Тень у престола

      Дым тянулся ленивыми струйками из стылого пепелища, давил в пересохшем горле. В носу стоял запах гари, пропитавший волосы, шмотье, кожу. Рядом, в ведре, валялся кувшин из глины, что не выдержал жара да треснул — дядькин любимый кувшин. Тот всегда говорил, что из него и вода слаще пьётся.       Крепкие руки у дядьки, а когда по голове треплют — мягкие. «Рой, коль слово кому уж дал — так не юли, а делай. Даже если это слово сказал сам себе — исполняй, чтобы по честь по чести было.»       Злое лицо у него, но когда улыбается… Шрамы будто бы пропадают, а ожоги сами собой разглаживаются. «Ты - нехороший человек, Рой, и я говорю тебе это, хоть людей повидал не мало. Нет среди нас хороших — хорошие умирают рано. А мы с тобой поживем… Хватка у тебя есть, мальчик… Если бы не было… Ты бы, наверное, сдох.» — Дядька… — голос охрипший и севший. — Ты вот хорошим был. Лучше, чем все эти рыцари в своих латах. Лучше, чем эти дворяне пузатые. Ты… Настоящим каким-то был. Лучше, чем мой отец.       Рой сплюнул себе же под ноги. Отец. Какой отец? Кто он вообще такой? Великий рыцарь, наверное. Такие бастардов своих бросают, как беспородных щенков. А Дядька вот его никогда не бросал. Не кидал своё слово на ветер, не шёл на поводу у чужого дерьма.       Дядька был с ним везде. В грязи. В ливне. В бедности, в голодухе. В той самой выгребной яме, куда они лезли вдвоём, чтоб заработать медяшку на жизнь. Да, воняло, да, работы не видел никто, и денег платили грош. Но вместе. Всегда вместе! А теперь вот… Порознь.       Рой сжал кулаки. Глаза щипало, но не от дыма. Хотелось орать, проклинать всех на свете, но он не мог. Не хватало ни злости, ни силы. — Ты был отцом, наверное, мне. Не серчай только, дядька. Прости.       Потом встал, но ноги, будто и не свои вовсе. Идти бы уже. Старик бы уже сто раз отругал за то, что сидит и ноет здесь, будто слезливая баба. — У нас и тогда дерьма на двоих хватало, чтобы в нём тонуть, но ты не тонул. И я не утону значится.       В эту ночь он так и не смог сомкнуть глаз. Воздух ещё пах гарью, угли шипели, выдыхая остатки тепла в пасмурный день. Дом исчез, осталась только сажа и обгоревшие брусья. Рою казалось, что внутри он тоже теперь, как пепел, выжженный и пустой.       Когда она появилась, он и не попытался подняться. Её шаги он услышал издали, лёгкие, торопливые, знакомые до тошноты. Она ворвалась в его блаженную тишину вихрем и сразу бросилась с криком, не спросила ни почему он в копоти весь, ни чего он такой побитый. А Рой хотел, чтоб спросила — он бы ей всё рассказал, как у септона на исповеди, а тогда будь-что будет. Лишь бы внутри легче стало. — Ты что натворил, ублюдок?! — она подлетела к нему, стала колотить по плечам, по груди. Напрасно, он ничего не чувствовал. — Что ты натворил?!       Рой сидел молча, смотрел только перед собой. Пусть бьёт. Пусть кричит. Нет, теперь пусть уйдет и оставит его в покое. — Утром его нашли, как свинью под трактиром. Зарезанного! — Она схватила его за ворот, почти срывая рубаху в клочья. — Как мне теперь быть, а? Как моим мелким быть? Он бил нас! Пил! Но он хотя бы кормил! Хоть как-то… А теперь как? Сволочь! Тебя кто просил?!       Она трясла его, как тряпичную куклу. Слёзы брызгали из её глаз, лицо исказилось злостью.       Рой смотрел на неё. Смотрел впритык. И молчал. — Думаешь, ты герой? Думаешь, спас меня? Ты всё только хуже сделал! Ты убил его, Рой! Убил! — её голос дрожал, срывался. — Ты - ублюдок! Ублюдок оторванный!       Рой поднял на неё глаза, красные, усталые и сухие. — Говори. — тихо произнёс он. — Выговорись. — Жалкий ты! — прошипела она, со всей силой толкнув его, но силушек не хватало. — Зря я вообще с тобой заговорила. Зря тебе поверила. Зря позволила… — Она замолчала, едва ли не задыхаясь. — Да лучше бы я сдохла, чем на тебя повелась!       Рой ничего не сказал. Только сжал кулаки, так что ногти впились в ладони. — Если ты ещё хоть раз появишься у моего дома, я натравлю на тебя золотых плащей. Расскажу им, что кроме тебя не мог никто его так нагло прирезать. Пусть тебя повесят! Там тебе место! Не здесь.       Она отвернулась, сделала шаг, но Рой всё же заговорил. Только голос был хриплый, низкий, будто из пекла вылез. — Никогда не увидишь больше. — сказал, ощущая спиной её взгляд — А если увидишь, пожалеешь обо всём, что мне здесь сказала.       Тишина. Звенящая тишина, хотя вокруг снуют толпы народа. Рой давится, задыхается этой злой тишиной на обломках своей прежней жизни, что разбилась почти в ничто.