Держаться вместе
27 января 2025 г., 22:31
Вечереет. С востока ветер гонит тяжелые облака. Грозе быть. Но что такое гроза, когда ночуешь под крепкой крышей? Нет! Тогда и гроза не гроза, и остальное всё так же получится вытерпеть.
Казарма встретила их, как злобная баба в дымину пьяного мужика — хмуро, грязно, с бранью и тяжким вздохом. Большие двери из дерева, закопчённые собственной старостью и сухие от прожитых лет, скрипели на сильном ветру, будто скулили проклиная вошедших засранцев. Но разве здесь их кто-то об этом спрашивал? Пусть себе скулят да скрипят. Над входом болтался криво прибитый знак с гербом, едва различимый под слоями вековой грязи. У порога валялся старый, зачуханый пес.
Рой вошел, и из нутра казарм повалило до рези в глазах знакомыми очертаниями. Да, именно так: сперва запахом — кислым, потным, перемешанным с пылью и грязью, потом шумом — грохотом сотни сапог, стуком кулаков о деревянные рамы, чьим-то протяжным хохотом. А потом видом — койки в ряд, как могилки на жальнике, каждая покосившаяся, набитая старой соломой, вонючая, будто в неё мочились псы.
Рой стоял в дверном проёме, смотрел на всё это убожество, но убожеством не считал. Если б кто знал, откуда вылезла его неблагородная рожа — постелили б у самого уголка!
Все кучковались стайками, один в один стадо баранов — по трое, по пятеро. Стояли, шептались и без конца переглядывались. Парни такие же, как и он, только старше да и в плечах многим шире. Один вообще с бородой, как у взрослого мужика. У Роя же только проклюнулась едва приметная щетина. Но большинство — все же ещё щеглы, не нюхавшие в жизни ничего, кроме мамкиного хлеба с вязкой, овсяной похлёбкой.
Тот самый сержант, жирный, с подбородком чуть ли не до груди, навис над ними, как дикий кабан на охоте. Лицо красное, как у обожранной свиньи, а глазенки-то бегают, один в один как у крысы. Осмотрел каждого с головы до пят и, показалось, на каждом поставил крест.
— Ну, что встали, как коровы у водопоя? — рявкнул он, тяжело ткнув локтем первого попавшегося. — К койкам, сукины дети! А не то я вам сейчас покажу, как я в золотые плащи попал!
Вот же старая сука! Старая, жирная, а мнит о себе невесть что. Рой бы руку на отсечение дал, что когда сержант попал в золотые плащи, был в два раза легче и тоньше, а мечом и вовсе никогда не махал. Вон ручонки какие — мягкие, будто сдобное тесто, пухлые. Ни ссадинки на них, ни кровавого мозоля.
Рой молча шагнул вперёд, нашёл себе койку, присел. Доски заскрипели, будто жалуясь, что на них уселось что-то такое вот.
К нему подсел парень. Хромал слегка, на вид лет едва ли не двадцать. Лицо щуплое, нос длинный, глаза прищуренные, будто постоянно что-то вокруг высматривают.
— Здарова! — хрипло сказал чужак, оглядывая Роя с ног до головы, тоже что-то себе отмечая.
— Чего тебе? — буркнул Рой, не поднимая взгляд.
— Да ничего. Смотрю, кто со мной рядом ночевать будет. Ты это, значится?
— А тебе какое дело?
— Да такое. Видал тебя во дворе. Ты знай, тут в одиночку сожрут. А если с кем-то держаться, то, глядишь, и не сразу.
— Это кто сожрёт? Ты? — Рой посмотрел на него исподлобья.
Парень лишь рассмеялся. Звук вышел неприятно глухим и хриплым, будто он дым каждый день глотал. К ним подошли ещё двое. Один высокий, плечистый, с волосами, как слежавшаяся солома, другой — низкий, но коренастый, а глаза, как у сдуревшего пса.
— Иначе такие, как мяско глотнут, не пережуют. — хмыкнул Рою сосед слегка кивая на подошедших. — Меня Робб зовут. А тебя как?
— Никто тут не вместе! Все порознь! — зло огрызнулся Рой.
Робб лишь слегка ухмыльнулся.
— Ну-ну. Слушай тогда сюда. Молодняк тут — материал, как бы сказать, расходный. Нас в грязь кидают, нас в ней и закапывают. Жар руками такими радостно загребать. Захочешь выжить — держись со мной ближе. Сержантам хвосты лижи, но знай меру, иначе затопчут. А потом, как привыкнешь, можно и взятки брать. Только аккуратно. И делить со всеми, а не только себе всё в карман класть.
— Откуда ты взялся, а? Всезнающий весь с себя!
— А это… История долгая. — и от истории той Робб тут же отмахнулся, как от назойливой вши. — Брат у меня тут был. Да только он заигрался. Теперь на Стене, в Чёрном братстве. Не зря батька всегда говорил, что мозги в семье лишь у него и меня.
Рой не ответил. Он молча сидел, глядя на жесткую койку. Слушал этот хриплый, будто наждак ходящий по горлу, голос. И медленно закипал.
Всё это и правда походило на большую собачью свору. Они знакомились, смеялись, называли друг друга по именам. Рой видел, как медленно сколачивается их мелкая, тесная стая, в которой ему места нет, да и не было никогда. Не стаей он раньше жил! Один всегда шатался. Всё, что хотел — сам себе выгрызал. И тут будет точно так же. Пусть их свора лает, а Рою их лай — что ветер, свистящий в зад. Он себе сам дорогу найдет и Человеком станет. Или зубы кому с ходу вышибет, если ему помешают.
***
Раньше думалось, что служба начнется гордым выхаживанием по узким злачным улочкам в блестящем на солнце плаще. Нихера. Вот тут он просчитался. Плащ не блестел совсем, походил на затертую тряпку, почти такую, какой его заставляли драить в офицерских покоях полы. Два… Три… Четыре раза на дню. Пока от вида мыльной грязной воды не хотелось плеваться. Потом эта пытка закончилась. Вот тут и должна бы начаться жизнь, где каждая собака, что знала когда-то Роя, увидела бы, как он с мечом и шлемом с сверкающим плюмажем доблестно несет дозор у Божьих ворот. Нихера. Опять просчитался. Жирный офицер сунул в руки кипу листов и велел разносить, будто посыльной кляче. Он бы стерпел, и всё же бы разносил, если бы каждая из проклятых бумаг была подписана одинаково. Но каракули на них были до рези в глазах отличительными, и кому какую тащить не понять. Рой сидел на полу казармы, пока слева уже кто-то дрых. Сидел, как дурак, пялясь на буквы, которые не складывались ни в слова, ни в какой-то смысл. — Че глядишь? — хмыкнул Робб, нахально свалившись рядом. — Приказы все эти драные. Кому их завтра тащить… — Ну, так читай, мать твою! — гаркнул Робб. — Или мозги совсем под шлемом отпарились? Рой пыхтел, пальцем вел по строке. Сволочь! Не получалось! — С-с... стражники... обя... — Не «обя», а «обязаны», дубина ты тупорылая! Давай сначала! — Робб вовсе не церемонился. Его здоровенный кулак грохнул по столу так, что тот едва не раскололся надвое. Рой фыркнул, но не взорвался, хотя хотелось. Да ещё как! Просто сжал зубы покрепче и попытался снова. Он сможет! Проклятье! Сможет ведь? Ну, никак… — С-стра... стражники обязаны... — Вот так! Видишь, не так уж сложно, если башкой работать, а не жопой! Рой не выдержал, отложил бумагу и ткнул пальцем в Робба: — Ты хоть сам-то не строй из себя умника! Читаешь, как свинья в еловых иголках ковыряешься! Робб оскалился, но в обиду не взял. — Да! Но я хоть могу это признать, а ты нет. Мы почти все здесь сынки ремесленников, и почти все на каплю грамотные, а ты… Да ладно! Учись, пока я добрый! — Добрый, как сыч в гнезде… — пробурчал под нос Рой, но снова взял проклятущую бумагу в руки. — Что ты там мямлишь? Повтори! — Да иди ты... Робб крепко схватил его за ворот и подтянул к себе через стол, их лица оказались в расстоянии пары дюймов. — Слушай сюда. Если совсем ничего не смыслишь, грош тебе цена. Дерьмо черпать вернёшься. Тебя же по каждому приказу за сопляка держать будут! А ты что? На жалость им давить станешь? Рой вырвался из его хватки и выплюнул: — Ладно, учи! Робб откинулся на спинку стула, как кот, довольный своей добычей. — Вот так бы и сразу. Так… Как бы это значится… Они сидели на полу казармы под чей-то тяжелый храп едва не целую вечность. — Это «Б». — говорил ему хромой, чертя углем на старой крышке дырявой бочки из под пива. — «Баба», понял? — Ага. — А это «Г». Знаешь, чего с «Г» начинается? — Ещё бы не знать! Говно. — буркнул в ответ Рой. — Молодец! Соображаешь! Теперь будем учить слова. Робб писал: «казна», «ворота», «караул», «задница», «Сволочь», «Зараза». Заставлял Роя проговаривать каждую букву, кажется, сотню раз, пока тот не начинал ненавидеть фигурные закорючки больше, чем все выгребные ямы, что раньше копал, вместе взятые. — Медленно читаешь! — рычал Робб, злобный, будто оса. — Быстрее давай, или я тебе лист этот ко лбу приколочу! Рой кипел, но терпел. Или хотя бы старался. Не хотелось позорно сдаться на милость. На милость кому? Ему? Этому третьему сынку какого-то дровосека? — «Капитан приказал караулить Божьи ворота». — наконец-то вычитал Рой, почти не спотыкаясь на середине строчки. — Хорошо же как! Мать твою! Как хорошо! — расхохотался Робб, сверкая, что начищенный медячок. — Когда меня батька вот-так учил, я ревел, как девчонка. А ты мне даже не вмазал! Хорош! Можешь ведь, коль захочешь, а все говорят, что тупой! — Так ты проверять решил меня, сволочь! — смеясь, навалился на него Рой. И хохотали они, валяясь по грязному полу, как два мальчишки с Блошиного конца, которые не маются завтрашним днем, а есть у них только сегодняшний. — Уляжетесь вы, суки, сегодня, или нет? — забубнил кто-то, разбуженный их возней. Робб презрительно хмыкнул, сгребая Роя в охапку и оба опять повалились на пол, стараясь одержать верх, и вывалять другого получше в подсохшей грязи. Давно Рой так не смеялся! Разве что… Нет, он поклялся забыть тот день! Только думал, может не так уж плохо с кем-то держатся вместе?***
Первый патруль. Первый день, когда Рой перестал быть мальчишкой из выгребной ямы и стал… Кем? Золотым плащом? Стражником? Или просто куском дерьма с мечом, прикрепленным на поясе? Пока не ясно. Одно было ясно — ноги болят, как будто их засунули в жернова. Сапоги новые, но ублюдские. Жмут так, что на пятках кожа сдирается с мясом. Меч тоже совсем неудобный, в ножнах свободно болтается, будто выпрашивает «Споткнись-ка ты об меня!» Вместе с ним вывели ещё пяток таких же, как он, недоумков. Самым старшим был Робб, парень семнадцати лет с лицом на пару лет старше. Он вот держался уверенно, хотя всё же прихрамывал, но от этого будто казался в два раза их крепче их всех. Вёл их пузатый сержант, известный в казармах как Долбень. Правда, в лицо его так никто не звал. Долбень любит уважение, а ещё тех, кто зад ему лизать будет. Выделил себе тройку таких и носится с ними, как клуша с цыплятами. Вот и сейчас тащит их подле себя, остальные плетутся следом. Лицо у него опять всё красное и вспухшее. Видать, неделю не просыхал. Глаза маленькие, злые, рот вечно перекошен. Голос — будто кто ногтями по доске шершавой водит. — Шагом марш, клопы! — рявкнул он, когда все наконец построились. — Сегодня проверим, кто из вас мул, а кто жеребец. Но что-то мне думается, что все вы - тупые мулы. Шли долго, пыль под сапогами вздымалась, будто шторы от сквозняка. Рой больше молчал, присматривался. Люди на улицах глазели на них вовсе не так, как хотелось. В зрачках отражалась разная степень презрения, как будто они не порядок пришли наводить, а вшей раздавать. В переулке наткнулись на троих оборванцев. Сутулые, вонючие, с мешками жратвы за спиной. У одного взгляд, будто у крысы в углу, второй дрожал посильнее осинового листа на ветру. Третий, видать, был главным — он даже рванулся вперёд, пытаясь что-то сказать. Но сержант уже шагнул первым. — Стоять, падаль! Что несёте? — громко прорычал он. — Хлеб... Яблоки... Ничего больше, ваша милость... — начал главный, но договорить не дали. Сержант наотмашь врезал ему по роже, так что мужик грохнулся задом на мостовую. Мешок выпал, яблоки покатились в дорожную грязь. Хлеб размок в мокрую кашицу. — Краденое, небось! — рявкнул сержант. — Да вы чё... Да это наше... — заскулил тот, у кого зубы были не самым крепким местом. Рой отчего-то не выдержал. — Да это ж просто жратва. — сказал он негромко, но в гнетущей тишине прозвучало погромче удара колокола. Сержант медленно повернулся. — Ты что-то сказал, сопляк? — Ну... Это... — Рой уже пожалел, что открыл рот, но отступать было некуда, осталось идти до конца. — Средь белого дня бы не крали. Сержант шагнул ближе. Его пузо почти врезалось Рою в бок. — Слушай сюда, щенок, — процедил он сквозь крепко сжатые зубы. — Тут ты не думать должен, а делать, что велено. Иначе... — Иначе, он будет наказан ночным караулом сержант, верно? — неожиданно перебил Робб, встав между ними стеной. Рой посмотрел на него. Тот стоял прямо, хотя из-за хромоты обычно немного сутулился и кривился набок. Глаза его глядели на опухшее рыло сержанта так, будто он был готов разбить башку этому Долбню. — Иначе… — продолжил сержант, делая вид, что не заметил вызова. — Вы оба в темнице окажетесь раньше, чем успеете спросить "зачем". Он повернулся обратно к оборванным мужикам. Одного ударил в челюсть наотмашь. Второму пнул сапогом под ребро, тот взвыл, но даже не попытался поднятся. — Забирайте всё! — приказал он остальным. — Пусть знают, что воровать в городе хуже смерти. Когда они потопали дальше, Рой был красный, как вареный в кипятке рак. На языке всё крутилось, всё жгло, растворяясь во рту горьким омерзительным привкусом. — Почему ты нихера не сделал? — наконец выпалил он в бледное лицо Робба. — Я и так сделал всё, что мог. Будто ты сам не знаешь нашего Долбня! — ответил тот хмуро. — Понял наконец главное? Здесь не ты прав, и не правда права, а тот, кто сильнее будет. Рой сжал кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. — Это не по-человечески... — А ты думаешь, тут кто-то будет делать по-человечески? — усмехнулся Робб. — Привыкай или прочь вали. Но скажу по секрету, что Долбнем уже давно недовольны старшие. Того и гляди вышвырнут падаль вон, а вот тогда уж… Посмотрим. Нужно вместе держаться, а не лезть в котел. Слова эти прозвучали, как смачный плевок, брошенный прямо в лицо. Но Рой знал, что уйти он не может. А привыкнуть? Привыкнуть он, возможно, не сможет тоже.
