заложники прошлого

Прошел месяц с момента, как Ин Хо впервые удалось прочувствовать на собственной шкуре неописуемое беспокойство за кого-то. В его же случае за Ки Хуна, что в один день резко пропал со всех радаров. Тогда Ки Хун пообещал подобного не вытворять, извинялся долго, но эти извинения Ин Хо, сказать по правде, были не нужны. Ему нужна была гарантия, что с Ки Хуном все будет в порядке. По какой-то причине, Хван переживал за него больше, нежели о себе самом. Казалось бы, вот он, утративший память, должен думать о себе, но как-то так получилось, что сердце само тянулось на свободу, к Сон Ки Хуну, а про своего «владельца» так и вовсе забыло. Дни тянулись, сменяя друг друга в монотонном ритме, каждый из них словно отпечаток предыдущего, но в то же время неуловимо отличающийся, как капли воды в реке. Воздух стал чуточку теплее, дыхание середины весны уже чувствовалось в легком ветерке, проникавшем сквозь неплотно закрытые окна. Солнце, еще недавно настойчиво заливавшее помещения, теперь скользило по стенам более мягким, рассеянным светом, окрашивая комнаты домов в приглушенные, пастельные тона. В квартире Чун Хо воцарилась атмосфера зыбкого спокойствия, точно затишье перед грозой. Напряжение, витавшее в воздухе в то утро, словно не растворилось полностью, а лишь отступило в тень, затаившись, как дикий зверь в зарослях. Ин Хо и Ки Хун бывало жили под одной крышей, делили завтраки и ужины, вели светские разговоры о погоде и новостях, но между ними будто выросла невидимая стена. Их общение стало более формальным, обтекаемым, лишенным той искренней теплоты и близости, что была раньше. Объятия того утра, полные нежности и понимания, словно остались далеким воспоминанием, отголоском прошлого, к которому они оба боялись вернуться. Ки Хун стал еще более замкнутым и молчаливым. Он часто пропадал в гостиной, в ее углу, сидя в кресле и погружаясь в свои мысли, словно пытаясь отгородиться от внешнего мира, от постоянного присутствия Ин Хо, от собственных страхов и секретов, которые, казалось, преследовали его неотступно. В его глазах, когда они случайно встречались взглядами, мелькала тень усталости и какой-то глубокой, невыразимой печали. Хван его поведения не понимал. Поначалу… Ин Хо, в свою очередь, старался быть терпеливым и ненавязчивым. Он чувствовал, что Ки Хун нуждается в пространстве и времени, чтобы разобраться в себе, чтобы решиться, наконец, открыть ему свое сердце. Но внутри него росло беспокойство, словно туго натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Он видел, как Ки Хун страдает, как его мучает какая-то внутренняя боль, но не знал, как помочь, как прорваться сквозь стену молчания, которую тот воздвиг вокруг себя. Ки Хун всегда ему улыбался. Улыбался так, будто от его улыбки зависело настроение на оставшийся день самого Ин Хо. И, на самом деле, так оно и было. Хван, если не получал от него ни доли внимания, ни той же самой улыбки, пусть слабой, пусть не настоящей, но улыбки, едва ли ногти не грыз от переполняющих его разум вопросов, касаемо состояния Ки Хуна. Он боялся повторения того утра. Боялся, что Сон вновь исчезнет, вновь не скажет ни слова. Просто испарится, словно его и не существовало никогда в этом мире. А затем все резко поменялось. Так резко, что Ин Хо едва ли с ума не сошел. Ки Хун вновь начал вести себя открыто, дружелюбно, вновь стал тем, кого знал Ин Хо вначале. Сон снова одаривал его всей той заботой, которая, как предполагал Ин Хо, скопилась у него внутри за дни молчания. Хван ни о чем не расспрашивал, боясь спугнуть этого прежнего Ки Хуна. Он просто начал отдаваться моментам, отдаваться эмоциям, что невольно вырывались из-за всего лишь одного человека. Ин Хо это нравилось – отрицать этого не мог. Нравилось, но одновременно и пугало как-то. Нормально ли, что Хван позволяет Ки Хуну буквально все, а тот, в свою очередь, позволяет Ин Хо? Ин Хо не уверен, но решил просто плыть по течению, как это делал Сон. Вдвоем они вновь начали проводить долгие часы. Поначалу они много разговаривали по пустякам, потом разговоры плавно перетекли в физическую близость: в простые касания рук, в мимолетные, но не менее приятные объятия. И вся эта близость, что казалось слегка странным для Ин Хо, происходила совершенно случайно, но против он ни разу ничего не говорил. Он не дергался, когда Ки Хун внезапно клал свою ладонь на его волосы, когда о чем-то рассказывал Чун Хо. Он не отодвигался, когда Ки Хун прижимался головой к его плечу, пока они сидели на не разобранном диване перед телевизором. Ничего из этого не делал… потому что эти перемены между ними ему нравились. Месяц прошел, оставив после себя ощущение зыбкой неопределенности. Казалось, время замерло, застыло в ожидании, словно прислушиваясь к едва уловимому дыханию перемен. В воздухе все еще витала невысказанность, недосказанность, будто густой туман, окутавший их, казалось бы, нормализовавшиеся отношения, и в этой тишине, в этом ожидании чувствовалось предчувствие чего-то неизбежного, чего-то, что должно было произойти, чтобы разорвать этот замкнутый круг молчания. Месяц прошел, и в памяти Ин Хо, словно в старом, запыленном кинопроекторе, начали прокручиваться обрывки воспоминаний. Изображение было мутным, зернистым, будто бы сквозь толщу воды, но порой на мгновение прояснялось, являя пугающие фрагменты прошлого. Перед внутренним взором Ин Хо вновь и вновь возникал экран, расплывчатый и мерцающий, как поверхность неспокойного озера. На нем шевелились силуэты людей в спортивных костюмах и со своим личным номером, крошечные фигурки, бегущие и замирающие по чьей-то невидимой команде. Он видел их в игре «Тише едешь – дальше будешь», но не мог различить лиц, только общую массу, подчиненную безжалостным правилам. Это было похоже на кошмарный сон, в котором знакомые образы искажены до неузнаваемости, а смысл ускользает, оставляя лишь чувство тревоги и дезориентации. Вспышкой памяти возникла сцена с проводным телефоном. Он держал тяжелую трубку в руке, ощущая прохладный пластик под пальцами. Голос на другом конце провода был бесстрастным, обезличенным, словно голос самой системы. Ин Хо говорил, отчитывался о чем-то, связанном с играми, но детали ускользали, растворялись в тумане времени. Он чувствовал, как тогда, во время того звонка, был лишь винтиком в огромном механизме, исполняющим чужую волю. И около недели назад перед глазами Ин Хо вспыхнул один из самых ярких и ужасных фрагментов. Игровая зона, залитая неестественным холодным светом, и в центре – мальчишка, совсем сопляк на вид, но уже солдат, и не абы какой, а «квадрат», вышка в их солдатской иерархии. Ин Хо видел себя, поднимающего оружие, и в его руке не дрогнула ни одна мышца. Солдат стоял неподвижно, словно изваяние, в розовой униформе, которая теперь казалась ему траурным саваном. В его глазах не было ни страха, ни мольбы, только странное, пугающее спокойствие. Безэмоциональное выражение застыло на его лице, подобно маске, вылепленной из воска. Он смотрел прямо на Ин Хо, и этот взгляд был не упреком, не проклятием, а скорее принятием. Принятием своей участи, своей неизбежной гибели. В тот момент он уже знал, что обречен, и ждал лишь исполнения приговора. Ин Хо поднял оружие – тяжелый, холодный металл в руке ощущался продолжением его собственного тела. В тот момент он не чувствовал ничего – ни злости, ни сожаления, ни даже волнения. Только ледяную пустоту внутри, безразличие, граничащее с отупением. Он нажал на курок, и звук выстрела разорвал тишину, словно крик боли, застрявший в горле. Солдат не вздрогнул. Просто с грохотом рухнул на песок, на котором уверенно стоял до этого. Рухнул, как марионетка, у которой перерезали нити. Красное пятно расцвело на его лбу, расползаясь, словно чернильное пятно на белой бумаге. Ин Хо смотрел на это, не испытывая никаких эмоций. Будто наблюдал за чем-то, не имеющим к нему никакого отношения, за сценой из фильма, за игрой, в которой он был лишь наблюдателем, а не участником. Именно это безэмоциональное выражение лица солдата, его странное, безучастное спокойствие, сейчас, в воспоминаниях, пугало Ин Хо больше всего. Словно этот юнец, глядя ему прямо в глаза, молчаливо обвинял его в чем-то страшном, в чем-то, что Ин Хо еще не мог до конца осознать, но что уже начинало прорастать в его душе, как ядовитый корень. Он убил человека, своего солдата, и тот принял смерть с таким смирением, будто это было чем-то само собой разумеющимся, чем-то, что они оба понимали, но не могли выразить словами. И это понимание, это молчаливое согласие на смерть, было самым ужасным из всего, что Ин Хо начинал вспоминать. Ин Хо вспомнил это чувство – полное отсутствие колебаний, ледяное спокойствие, с которым он нажал на курок. Он убил, не моргнув глазом, и для него это было не убийство, а просто выполнение инструкции, устранение помехи. Эти воспоминания накатывали волнами, беспорядочными и пугающими. Ин Хо начал складывать обрывки в единую картину, но понимал, что видит лишь верхушку айсберга. Он осознавал, что за этими фрагментами скрывается нечто гораздо большее, нечто темное и бездонное, как ледяная бездна океана. Он прикоснулся к поверхности ужаса, но еще не осознавал всей его глубины, всей его чудовищной природы. С каждым новым воспоминанием тревога в его душе росла, превращаясь в навязчивое чувство приближающейся катастрофы. Он чувствовал, что прошлое настигает его, и что тайна его памяти, которую он так долго жаждал раскрыть, вот-вот вырвется наружу, погребая под собой и его самого, и его хрупкое, зыбкое спокойствие. И еще одной ночью, еще даже не последний, но невероятно важный фрагмент мозаики, встал на место образ Ки Хуна. Воспоминание всплыло не сразу, а медленно, словно тяжелый предмет, поднимающийся со дна глубокого колодца. Месяц назад – лишь ощущение, призрачное эхо знакомого голоса, произносившее имя «Ен Иль». А уже через этот месяц – ясность, резкая, болезненная, пронзающая. Ин Хо увидел их двоих, сидящих в полутьме, почти вплотную друг к другу. Помещение было окутано густым сумраком, лишь теплый желтый свет пробивался сквозь прозрачные стенки свиньи-копилки, висевшей где-то под высоким потолком. Ин Хо сидел на низких железных ступенях, а Ки Хун – на койке, немного выше. Между ними было всего несколько десятков сантиметров, но расстояние казалось бесконечным. Воздух был тяжелым, пропитанным напряжением, словно перед бурей. И именно тогда, в этом напряженном молчании, Ки Хун произнес эти слова, которые теперь пронзили Ин Хо острой, нестерпимой болью: «Вы меня тоже простите, Ен Иль». Голос Ки Хуна звучал тихо, почти неслышно, но в нем была такая искренняя боль, что Ин Хо вздрогнул, точно от физического удара. Он был уверен: это был именно Ки Хун, без тени сомнения. Это воспоминание было невероятно ярким, отчетливым. Но за что Ки Хун извинялся? Этот вопрос, как острая заноза, застрял в сознании Ин Хо. «Вы меня тоже простите...» За что? За какую-то ложь? Или... за нечто гораздо большее, гораздо более ужасное, что скрывалось за пределами этой небольшой комнаты, за пределами этой полутьмы, в той самой бездне, о которой Ин Хо лишь начинал догадываться?

***

Ночной воздух, прохладный и влажный, обволакивает Ин Хо, словно легкое покрывало. Он стоит на балконе теперь их с братом квартиры, городской пейзаж раскинулся перед ним, мерцающий огнями, но он его почти не видит. Его взгляд устремлен куда-то вдаль, в бесконечность ночного неба, где только бледные звезды мерцают. Квартира брата – уютный оазис среди городской суеты, но сейчас он кажется Ин Хо чужим и некомфортным. Здесь нет Ки Хуна, и это пустота, это отсутствие рядом теперь одного из самых важных людей, усиливает и без того мучительные раздумья. Теперь, когда одни из главных кусочков прошлого встали на свои места, Ин Хо чувствует себя как будто лишенным оболочки, обнаженным, ранимым. Он не просто вспомнил – он понял. Понял, что все это время, в своей амнезии, был другим человеком. Мягче, добрее, более открытым для эмоций. Он был подделкой, думается ему, потому что тот Хван Ин Хо, каким он являлся до всей этой ситуации с памятью, кажется ему самой подлинной версией себя. Он вспомнил жестокость, холодную безэмоциональность тех игр, вспомнил убийства, лица убитых им самим солдат, и то, как легко он тогда все разы нажимал на курок. Вспомнил себя, безжалостного Ведущего, дирижирующего смертельными игрой, управляюшего чужими жизнями, как марионетками. Этот человек, который был до того, как он потерял память – он был чудовищем, но настоящим. И вот он здесь, на балконе, в этой чужой квартире, и вдруг понимает масштаб ужаса. Он – часть чего-то большего, темного и ужасного. Он – только частичка системы. Игры. Однако, все эти пока что разблокированные воспоминания, если уже не верхушка айсберга, то еще только мелководье. Он еще не знает, из-за чего и в какой именно момент его жизнь полетела к черту, что он стал тем, кто решает кому жить, а кому суждено умереть. Он еще не знает, кто за всем этим стоит, как не знает и того, что ему теперь со всем этим делать. Не знает, как вдруг из распорядителя игр превратился в обычного гражданина, но уверен, что кто-то точно приложил к этому руку. Кто-то либо хотел убрать его, может, предупредить о чем-то, либо просто показать, что у власти стоит вовсе не он. Теперь, когда он по крупицам собирает себя настоящего, как ему быть с Ки Хуном? Как смотреть ему в глаза, зная, какую роль он играл в этой системе, догадываясь о том, какую, возможно, тайную роль Ки Хун играл тоже? Как объяснить эту ужасающую правду? Доверится ли ему Ки Хун? А стоит ли вообще? Или это откровение разрушит все то хрупкое, что они смогли построить за последний месяц? Страх сжимает горло, перемешиваясь с отвращением к себе. Ин Хо чувствует себя запертым в клетке собственных воспоминаний, одиноким и потерянным. Перед ним разверзлась бездна, и он не знает, как выжить, как начать жизнь заново, как сможет жить дальше, зная о собственных злодеяниях. Он понимает, что прощение будет ему далеко не так легко получить. А сможет ли он сам простить себя? Нет, нужно ли ему вообще чье-то прощение?.. Внутри полные непонятки: Ин Хо помнит, как Ки Хун в их «первую» обычную встречу налетел на него с кулаками, как пламенем горела ярость и ненависть в глазах напротив. Сон его ненавидел. Значит, на то у него была причина. Значит, Ин Хо тоже причинил ему какой-то вред, просто не помнит. Пока что. А ненавидит ли его Ки Хун до сих пор? В самом ли деле его слова о новом начале были искренними? Зачем он вообще предложил это, зная, кем на самом деле является Ин Хо? — Знает… — неожиданно для самого себя тихим и хрипловатым голосом произносит Хван, слегка взъерошивая рукой волосы на затылке. — Он же все знает… Мысли о Ки Хуне кружатся в его голове, подобно листьям в холодном осеннем вихре. Но рядом с ним… рядом с Сон Ки Хуном все менялось. Это была не просто хрупкая дружба, а что-то гораздо большее, нечто, что противоречило темной сущности Ин Хо. Все это время он видел в глазах Ки Хуна не осуждение, не отвращение, а нечто, что можно было бы назвать… надеждой. Надежда на его изменение, на то, что он сможет вырваться из теней прошлого, стать новой, лучшей версией себя. Ки Хун знал о его настоящем «я», о его ужасном прошлом, и все это время молчал. Он не выставил его наружу, не отвернулся. Вместо этого он выбрал веру, веру в то, что человек может измениться, что даже чудовище способно обрести человечность. Хван чувствует себя обремененным этой верой, этой надеждой, которые он никак не может оправдать. Как долго он должен оставаться этим чистым и милосердным Ин Хо? А должен ли теперь?.. Рядом с Ки Хуном все казалось правильным. Как будто мир обретал необходимую яркость, насыщенность красок. До потери памяти, его существование было серым, монотонным, лишенным всяких эмоций. Оно напоминало тусклую зарисовку, выполненную в сепии, где все размыто и невнятно. А с Ки Хуном – это был взрыв цвета, яркий, живой, полный ощущений. Каждый день, проведенный рядом с ним, казался целой жизнью, плотной, наполненной смыслом. Даже сейчас, когда воспоминания о прошлом терзают его, он чувствует эту невероятную силу, эту притягательность, исходящую от Ки Хуна. Это чувство ярче, сильнее, чем ужас, чем отвращение к самому себе. Он понимает, что рано или поздно правда так или иначе вырвется наружу, как извержение вулкана. И тогда лавина его прошлого – убийства, кровь, холодное безразличие – обрушится на их отношения, сметет все на своем пути. Может, оно будет даже к лучшему, ибо потом Ин Хо вновь сможет стать самим собой. Страх перед этим обрушением смешивается с невыносимой виной. Ки Хун за этот промежуток времени стал ему дорогим человеком. Ин Хо до боли в сердце привязался к нему, но эта привязанность омрачена его ужасным прошлым, омрачена знанием о том, каким монстром он был и каким монстром он, вероятно, останется навсегда. И в этом ужасном осознании Ин Хо ощущает себя пойманным в ловушку. Ловушку из собственных воспоминаний, ловушку из собственной темной сущности, ловушку, из которой нет выхода. Он заперт в бесконечном ожидании надвигающейся бури, и этой бурей является он сам.

***

Свет экрана телефона, тускло мерцающий в предрассветной темноте, освещает лицо Ин Хо, выхватывая из полумрака его напряженное выражение. Он смотрит на экран, застыв, словно завороженный, вчитываясь в записи, сделанные им за последний месяц – беспорядочный поток мыслей, обрывков воспоминаний, вопросов и сомнений. Там слова, призрачные отголоски его прошлого: «игры», «система», «участники», «правила», «наказание», «смерть». Эти термины, прежде казавшиеся абстрактными и чуждыми, теперь едва ли не с каждым новым днем обретали ужасающую конкретность, превращаясь в осколки его собственной, искаженной реальности. Он видит эти слова как фрагменты разбитого зеркала, отражающие изломанную сущность того человека, которым он был. Между этими обрывками прошлого проступали записи другого рода – вопросы, адресованные самому себе, пронзительные и неумолимые: «Ки Хун знал все это время? Почему молчал?», «Все же я был прав, когда спросил его в тот раз, что я был плохим человеком?», «Что он подумает, когда узнает о том, что на данный момент известно мне?», «Как мне с ним быть дальше?», «Когда он узнает, я все еще буду заслуживать прощения?», «А надо ли мне это все вообще теперь?..» Каждый вопрос был словно удар, пронзающий насквозь, заставляющий его вздрагивать от боли. На экране переплетаются жестокие действительности прошлого и хрупкая, но драгоценная надежда на прощение. В этих записях, в этих вопросах вся его суть – ужас от того, кем он был, и одновременно безграничная, даже странная привязанность к человеку, который мог бы его простить. И в этом беспорядке мыслей, в этой путанице воспоминаний, находится одна ужасная истина: он был ужасным человеком, но он очень хотел измениться. Он очень хотел любить и быть любимым. Однако теперь он в этом не уверен. Ин Хо глубоко вздохнул, отводя взгляд от экрана. Вопросы остались без ответа. Стакан виски летит в стену.

***

Ки Хун бесшумно подходит, его присутствие ощущается не столько как физическое приближение, сколько как мягкое, теплое вторжение в пространство, окружившее Ин Хо. Он останавливается рядом, так близко, что Хван чувствует едва уловимое тепло от его тела. Тень от фонаря падает на них обоих в почти безлюдном парке, создавая интимный, почти священный полумрак. — Вроде пару дней всего не виделись, а такое чувство, будто вечность. У тебя тоже так? Слова Ки Хуна пронзили Ин Хо до глубины души. «Вечность». Да, это чувство вечности, вечной разлуки, несмотря на физическую близость, мучило его последние недели. Но эта вечность была не только из-за его молчания, его тайны, но и из-за того, что Ки Хун здесь, рядом, все так же нежно улыбаясь, все так же окутывающий заботой, не зная, какой ужас скрывается за этой спокойной внешностью. И эта мысль остро сжимает сердце Ин Хо. Ин Хо кивает, движение его едва заметное, скромное. Кивок, в котором отражаются его усилия – сыграть роль, идеально выполнить свою задачу. Сейчас главное не сдаться, не выдать себя. Он должен продолжать играть роль того Ин Хо, которого Ки Хун когда-то простил, того Ин Хо, которому Ки Хун дал второй шанс. Он чувствует как прохладно дует ветер, как его собственное тело дрожит от напряжения. Каждый мышечный спазм, каждый глубокий вдох является частью его роли. Он пытается воспроизвести свою прежнюю маску спокойствия, но она трескается под весом его вины. Его молчание не просто молчание – это активное участие в построении новой ложной реальности. Теперь он строит стену между собой и Ки Хуном, кирпичик за кирпичиком, и каждый кирпичик – камень на его сердце. Но он должен выдержать. Он должен сыграть свою роль до конца… но до какого именно? Хватит уже, думается Ин Хо, играть. Пора все это прекратить. В глазах Ки Хуна все та же забота. Не зная правды, Ки Хун продолжает по-доброму относиться к тому, кого уже больше практически не существует. — Как дела у Чхоля? Идет на поправку? — Ин Хо натянуто улыбается. — Да, ему уже гораздо лучше, — Сон тупит взгляд себе в ноги, невольно сжимая кулаки в карманах своей джинсовой куртки. — Ты же меня не за этим так поздно на улицу вытащил? — Нам надо поговорить, — вздохнув, произносит Хван и, не дожидаясь какого-либо ответа, продолжает: — Я… — Иди за мной. Поговорим в более укромном месте. Ки Хун разворачивается, направляясь к выходу из парка. Ин Хо стоит на месте, смотрит ему вслед. Он понял, о чем Ин Хо все же решил поговорить. Значит, теперь можно быть собой. Они пришли туда, где впервые поговорили друг с другом. Туда, где началась вся их история. Туда, где сейчас эта история закончится.

***

Полумрак гостиной, разбавленный лишь холодным светом экрана настенного телевизора, окутывал Ки Хуна и Ин Хо, сидевших на широком, мягком диване. Ин Хо, погруженный в мир мерцающих изображений, почти не замечал Ки Хуна, чья голова покоилась на его плече, устроившись так уютно и доверительно, словно птица, пригревшаяся на теплой ветке. Ки Хун, затылком прижавшись к мягкой ткани футболки Ин Хо, держал в руках телефон, пальцы ловко скользили по экрану, пролистывая новостную ленту. Свет от дисплея, просачивающийся сквозь пальцы, рисовал на его лице призрачную, переменчивую маску. Его брови были сдвинуты, губы плотно сжаты – это была не беззаботная проверка новостей, а напряженное исследование, почти что раскопки в информационном слое. Он искал, цепляясь за каждую строчку, за каждый заголовок, за каждый упоминаемый случай. Статьи о людях, потерявших память – каждая из них вызывала у Ки Хуна болезненную вспышку надежды, моментально сменяющуюся разочарованием. «Мужчина, найденный без документов, не помнит своего имени...» – сердце Ки Хуна сжималось. Фотография незнакомца, потерявшего память после автомобильной аварии, – Ки Хун вздрагивал, замечая случайное сходство в форме глаз, в линии скул... «Молодая женщина, страдающая амнезией, узнала себя по старой фотографии...» – он медленно, букву за буквой, читал подробности, надеялся найти ключ, отмычку к запертой двери памяти Ин Хо. В каждой статье, в каждом описании симптомов, в каждом указании на возможные причины он пытался найти что-то, что прольет свет на тайну Ин Хо. Но каждая находка оказывалась лишь ложным следом, каждое сходство – обманчивым призраком. Ки Хун чувствовал себя исследователем, блуждающим в темном лесу, освещая путь мигающим светом экрана, надеясь найти дорогу, ведя за собой того, кто заблудился еще сильнее, чем он сам. Надежда и отчаяние сливались в его груди, заставляя его листать новостную ленту все быстрее и быстрее, в безнадежной попытке найти правду, скрытую за стеной забытья. Щелчок выключающегося экрана телефона разрезал тишину гостиной. Сон, так и не найдя ни одной зацепки в бесконечном потоке новостей, опустил руку, скрестив руки на груди. Движение было медленным, усталым, отражающим всю безнадежность его поисков. Он поудобнее устроился на плече Ин Хо, словно ища опоры не только физической, но и эмоциональной. Сколько времени прошло? Чуть больше двух недель, если верить календарю. Но для Ки Хуна это были не две недели, а целая вечность, сжатая и спрессованная, словно тысячи прожитых лет. Каждая минута, проведенная рядом с Ин Хо, оставляла глубокий след в его душе. Две недели, наполненные улыбками, которые Ин Хо дарил ему, не помня, кто он такой, и нежностью, которая била ключом из его глаз. Ки Хун глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Тело расслабилось, позволяя весу головы полностью опуститься на мягкую ткань футболки. Мысли рассеялись, оставляя место только чувству глубокого покоя. Что будет дальше? Ки Хун не знал, и в этот момент ему это было совершенно безразлично. Страх, надежда, отчаяние – все это отступило на второй план. Осталось только это: спокойствие, тепло, исходящее от тела Ин Хо, и ощущение комфорта, подобного тому, которое испытываешь, будучи дома, в уютном гнезде, где тебя любят и ждут. Чувства Ки Хуна к Ин Хо… они не были похожи ни на что, что он испытывал раньше. Это было не просто влечение, не просто симпатия. Это было нечто большее, нечто… всеобъемлющее. Это было ощущение глубокой, нерушимой связи, как будто бы Ин Хо был частью его самого, его тени, его отражения. Это была бескорыстная забота, не требующая ничего взамен. Это было сострадание, смешанное с восхищением перед хрупкой красотой забытого прошлого Ин Хо и искренним любопытством к будущему, которое они будут строить вместе, независимо от того, кто такой Хван на самом деле. В нем было нечто святое, нечто, что Ки Хун не мог объяснить, но что полностью наполняло его существование, смысл его жизни. В сущности, Ки Хун уже давно забыл, что искал. Он нашел. Сон невольно погрузился в воспоминания, пытаясь отыскать тот едва уловимый момент, когда физическая близость с Ин Хо перестала быть чем-то необычным, когда исчезло то неловкое расстояние, которое обычно существует между людьми. Он прокручивал в памяти дни, проведенные вместе, словно кинопленку, замедленно просматривая каждый кадр. Сначала были осторожные прикосновения, необходимые для помощи. Затем – случайные касания рук, когда они вместе готовили еду или прогуливались по Сеулу. Постепенно эти случайности стали повторяться чаще, становились более продолжительными. В памяти всплывали неясные образы: спокойные, почти бездумные принятия их тесного расположения друг к другу. Был ли какой-то конкретный момент перехода? Ки Хун не мог вспомнить. Было ли это постепенное сближение, как таяние льда под весенним солнцем, или внезапное, как прорыв плотины? Ответ оставался неуловимым, точно мираж в пустыне. Но потом Ки Хун остановился, отбросив попытки найти четкий водораздел. Важно ли это вообще? В конце концов, Ин Хо ничего против не говорил, ни разу не просил отодвинуться. Его спокойное, доверчивое присутствие рядом – вот, что имело значение. Не было ни сопротивления, ни неловкости. Лишь умиротворение. И это было все, что нужно. Эта мысль, как легкий ветерок, развеяла все сомнения. Ки Хун почувствовал, как расслабляются плечи, как глубокий выдох наполняет легкие. Не просто нормально. Это приятно. Невольно, как само собой разумеющееся, в голову пришла эта мысль. Приятно чувствовать тепло тела Ин Хо, слышать его ровное дыхание, ощущать едва уловимый аромат его волос. Приятно просто быть рядом, разделять эту тишину, эту общую атмосферу покоя и уюта, которая царила в их маленьком мире. Приятно осознавать, что этот уют, это тепло, эта близость создавалась не усилиями, не намеренной близостью, а каким-то естественным, органичным способом, проистекающим из их невидимой связи. И это открытие, это неявное понимание, наполнило сердце Ки Хуна новым, теплым чувством. Мысли Ки Хуна, подобно плывущим облакам, медленно растворялись в вечерней тишине. Он все еще сидел, как и прежде, облокотившись на Ин Хо, но напряжение в его плечах спало, тело окончательно расслабилось, окутанное теплом. Мысли о прошлом, о поисках, о тайне Ин Хо, постепенно теряли свою остроту, растворяясь в сладкой дреме. Взгляд Ки Хуна стал нефокусированным, рассеянным, взгляд потерявшегося в лабиринте собственного сознания человека. Его дыхание стало ровнее, глубже, ритмичнее. Мир вокруг стал затуманиваться, как будто через толщу воды, звуки приглушались, теряя свою четкость. Он почти не чувствовал веса собственной головы на плече Ин Хо, его тело будто бы стало невесомым, плывущим в теплом, нежном океане. Образы мелькали перед закрывающимися веками: бесконечный поток новостных лент, затем – смутные очертания лица Ин Хо, затем – пустота, заполненная лишь тихим, размеренным биением собственного сердца. Ин Хо, до этого почти неотрывно следивший за Ки Хуном, молча наблюдал за этим процессом. Его лицо, обычно спокойное и несколько отстраненное, было озарено мягкой, нежной улыбкой. Улыбка, в которой отражалась и ласка, и безграничная нежность к уснувшему Ки Хуну, и глубокая, невыразимая боль. Боль, которую Ин Хо тщательно скрывал, прятал за маской спокойствия и безмятежности. Эта боль была как невидимый шрам на его сердце, неизлечимая рана, которую он никак не мог показать, не мог доверить Ки Хуну. Эта боль, сковывающая, но при этом питающая его любовь, была так же неотделима от Ин Хо, как его собственное имя или лицо. Он осторожно провел рукой по волосам Ки Хуна, едва касаясь их. Движение было нежным, почти что трепетным. В глазах Ин Хо промелькнула большая, всепоглощающая печаль, которую он не мог выразить словами. Он молчал, храня свою тайну, утопая в потоке безмолвной нежности и благодарности к тому, кто так ласково, так заботливо оберегает его от самого себя.

___

Ночной город расстилался перед Ки Хуном, как бесконечное море огней. Он стоял на балконе, окутанный прохладным ночным воздухом, и затягивался дымом третьей, наверное, сигареты за последние полчаса. Дым, точно туман, окутывал его голову, но не мог рассеять густую пелену мыслей, в центре которой маячил образ Ин Хо. Лицо его, спокойное и одновременно уязвимое, всплывало в памяти. Ки Хун вспоминал нежные касания, тепло тела, и эта внезапная, нежданная близость, почти интимность. Это ощущение было настолько сильным, настолько… необычным, что Ки Хуна это сводило с ума. Чувства к врагу? К человеку, которого он считал, да и временами продолжает считать, опасным, хладнокровным, манипулятивным… Его собственные принципы, выстроенные годами, противоречили этому бушующему внутри чувству. Логика кричала, что это неправильно, что это ошибка, опасная иллюзия, что это предательство его убеждений. Но как объяснить это сердцу? Как заставить его замолчать, прекратить биться так яростно, словно птица в клетке? Ин Хо сейчас… не тот хладнокровный Ведущий игр, которого он знал раньше. Или… все же тот? Ки Хун терялся в своих догадках, в лабиринте воспоминаний и домыслов. Возможно, вся эта ситуация – всего лишь обман, ловко расставленная ловушка. Но… а что если нет? Что если Ин Хо действительно изменился? Или, возможно, Ки Хун увидел какую-то другую, сокрытую сторону этого человека? Эта мысль, словно тонкая нить, пронзила его сомнения. Если Ин Хо действительно другой, если эта близость – не обман, то можно ли позволить себе отдаться этому чувству? Можно ли довериться тому, что кажется невозможным, тому, что противоречит всем его принципам? Ки Хун стиснул сигарету, прикуривая новую. Противоречие разрывало его изнутри. Он хотел верить, хотел довериться сердцу, но разум, вышколенный и привыкший к логике, ожесточенно сопротивлялся. Эта внутренняя борьба, это бесконечное противостояние разума и чувств, убивала его, изматывала, заставляла чувствовать себя разрываемым на части. Он задыхался от этой противоречивости, от невозможности принять ту правду, которая казалась настолько невероятной, настолько опасной, но в то же время – настолько притягательной.

***

Воспоминания резко нахлынули на Ки Хуна, когда он подходил к тому самому укромному месту. Почему все это вспомнилось именно сейчас, в такой-то важный момент? Значит ли это, что Ки Хун, как бы его часть того не отрицала, просто-напросто не желает потерять Ин Хо, того, кому Сон готов был жизнь свою доверить? Почему эти вонзившиеся в голову воспоминания сейчас причиняют ему немыслимую боль? Наверное, думается Ки Хуну, потому что сам позволил себе отдаться всем тем моментам, что у них произошли. — Начинай, — первым разрывает повисшую между ними тишину Сон, присаживаясь на холодную траву у берега реки. — Я помню не все, но моих нынешних воспоминаний достаточно, чтобы я сумел понять, кем я был, — Ин Хо повторил за ним, усевшись в паре сантиметров от него. Почему-то даже сейчас в такой момент хочется быть ближе. Ки Хун не отодвигается, не смотрит на него. Просто молчит. Просто ждет. — Я тот, кто приложил свою руку к тому, чтобы ты стал тем, кем являешься сейчас. Но мне все еще неизвестно, как именно я это сделал. Игры – понятное дело, но это лишь часть твоей ненависти ко мне, я прав? — Я не стану заходить издалека, я назову главные причины моей ненависти, — стараясь не проявить эмоций, говорит Сон, но глаз на Ин Хо по-прежнему не поднимает. — Вы убили трех дорогих мне человек. Двоих косвенно, третьего – собственноручно. Первой была девушка, с которой я познакомился только на тех играх, когда пришел туда впервые. На предпоследней игре взорвался стеклянный мост, осколок которого сильно задел ее. Ее добил второй, перерезав горло, пока я звал на помощь. Она была старшей сестрой Чхоля, — Ки Хун делает паузу, вспоминая тот ужасный день, который временами все еще преследовал его в ночных кошмарах. — Вторым был мой друг, который на последней игре вонзил нож прямо себе в шею. Он был сыном той, которая вас приютила. Третьим был мой давний близкий друг, — и Сон поворачивает голову в сторону Ин Хо, взгляд его, размытый от влаги, мечется, когда он смотрит в задумчивые и, что странно, вовсе не холодные глаза напротив. — Вы его убили у меня на глазах одним выстрелом в сердце. Вы отняли у меня все. Это основная причина моей ненависти к вам. — Ненавидите ли вы меня сейчас? — спрашивает Хван слегка дрогнувшим, низким, хриплым голосом. Две личности, словно два борющихся зверя, сейчас рвут его на части. Одна – та самая подделка, образ чистоты и невинности; другая – та самая настоящая, холодная, расчетливая, лишенная эмоций. Но, слушая Ки Хуна, Ин Хо теперь уже не уверен, что та первая личность является подделкой. — А вы хотите, чтобы я вас ненавидел? В его глазах Ин Хо смог разглядеть что-то новое – бездонную яму, полную боли и разочарования, настолько глубокую, что в ней, кажется, тонет сама ненависть. Ки Хун не просто ненавидит его – он разочарован. Разочарован настолько, что это намного хуже ненависти. Ненависть – это эмоция, с ней можно бороться, ее можно понять. А вот с таким всепоглощающим разочарованием, с этим ощущением обманутой веры – бороться невозможно. Хван молчит уже достаточно долго, слова застревают в горле, подобно кому из песка и крови. Холодная, расчетливая маска Ведущего вновь трескается, обнажая глубокую рану под ней. Он не может ответить просто «да» или «нет». Его ответ должен вместить в себя всю глубину его отчаяния, всю безнадежность его положения, всю невыносимую тяжесть его поступков. Но, думается Ин Хо, может, будет лучше, если они все же оборвут все контакты друг с другом и забудут друг друга, как затянувшийся страшный сон?.. Привязанность Ин Хо к Ки Хуну возникла сама по себе, этим он никак не мог управлять. Теперь эта привязанность играет с ним, заставляя сомневаться в каждых своих чувствах, что он испытывает по отношению к Ки Хуну. Но, думается Ки Хуну, может, будет лучше, если они попробуют в последний раз понять друг друга, услышать и начать все с чистого листа, теперь уже по-настоящему?.. Привязанность Ки Хуна к Ин Хо возникла сама по себе, но этим он мог управлять. Заранее зная, что все так или иначе закончится, он позволил себе верить в лучшее. Вероятно, он мазохист, потому что теперь эта привязанность играет с ним совсем не по-доброму. Знал, что так будет, знал, что Ин Хо рано или поздно станет прежним. Знал, но все равно хотел, чтобы Ин Хо был рядом… потому что в одну из недавних ночей он пришел к выводу, что сама мысль об Ин Хо заставляет его сердце биться чуточку быстрее. И дело совсем не в ненависти или разочаровании. Он заставляет Ин Хо думать именно так, видеть его именно таким, но сам Ки Хун просто хочет убедиться, что все еще можно что-то изменить. Хочет убедиться, что Хван Ин Хо тоже к нему все еще неравнодушен. Сейчас же все будет зависеть только от ответа Ин Хо, от него самого, хоть он и думает о сложившейся ситуации иначе.

***

Комната погружена в густую тьму, прорезаемую лишь тусклым светом мониторов, отображающих графики и записи разговоров в настоящее время. Три фигуры, закутанные в черные плащи с белыми ромбами, изображенные на их черных масках, сидят в кожаных креслах, образующих неровный треугольник. Напряженная тишина царит в помещении, нарушаемая лишь едва слышным потрескиванием динамиков и тихим шелестом дыхания. Наконец, один из них, не выдержав, нарушает молчание, его голос, обработанный искажающим устройством, звучит неестественно ровно: — Интересно. Эмоциональный прорыв. Неожиданно. Второй, фигура более массивная, отзывается низким, угрожающим голосом: — Сентиментальность – слабость. Она может стать его гибелью. Или, наоборот, – инструментом. Все зависит от того, как мы этим воспользуемся. Его привязанность к Сон Ки Хуну… может быть использована против него самого. Третий, самый загадочный из троих, молчал дольше всех. Его глаза, скрытые в тени маски, кажутся совершенно черными, пугающе бездонными. Его голос, когда он, наконец, заговорил, звучал неестественно мягко, почти шепотом, контрастируя с грубоватыми тонами его спутников: — Но он… сильно изменился. Это не тот бездушный механизм, которым когда-то мы управляли, который должен был вернуться. В нем вновь проснулось что-то человеческое, посильнее, чем было до этого. Это угрожает контролю. Первый снова заговорил, его голос стал жестче: — Человечность – это ошибка в системе. Ее нужно исправить. Или уничтожить. Мы не можем позволить ему выйти из-под контроля. Его слабость – это наша сила. Мы можем использовать его чувства, чтобы манипулировать им. Заставить его вернуться в игру. Второй фыркнул: — Вернуться в игру? Он сломлен. Его нынешнее состояние – это не слабость, а угроза. Он стал непредсказуемым. Я предлагаю избавиться от него. Все эти сантименты… это лишнее. Третий снова вмешался, его голос звучал как низкое предупреждение: — Поспешность – плохой советчик. Уничтожить его сейчас – значит лишить себя ценного инструмента. Он все еще может быть полезен. Мы должны наблюдать, анализировать, и только потом принимать решение. Разве мы не учили его играть в долгую игру? Давайте же и сами сыграем в нее. В помещении внезапно раздается голос четвертого. — Что вы еще ожидали, лишая его памяти и выпуская на волю? — четвертый тут же привлек внимание окружающих. — Я сразу говорил, что предупреждением может послужить что-то другое, но не это. Таким методом вы просто дали ему выбор, кем ему стать. И, как я вижу, этот выбор идет явно не в вашу пользу. Как долго вы еще собираетесь наблюдать и анализировать? Сегодня он колеблется, завтра он уже решает, какие ему шорты на летние дни купить. Вы недооценили масштабы человеческих чувств, потому что сами о них позабыли двадцать лет назад. Вы забыли, что значит жить, а не существовать, поэтому теперь терпите поражение, сами того до конца не осознавая. Но никто из вас не стал меня слушать. Если Хван Ин Хо решит вновь взять роль Ведущего, нет никакой гарантии, что он снова не проявит «слабость», что здесь запрещена, потому что за эти месяцы он уже привык чувствовать, испытывать те же эмоции, что испытывал еще до его появления в этом месте, и с этим ему вдобавок не мало помог Сон Ки Хун. Что тогда вы будете делать? — В таком случае, что вы предлагаете, господин? — первый с выраженным интересом склоняет голову слегка на бок. — Я предлагаю не сидеть и ждать так называемого «подходящего момента», а уже начинать действовать. Ему нужен наглядный пример того, что чувства – запретный плод, ядовитый и опасный, разрушающий его самого. Только после этого он окончательно превратится в того, кем был до появления Сон Ки Хуна в играх – безжалостный, хладнокровный Ведущий, лишенный каких-либо эмоций. Начните с его младшего брата, дальше уже будет проще. Они замолчали, в комнате воцарилась гнетущая тишина. Их молчание говорило о многом – о расчете, о холодном анализе, о готовности к дальнейшим манипуляциям. Их игра только начинается. И ставки в ней невероятно высоки.