twenty. the galaxy

limi — the best i ever had

По телу скачет возбуждение — от кончиков пальцев рук до щиколоток по нарастающей. Сонхва жмурится крепко, когда чувствует на языке вязкую соль. Мажет её языком по губам и альвеолам, смакует на нёбе, чтобы по всем рецепторам — и горечь на корне, и даже чуть-чуть сладости на самом кончике. С уголка глаза стекает слеза, хотя её, впрочем, быстро утирают костяшкой. — Тш-ш-ш, не торопись, хороший. Шёпот следует за возбуждением, настырно занимая его место и усиливая. Низ живота опаляет волнами — одна за другой, торопливо и горячо, всё сильнее бьёт по нервам и уголкам разнеженного ласками тела. Раскрытая ладонь движется по животу жадно и, кажется, живёт своей собственной жизнью — сминает неаккуратно серо-голубую вельветовую ткань, путаясь пальцами в длинном шнурке. Сонхва дёргает за него раздражённо, чувствуя, как вслед за шёпотом разливается и удовлетворение — он за этот долбанный шнурок хотел дёрнуть ещё тогда, когда впервые его увидел на своём капитане. И встреча их не должна была состояться из-за загруженного расписания, и погода не располагала, и вообще в целом «мы же можем повеселиться дома, Хва-я», но отчего-то Сонхва сейчас голоден до безобразия, и терпеть у него нет сил. Они не виделись какое-то время из-за отпуска и того, что Хонджун улетел в Париж раньше, а потом у них снова это бесконечное расписание, а ведь Сонхва хочет этого элементарного человеческого, коего не может дать никто, кроме Хонджуна. Как бы Сонхва ни любил своих парней, Хонджун — тот, кто волнует больше всего, и по кому скучать невыносимо. Поэтому их «мы не сможем увидеться» и «я позвонил ему, как приземлился» только щекочут внутренности, как что-то запретное и манящее. Этакое райское яблоко с той лишь разницей, что в свой грех они окунаются снова, и снова, и снова, и с головой, чтобы по самое темечко. Откусывают кусок за куском, не боясь, что кто-то может украсть — здесь, в полумраке парижского номера люкс, они одни, вдвоём, предназначенные друг для друга и очарованные. — Я скучал, — вдруг говорит Хонджун. Его маленькая, тёплая ладонь ложится на шею привычно, сжимает под челюстью хрящи, чтобы ощутить лёгкие толчки. — Правда не думал, что мы увидимся тут. — И не должны были, — Сонхва, отодвигаясь, смазанно целует кожу паха, беспорядочно переходя на живот, пупок и косточки. Вжимается носом, ощущая, как терпкий запах Хонджуна медленно просачивается в лёгкие и мозг. Дурманит, зараза, не хуже премиального пятнадцатилетнего коньяка, и пьянит до звона в ушах. Но личному премиуму Сонхва уже почти двадцать шесть, и становится до одури приятно, что такая драгоценность находится в его руках абсолютно бесплатно. Если не считать некоторое количество нервных клеток, но это насущное. Насущное, дерзкое и одновременно трепетное, от которого сердце замирает с завидной частотой. Сонхва это ощущение любит, даже если это всего на с трудом урванные полчаса под покровом ночи. — Ах, ты, — Хонджун проглатывает тихий стон, когда Сонхва возвращается к изнывающему, текущему возбуждению, — и правда соскучился. Что, возвращение Сан-и не помогло? — М-м-м, — Сонхва снова чувствует раздражение от этого вопроса. — Он вернулся странный. И я не хочу говорить о нём, пока я здесь, с тобой, и у нас есть всего полчаса, Ким Хонджун, — он проводит рукой по члену резко, выбивая более хриплые, смелые стоны. — Развязывай свои грёбанные шнурки, пока я их не порвал. Сонхва скользит пальцами в прорези на бёдрах — под плотную ткань по горячей коже, чтобы подушечки опалило, как от электричества. Эти бы верёвки да ножницами от самых щиколоток и до тазовых косточек, чтобы больше и вкуснее, чтобы по-живому и языком от голеней до ямочек под коленями. Закинуть эти шикарные, любимые ноги на плечи и заставить немощно цепляться пальцами за влажные простыни, потому что хочется глубже и горячее. Сонхва знает все эти моменты до мелочей, потому что кого-кого, а Хонджуна он давным-давно изучил. Такого непокорного, бойкого, но нежного до безумия и искристых звёздочек под веками. Такого, каким он не бывает никогда и ни с кем, потому что Сонхва — особенный. И это взаимно. Как островок спокойствия в необъятном и сварливом шторме, хотя сам Хонджун — его эпицентр. Парадокс. Шторм, приученный к тёплым и ласковым рукам Сонхва, словно дикое животное — иногда глупое и не боящееся обжечься, доверчивое, хотя Сонхва порой обжигает. И словами, и действиями, и ладонями своими горячими тоже. Наверняка, как сейчас, потому что Хонджун нетерпеливо перехватывает Сонхва за запястья, прерывая, чтобы выполнить просьбу. Красивый такой, что Сонхва сам не верит в то, что видит. Нитка жемчужных бус, намотанная вокруг шеи, слегка дрожит от резких, неглубоких вдохов. Подвеска в форме креста качается из стороны в сторону на уровне пупка, и у Сонхва возникает ярая потребность вцепиться в неё зубами, вжать в кожу живота и вылизать поверх, чтобы до металлического привкуса на языке. Сонхва хочет. Но сидит смирно на коленях, рассматривая каждый сантиметр нагой, карамельной кожи, не скрытой сейчас рубашкой — эти родинки и мурашки, эти торчащие над поясом расслабленных брюк кости, которые Сонхва нравятся до неприличия. Каждую бы расцеловать и разукрасить, жаль, что нельзя. Он наклоняется и хватает зубами кончик шнурка — тянет на себя, выжидая, пока Хонджун не сообразит сделать так, чтобы эта дрянь не затягивалась лишь сильнее. Помогает избавиться совсем, открывая нижний пояс с пуговицами, и сам спускает брюки по бёдрам. Шикарным, бледным и сочным, от вида на которые у Сонхва начинает копиться во рту слюна. Он позволяет себе ещё одну крошечную оттяжку, чтобы взять, наконец, по максимуму, — обхватывает ладонями ягодицы и вжимается лицом в пах, сразу же ощущая в волосах цепкую ладонь. Так много и тесно, до тихого скулежа и яркого пламени в животе. Хонджун тоже порой обжигает, может, даже чаще, чем хотелось бы. — Сам же сказал, что у нас всего полчаса, — через тягучие выдохи произносит Хонджун, когда Сонхва не отстраняется, даже получив желаемую дозу этого потрясающего, действующего на всевозможные центры запаха. — Мои полчаса, которые я хочу потратить на своего любимого мужчину, — Сонхва поднимает глаза на Хонджуна, пересекаясь с ним взглядами. — И я могу делать всё, что захочу. Глаза чёрные-чёрные, они буравят Сонхва и потрошат почти что осязаемо — острым лезвием пересекают все ниточки ожидания и терпения. Сонхва опрокидывает Хонджуна на кровать и садится сверху, рассматривая теперь это безупречное, притягательное тело под собой с нового ракурса. Жемчуг собирается в ямку между ключицами, маня своим белёсым, перламутровым свечением. — Такое же совершенное, как и ты, — целует поверх, как и хотел, перекатывает кончиком языка круглые, чуть шершавые бусины. — И хрупкое. Дёргает резко под такой же резкий выдох, слыша моментально, как жемчужины отскакивают от паркета и катятся по полу. Несколько штук подминаются под колени и впиваются больно в кожу, но Сонхва об этом не думает. Лишь смотрит на распластанного под ним Хонджуна и на жемчужинки, рассыпанные вокруг его головы и загорелого торса. Контраст потрясающий. — И ты только что порвал моё ожерелье? — интересуется Хонджун таким тоном, словно это не очевидно. — Я как его на твоей шее увидел, — Сонхва припадает губами к родинке сбоку, — так у меня руки зачесались. Представил тебя вот так — без рубашки, и чтобы эти твои бусы свисали до живота, и ещё этот шнурок твой блядский на брюках. Всё снять. Всё порвать, — шепчет, как безумный, ощущая, как самообладание окончательно теряется в разгорающемся ещё сильнее возбуждении. — Ты жадина, Пак Сонхва, — Хонджун ёрзает под ним, и Сонхва сжимает его бёдрами крепко, фиксируя и руки над головой. — Лежи смирно, пока я тебя не сожрал, — Сонхва облизывается голодно, видя, как кадык плавно перекатывается под кожей. — Лежи, и, клянусь, больше ни одна твоя вещь не пострадает. Хонджун буквально захлёбывается в стоне, когда Сонхва спускается к низу живота — к горячему, плавкому возбуждению, гибким языком по взбухшим венам и нежнейшей, бархатистой коже. Сонхва влюблён в эти стоны. В запах. В руки и ноги, в живот и родинку на шее, в маленькие ладони, в торчащие наутро волосы и осипший голос. Влюблён так ужасно и бесповоротно, что потратить отведённое на отдых время — совсем не жалко. Здесь он тоже отдыхает. Душой и сердцем рядом со своим человеком — безгранично и до бабочек в животе, до этого жгучего трепета в жилах и в каждой клетке. Сонхва очарован. И он восхищён. С каждым днём всё сильнее, хотя иногда сам не понимает, куда — ещё сильнее? Наверное, до бесконечности и тех самых звёзд, которые он видит в глазах Хонджуна, когда тот смотрит на него. До этих далёких, недосягаемых Галактик, спрятанных в глубине Космоса, но одну из которых Сонхва может прямо сейчас ощутить в собственных руках — такую живую и горячую энергию, бьющую пульсом у него под губами. Сонхва пропал уже очень давно и продолжает пропадать до сих пор всякий раз, когда видит Хонджуна. Продолжает падать вслед за ним в их бескрайнюю — общую — пучину. Одну на двоих, как кровать в парижском номере люкс и оставшийся нетронутым с ужина багет. Сонхва любит. Поэтому берёт так же много, как и отдаёт, и дарит всего себя, чтобы было по-честному. Галактика в обмен на Галактику.