно скользящие движение — и вот она забилась в шкаф на чердаке. Тихонечко чихнула от поднятой ею же пыли и еще тише заскулила.       Попалась. Попалась! Ей пришлось знать, что такое телефоны, что такое камеры и даже что такое радио-няни. В чем смысл Интернета. Она даже пользовалась им в отсутствии жильца. И знала, что если она окажется там, то ничего хорошего не будет. Всё пропало! Может, вернуться, разбить телефон? Она поняла, что не сможет даже выйти из этой комнаты. Надо было переступить не через порог даже, а через что-то внутри себя. Что-то неизведанное. Она не могла собраться и просто его испугать. Не представляла, как это изобразить. Метнулась к зеркалу, оскалилась. Ее лицо выглядело жалким, а не жутким. Все отчетливее проступал страх в собственных глазах. Но чего она боялась? Отчего не получалось то, что она делала регулярно? Эта мысль потянула за собой другую. Еще одно утерянное занятие. Метнулась к свежему картону. Когти сцапали переломанный кусочек карандаша. Еле его удерживали, но теперь рука была твердой. Она смотрела на искаляканные, исчерканные картонки с неудачными рисунками. Смотрела на пустые листы. И видела образ. Она знала, что рисовать.