Трещина
28 января 2025 г., 22:46
Конфискация — огромный праздник. Поболя тех, что устраивают в честь Королевских свадеб и именин. Товары из-за моря, ткани на разную масть… Три партии протухшего кислолиста. Через час всё растянут по норам старшие, а пока — хватай, что можешь, да радуйся тем, что урвал.
Листья, как старая кожа, уже полусгнившие, но их всё равно хотят. Один на другого поглядывают, едва не скрипя зубами. Знали они, что это — не просто лакомство. Знали, что, стоило только попробовать, и не остановишься. Этот лист, как порог, за которым начинается другая жизнь, из какой, бывает, не возвращаются вовсе. Сильно пахнет. А они все даже не знают, откуда взялась эта вонь, то ли от этих листов, то ли от тех, что их сейчас окружают.
Патруль выдался таким, что хоть волком возьми да взвой! Пьяные драки, грязь, вонь да крики на злачных улочках. Город, будто огромный зверь, что никогда не спит, а люди на его теле точь-в-точь надсадные блохи.
Смена закончилась поздно.
Рой опёрся плечом на стену, медленно сражаясь с проклятыми застежками. Много их было. Никак не меньше двадцати пяти.
— Эй, Рой!— к стене привалился Робб. — Гляди, что у меня есть.
Он вытащил из-за пазухи смятый свёрток и сунул его под нос Рою.
— Кислолист, с той партейки, что конфисковали. Чё, попробуешь?
Рой глянул на него так, будто хотел сказать «Шёл ты с этой-то дрянью», но слова не слетели с губ.
— Давай сюда. — буркнул Рой, отравляя в рот темную щепотку.
Вкус премерзкий, будто землю с соломой жуёшь, но Рой не сморщился — упрямо толк лист зубами.
Сначала ничего. Но спустя мгновение мир внезапно качнулся. Раз. Сильнее. Ещё раз. Земля под ногами будто исчезла, краски стали ярче, а звуки пошли странной, фальшивой рябью — то громче, то тише, будто кто-то в уши смолу медленно заливал.
Рой осел, вжался в холодную стену, прислонился лбом к серому камню. Застыл. Голова то плыла, то гудела, тело стало лёгким, воздушным, как дым. Когда кислый привкус листа растёкся по языку, мир вокруг Роя поплыл. Сначала едва заметно — стены казарм задрожали, как раскалённый воздух, растекшийся над костром, начали искривляться, расплываться, будто он глядел в мутное зеркало, покрытое темной водой. Грубый запах пота и застоявшейся сырости вдруг исчез, а вместо него вдруг запахло цветами и полем. Зеленой травой, цветущей ромашкой, соцветиями боярышника. Рой моргнул, но глаза отказались ему подчиняться.
Перед ним, словно сотканная из густого тумана, плыла гладкая зелень-трава, шелковилась стелилась под сапогами, яркая, сочная, будто сама весна. Вокруг было тихо, но не мёртво — он слышал едва различимый шелест ветра, треск кузнечиков, шорох листвы. Это была не казарма, не город — это был тот самый луг за рекой, где они с Реей бегали босиком, где он кружил её, как сумашедший.
Вот она.
Стоит на шаг перед ним. Такая же, как он помнил. Нет… Совсем не такая: тёмные волосы падают ей на плечи, глаза, глубокие и тёплые, смотрят так на него, будто хотят обнять. На ней лёгкое платье, которое колышется от едва приметного ветра. Нет, такого платьица никогда и не было у неё. Рея не улыбается, но её лицо спокойно, светло, как рассвет перед грядущей грозой.
Рой не мог сдвинуться с места.
— Рея? — глухо, сдавленно прошептал он.
Она ничего не ответила. Лишь протянула руку, будто звала за собой.
Сердце дико заколотилось в груди. Он почувствовал, как ноги тонут, будто в болоте.
— Я… Я всё исправлю… — хрипло произнёс он, скользнув рукой по её лицу, без синяка, без ссадинки.
Кожа тёплая, гладкая, будто шелк. Рой никогда не видел в своей проклятой жизни шелка, но кожа эта казалась ему мягче в тысячу раз. Он коснулся её щеки, провёл пальцами по линии подбородка. Ему захотелось обнять её и притянуть к себе, спрятать от всего, что вскоре должно случиться.
Она ничего не ответила. Её взгляд был всё таким же — прощающим, отстранённым.
— Я…— едва слышно шептал себе Рой. — Я не хотел… Я… любил тебя… Я люблю.
Её губы вдруг шевельнулись, будто она собиралась ему ответить, но вместо слов донёсся лишь тихий хруст — будто кто раздавил ногой усохшую ветку. Луг закачался, затрясся, деревья сгустились, а Рея вдруг растворилась, словно неясный сон.
— Нет! — Рой кинулся за ней, путаясь в густой траве, но земля под ногами валилась, осыпалась.
Он летел в пустоту. Вокруг темнота и жуткий, давящий запах гари. Издалека доносится треск огня, свист одуревшего ветра, истошные крики. Рой пытался закричать, но воздух вырывался из груди ничтожными хрипами.
Перед глазами, как огоньки, загорались плывущие образы. Один за другим, как картинки из прошлого, будто кто-то взял и внезапно вывалил всю его жизнь перед ним.
Вот он бежит, стиснув маленькие кулаки, по грязному рынку. Его ловит торговец и лупит, лупит, лупит, по шее, по голове.
Вот он видит горящий дом, чувствует жар на лице, слышит треск деревянных стен и хруст обвалившихся балок…
Вот его руки уже по локоть в крови…
Вот она, Рея. Только совсем другая. Стоит на крыльце у дома, но глаза у неё потухшие, лицо серое, вовсе без жизни. Она поворачивается к нему, говорит что-то — он не слышит звука от слов, но по губам понимает: «Ублюдок».
— Нет! — вырвалось с горла Роя, и он снова свалился на луг.
Только теперь всё было совсем не так.
Трава высохла и почернела, цветы осыпались прахом, небо заволокло облаками, тучи сверкали грозой. Рея больше не тянула руки. Она смотрела на него, бесстрастно глядела, как он тонет в этом бездонном болоте.
Рой упал на колени, чувствуя, как что-то сжимает его изнутри, словно костлявая длань, хватает его за сердце — пытается выдрать наружу. Он закрыл лицо руками, сжался, будто щенок, но видел сквозь пальцы взгляд. Беспощадный и слишком жестокий.
— Прости… — хрипел он. — Прости…
Но всё больше тонул...
Когда он очнулся, тело прилипло к стене. Рой смотрел на ладони, которые гладили Рею, и увидел лишь грязь и штукатурную пыль. Только тогда он наконец-то понял, что всё это время он гладил руками стену. Пальцы скребли по холодному камню, который был грубым, шершавым, не тёплым, не мягким, совсем не шелковым и живым.
— Ха-ха-ха! — раздался рядом голос Гарса. — Да ты, щенок, стену полчаса лапал! Ты её, часом, отыметь не хотел?
Тошнота поднялась комом к горлу. Всё внутри перевернулось, затянулось в тугие узлы.
Он с трудом выпрямился, глядя в вязкую темноту, где всё ещё сидел Робб. Глядел на него, будто бы на посмешище.
— Как тебе, а? Полегчало?
— Иди нахер, урод. — выдавил Рой, а голос дрожал и ломался.
Рой остался один, прислонившись спиной к стене. На губах тлел привкус кислого листа, а в голове застряло лицо Реи, её темный, пронзительный взгляд.
А потом его вырвало. Листом, утренней кашей да горькой желчью.
«Никогда больше» — повторял он забившись в угол, будто щенок. —«Никогда больше».
***
Идиотов, пьянчуг, стариков — в дозор отправляют в ночь. То ли боятся показать их при свете дня, то ли таких терять лейтенантам не жалко. В темноте они, как воронье, — не видны, и никому не нужны. Идут по грязи, ноги отвалятся, а головы, как тряпки, болтаются. Хоть на них не смотри! Ни рожи, ни кожи. Для кого они? Никто не скажет. Лишь бы под ногами днем не валялись да видком своим глаз не мозолили, а там хоть трава не расти. Рой причислял себя к идиотам. А Робб говорил, что днем патрулировать — дело хилое. И не прибыльное совсем. — Шагом-марш! — не своим голосом завопил жирный сержант. Ну, наконец-то! Двинулись! Город, словно уставший старик, стонал да бранился в ночи. Тяжёлые вздохи летнего ветерка из реки доносили лишь запах тухлой воды и вонь прибрежного ила, немного дыма и ещё горячего хлеба из полуночных пекарен, немного призрачного смеха, звенящего где-то в дали. Патруль золотых плащей в пятеро человек неспешно шагал по узким мощенным улочкам. Под сапогами хрустели осколки битой брусчатки и крошка разбитых надежд. То тут, то там с крыш ручьем стекала пролитая ливнем вода, а в темноте мелькали шустрые, ловкие тени, что растворялись сразу, едва заслышав звон железа и стук тяжелых сапог. В этой ночи всё было не так — воздух слишком сырой, тишина слишком густая и вязкая, а знакомые улицы напоминали только о том, что Рой предпочёл бы забыть и ни за что в этой жизни не вспомнить. Вон тот глухой переулок. Узкий, прямо крысиный лаз, облупленные стены, убитая штукатурка. Там Рой, ещё сопливым щенком, впервые занёс свою маленькую ручонку, чтобы оттяпать чужой кошель и побыстрее удрать. Тогда сердце билось, как угорелое, ладони тряслись, а кровь отлила от лица. Сейчас же… Да он бы и не запомнил лицо того человека, что не сразу заметил пропажу. Чуть дальше — огромная площадь рынка. Сейчас пустая и мёртвая, с кучей грязи у стен и сгнившей, вонючей свеклой, которую просто свалили ненужной грудой. Здесь он дрался за пару монет. Здесь же его, оборванного, и костлявого, будто им пол жизни глисты себя прикармливали, взял себе в подмастерья Дядька. Весь этот город, каждый проклятый камень плевался ему в лицо гнусно напоминая, откуда он вылез. И если будет глупым чурбаном, вернется в эту помойную яму опять. Рой шёл с Роббом в самом конце отряда. Он ещё не привык к броне, от которой в плечах всё ныло, а в ногах горела усталость. Робб, напротив, шагал уверенно, будто родился в этом проклятом плаще. Его хромота здесь почти не бросалась в глаза, только небольшой сбой в отточенном ритме общего шага. Он был старше Роя не больше, чем на три года, но казался умнее на десять, а временами и на тысячу лет. — Слушай, Рой. — тихо проговорил Робб, косясь на него в неверном и бледном свечении. — Отстанем от всех немного. — он кивнул в сторону соседнего переулка, где два человека стояли у хлипкой телеги, закрытой рваной рогожей. Рой всмотрелся. — Да ничего там почти. Стоят какие-то двое. — Ну да, двое. — хмыкнул гаденько Робб. — А что в телеге, думал? Капуста? Или мешки с овсом? Рой лениво пожал плечами. — Смотри тогда в оба. — продолжил Робб. — Это соль. Контрабандная. Вишь как суетятся, аж уши красные, да зенками вон как стреляют. А у нас ведь приказ от Долбня? Как такое мимо себя пропускать? Рой оглянулся. Сержант с остальными ушёл далеко вперёд. Лишь здоровенная спина вдали, будто бочка большая, сверкает. Робб только тихо кивнул, бросив взгляд на кривую телегу. А глаза говорили мол: «сейчас что-то выкипит, Рой.» — Значит, так… Мы их сейчас шуганём, а они на ладонь бросят пару монет, чтобы глупость из головы тебе выбить. Ты то бери их сразу, а я буду в гордость играть — тогда ещё пару сверху добавят. — А если не бросят? — спросил в полголоса Рой. Робб лишь прицыкнул и широко ухмыльнулся, явив всему миру надтреснутый на двое зуб. Недавно схлопотал по челюсти где-то в трактире. — Тогда Долбень на них попирует. Это им получится даже дороже! Рой захватил себе побольше воздуха, будто опасался, что того вдруг покажется мало. Вдохнул-Выдохнул. Раз. Ещё раз. И какого ляда он боится голос на этих поднять? Испугался, что положат его на лопатки? Отберут его меч и сорвут с плеч затасканный плащ? Нет, всё потому, что этих двоих он знает. Два отребья из улиц Блошиного конца, Рой раньше водился с ними… Но то ведь случалось раньше. А сейчас… Он решился и прорычал: — Эй, вы там, что грузите? Ночью-то? Покажите-ка, что под рогожей! Те застыли, как крысы, застигнутые котом у стола. Один побледнел, второй потянулся к поясу. Робб тут же вальяжно добавил: — Только без глупостей, парни. Никто ведь не хочет вас обижать. Он не ждал, что выйдет так просто. Привык, что ничерта не дается за просто так. Но сейчас-то далось. Рухнуло прямо в ладонь, звеня приятным для каждого уха шорохом. Кошель был твёрд, словно тугая глыба, будто железо в грязнющей обмотке, но если обмотку снять… Изношенный, затёртый до дыр, но Рой с Роббом всунули туда руки, едва не сгорая от радости, как только свернули из подворотни за угол. Не гнушаясь возились там ещё долго с ним копошась, будто свини в свинарнике, не стесняясь. Внутри был приятный гул — пару десятков монет. Пахло старостью, сыростью, медью. Казалось, что этот кошель успел повидать на своем веку и правление Первых людей и Черный Ужас Таргариенов. Но деньги не пахнут! А валялось аж шестдесят медяков! Это… Может это даже больше, чем брала за ночь родная мать Роя. Неважно. Что-то давило внутри, скулило, будто пес придавивший хвост. Это ведь как-то… Опять не по человечески. Но при виде приятных медяшек голос совести всё-таки затихал. Умолкал вспоминая голодные дни и слишком холодные ночи. — Ты, чего тут вжался? Расслабься! — глухо прошипел Робб, наклонившись едва ли не к самому уху. — И личико, личико попроще то сделай, а то сейчас все сразу поймут, что мы не карты тут раздаем. Робб был матерым — без труда видно уж по нему: по самодовольной ухмылке, по тому, как он держался, вальяжно и по-хозяйски. Когда он так говорил, невозможно было не слушать. И глупостью — возражать. Рой смотрел на хромого украдкой. Робб был старше, умнее, в сто раз башковитей его. Нет, не то чтобы Рой его ненавидел, скорее завидовал черной, совсем не хорошей завистью. Робб всегда знал, что сказать, как повернуть разговор, чтобы сухим из воды не выйти, а выскочить. Он умел оставаться чистым. Получалось почти всегда. Робб хитрый. Он знает, где проскользнуть, а где лучше и обойти окружными путями. Где полаять, будто хорошая, злющая псина, а где прикусить язык и ни словечка не проронить. Рой так никогда не умел. Быть может дело в натуре его ублюдской. Если уж лаять начал, то вгрызется в глотку зубами, пока горло не разорвет. Робб многому его научил. Научил, как вести себя со старшими да сержантами, как не высовываться, как научиться ждать. Робб объяснил, что под золотым плащом нет места герою. «Тут за геройство шею свернут» — повторял, будто септон восьмую проповедь. Робб всегда держит путь там, где проще, где можно проскочить и пролезть даже сквозь ничтожно узкую щель. А Рою… Рою бы так не смоглось. Он привык ломать лоб об стену, а Робб в любой стенке выищет себе дверь. Вроде умно, а ведь всё равно не тешит. Вовсе не друг ему Робб. Такой дружбе цена ведь имеется. Просто пока они ещё не дошли до той точки, где обоим придётся платить. — Чего это ты? — спросил Рой глядя в хмурое лицо Робба. — Сегодня свезло так свезло. — Девок хочу, — тихо признался, зевая. — Ты-то куда свои денешь? В подушку опять зашьёшь? Рой ничего не сказал. Молча сунул монеты в сапог, словно те могли раствориться в вязкую жижу, если хоть на миг оставить их на виду. Его мелкая, жадная душонка говорила, вопила вгрызаясь в мозг, что эти монеты ему ещё как пригодятся. Шкуру его наверх вытянут. Патруль продолжал тихо двигаться. Где-то за спинами послышался грубый смех. — Мы с тобой ещё такие дела провернем! — заискивающе бубнил под нос Робб. — Это нам ещё здесь все под ряд будут в ножки падать и кланяться. Город под себя подомнем!***
Он шагал по тому самому загаженному дерьмом переулку, где когда-то гонял босиком, ловя пинки от каждой встречной пьянчуги. Грязь под ногами хлюпала, будто сама дорога жрала шаги, отговаривая его, мол не зачем ему соваться опять сквозь эту дорожную жижу. Откуда-то издалека тянуло тухлятиной. Рой скривился. Видать, давненько не нюхал. А ведь раньше тут был его дом. Раньше — это когда он был мелким, голодным щенком, цеплялся за жизнь зубами, лишь бы доползти к тому заветному дому, где наконец-то заштопают раны и дадут хоть немного пожрать. Он остановился у покосившейся двери. Она будто смотрела на него с вызовом: «Ну, заходи, чего встал?» Рой втянул воздух, сжал зубы, толкнул дверь — не стучал, как в далеком детстве. Внутри ничего не изменилось. Те же беленые стены, тот же дырявый стол, покрытый пятнами от варева и лекарство. Мать, должно быть, опять варила отвар. Воняло от печи так, что сжималось в груди. И она сидела всё там же, где и всегда — та самая, которую он когда-то звал матерью. Грубая, сутулая, вся жизнь её, кажется, пропахла кровью, грязью и болью, всё это въелось в неё, пропитало. Она подняла глаза на Роя, задержала взгляд на золотом плаще, что блестел в полутьме, и фыркнула. — А вот это что за чудо? — её голос был точно такой же, как и несколько лет назад: скрипучий, колкий, будто ржавое лезвие. — Солнце на западе встало? Я думала ты сдох уж давно, ещё в том пожаре… Рой снял шлем и молча поставил его на стол. — Пришёл рассчитаться, — сказал, опуская руки. — Рассчитаться? — Она подняла выцветшую от времени, почти что седую бровь, словно слово это ей страшно, как не понравилось. — С чем это? — Со всем, — коротко бросил он. — За то, что давала мне жрать. За то, что не дала подохнуть на улице. Он ловко полез за пояс, достал мешочек с монетами и с глухим стуком бросил его на стол. Деньги рассыпались, звон монет наполнил узкую комнату, будто посмеялся над убожеством и нищетой вокруг. — Вот, возьми. Купишь для себя старость. Хватит уж шлюхам примочки делать, да невесть кого врачевать. Она посмотрела на мешочек, потом на него. Глаза её сузились, и Рой заметил, как дрогнули пальцы, когда она потянулась к золоту. — Ха, старость, — пробормотала она, считая монеты. — Старости я не боюсь, как и смерти. Что хотела — уже успела. Тебя даже, засранца, вычухала, гляди, какой теперь стал. — Деймон Таргариен… — сказал Рой, глядя ей прямо в лицо. — Сам меня в отряд взял. Теперь я не уличная крыса, мам, я стражник. Нашёл себе всё-таки место. Она подняла на него глаза, в которых смешались злость и что-то похожее на презрение. — Думаешь, нашёл? Ты просто щенок, который думает, что вырос. Такие, как ты, падают больнее всего. Лучше б дерьмо черпал, чести бы больше было. — Справлюсь. — упрямо бросил ей он, сжав кулаки до хруста. Рой глянул в её сухое лицо, будто в последний раз, шагнул к двери, но голос нагнал у порога. — Не хочешь знать, кто твой отец? — спросила она будто бы невзначай. Он обернулся, нахмурился. Раньше сказать не хотела, старая же карга, а как золото заблестело, так сразу и потеплела. — Зачем мне это? — Может, узнаешь, гляди, что в башке твой на место да встанет. — проговорила она. Её голос был неожиданно тихим и мягким. — Но, скорее всего, наоборот. Всё под откос это пустит. Он сжал челюсти, как будто хотел удержать всё, что хотел сказать. — Не хочу. — бросил через плечо ей Рой.— Тот мне ничего не дал. И знать про него мне не нужно значит. Она смотрела на него долго, будто хотела что-то добавить, но потом лишь махнула сухой рукой. — Ну, как передумаешь, заходи. Я подожду ещё года два… Три… Сколько мне боги оставят. Он уже взялся за хлипкую дверь, но опять её голос пронзил тишину, как треск спущенной в воздух стрелы. — Волосы постриги, слышишь? Люди, они ж как псы. Всё чуют… Всё видят. Рой обернулся на миг, кинул короткий взгляд и без прощания вышел. — Лучше бы ты был мой сын… — пробурчала под нос старуха, спрятав сухое лицо в ладонь, но это никто не услышал. Улица встретила его всё той же грязью и вовсе не свежей тухлятиной. Он сделал пару шагов, но где-то в груди вдруг всё сдавило да так, что стало тяжко дышать. Быстрее. К чёрту всё. Та трещина, что была у него внутри с хрустом превращалась в глубокую бездну. А он всё латал её, латал, обещая, что всё равно стать ему Человеком.
