Тень у престола

      Она не ждала, не замирала перед ним, затаив дыхание, не раскрывалась с трепетом, как девчонка.       Приняла.       Её дыхание смешалось с его, горячее, пряное, с едва уловимым запахом от раздобытого им вина, что распили за спешным ужином. Губы двигались медленно, с нажимом и с намерением. Он не торопился. Спешить некуда. Ночь ещё глубока, до рассвета ещё далеко. Даже луна не глядит на них сквозь окно — укрылась за облаками.       Рой чувствовал её вкус — человеческий, тёплый, мягкий. Не мед, не цветы, не сладкие байки, не тошнотворный нектар садов.       Алланис была из крови и плоти, из желания с яркой жизнью. Этой ночью он был её, а она была для него. Пока рассвет их не разлучит, не отправит тащиться своими дорогами. Порознь.       У каждого в гавани есть своя страшная сказка. Кто-то являет её всему миру, будто бы на показ, другие носят, словно тяжелый мешочек, подвязывая у сердца. Большая часть этих сказок — грязные, одинаковые, как рыбьи кости и потроха, что вывалили на прогнившие доски прилавков. Вырос, голодал, бился за кусок, выжил. Или не выжил. Порядок повествования у каждого слишком похож, ни у кого жизнь здесь не была соткана из шелка и разноцветных нитей. Каждый привык хлебать грязь взахлеб из битой миски.       Она была из тех, кто выжил. Выжил, а ещё, при всём этом, сумел сохранить в себе то, что упрямо выжигал мир. Может, именно это его в ней и зацепило. А, быть может, он всего лишь пытался найти уголок, где можно укрыться от всех. Поэтому плелся в её убогую хижину, где единственный свет — отблеск дотлевшей свечи. — О чём думаешь? — тихо спросила, прижимаясь к уху губами. — Служба. — глухо выдохнул он.       Алланис лежала рядом, лениво водя пальцем по бугристым вздувшимся венам, змеями обвившими предплечье и руку. Тепло ладони не отвлекало, но мешало послать к иным всё и наконец-то забыться в этом дурманящем омуте. — О чем ещё? — О том, что с рассветом снова тащиться к воротам.       Она улыбнулась. — Вот они уж точно не убегут.       Рой хмыкнул. — Не убегут… Их растащат на сотню кусочков.       Она не убрала свои цепкие, ловкие пальцы. Уткнулась в его плечо, в сетку давно затянувшихся шрамов. Вздохнула тихо, сдавленно, тяжело. Казалось бы, вот оно счастье. Но счастья под этой крышей, быть может, никогда и вовсе не было. Да и не будет. Наверное, не суждено.       Он встретил её на Рыбном ряду, где смрад всегда такой, будто само бездонное море взяло и сдохло, медленно разлагаясь. А кем она была в этом огромном смердящем море? Пожалуй, единственным человеком, что умел улыбаться искренне. Или единственной, кто не глядел на него исподлобья, как обозленный волк.       В первый раз ему было всё равно. А после… Кому ведомо, как всё у них завертелось.       Просто девка лет двадцати пяти. По здешним меркам, едва не старая дева. Высокая, крепкая, с резкими скулами, глазами блестящими синевой. Не жеманная, не сладкая, не дешёвая. Видала жизнь, а жизнь видала её. И, что удивительней — жизнь ее не изломала. В её небесно-синих глазах могла плескаться и грусть, и восторг. Она никогда ничего перед ним не скрывала, и, пожалуй, что именно этой ничем неприкрытой наивностью и пробила насквозь доспех.       Рой вернулся. Потом ещё раз. Ещё, ещё и ещё. Ноги сами несли на её оббитый порог. Может приворожила? Да нет… Скорее, приручила, будто собаку гончую, что сто лет избегала людей, и повелась на людское тепло.       Алланис была терпеливой. Не такой, что лишь липнет и душит. А ещё не ждала чудес. Любила ли она его? Нет, лишь смотрела на него, как смотрят на хмурое небо. Будет дождь — ну и пусть, не плохо. Будет солнце — тоже ведь хорошо. Она пускала его на порог, но не в сердце, не в жизнь, не глубже, чем можно и нужно. И это было удобно. Рой не любил копаться в чужих душах — там заросли, лес глухой, а в своей собственной — так тем более.       Но о ней он знал почти всё. Всегда настороженное чутье жить иначе не позволяло. Знал, что отец её был моряком. Знал, что в семье девчонок было аж пятеро. Знал, что её никто никогда не любил. Знал, что она не верила ни в сказки, ни в судьбу, ни в богов и септонов.       Вышла замуж не по любви — по уму, по глухому расчету. Муж был вдовец, старше её лет едва не на двадцать. Женился на ней, едва ей миновало пятнадцать. Не бил, не пил вусмерть, не помыкал.       Скоро сдох. За три дня унесла горячка.       А следом за ним за неделю ушел и их сын. Единственный. Мальчишке тогда два года сравнялось. Сгорел, будто свечечка в септе. Его было не спасти. — Может, тебе пора оставить всё это, бросить?       Он повернул к ней голову. Смотрел в полумраке угрюмой и низкой комнаты на её веснушчатое лицо — мягкое, тёплое, и через чур живое. Глаза блестели в нахлынувшей темноте, полные надежды и сдержанного упрямства, а может чего-то ещё, чего-то, что он не хотел понимать и признавать сам себе. — Бросить? — переспросил, словно бы не расслышал.       Алланис не отвела голубой, будто небо, взгляд. Запахнулась в смятую простынь. В этом взгляде уже можно прочесть все задуманные ею слова. А Рой… Рой просто не сможет их выслушать. — Я устала быть вдовой, Рой. Я хочу быть чьей-то. Хочу быть только твоей… Насовсем.       Чьей-то. Не его. Пусть лучше будет чьей-то.       Она не понимала. Она никогда не поймет. Он слишком долго жил волком, а волк не строит дома, не нянчит щенков. Волк жрёт, пока есть что жрать, спит, пока никто не потревожил, дерётся, пока не падёт. Всё просто. Всё правильно. Всё, как надо.       А семья?       Семья — это слабость. Это женщина, что ждёт дома, это тёплый крик ребёнка, что цепляется за отца. Это забота. Это привязанность.       А привязанность убивает.       Рой жил для себя. Себя и собственной жажды. Кто-то третий не мог разделить их пару, слишком кж крепкой связью сковала их жизнь и судьба       Женщина? Была. Не одна. И что с того? Любая исчезала так же легко, как и появлялась.       Потому что семья — это цепи. Неужто он всю жизнь рвал их, чтобы снова на себя надеть? — Мне мало.       Алланис нахмурилась. — Мало чего? — Всего.       Он провёл рукой по лицу, сдвигая усталость, но та сидела намного глубже, под кожей, в сухожилиях и костях, текла по венам, смешавшись с горячей кровью. — Я не могу взять да уйти. Ради этой службы я пожертвовал всем, что у меня было, и всем, чего не было.       Она положила руку ему на грудь. — Но ты же не пёс, Рой. Не цепной.       Рой сдавленно усмехнулся. — Нет. Но когда долго держат на поводке, начинаешь сам тянуться за своим ошейником.       Алланис молчала.       Он повернулся к ней. — Ты правда думаешь, что мне дадут уйти? Просто так?       Она хотела что-то сказать, но он перебил, пусть не тешит себя мечтами: — Даже если бы дали, я бы не ушёл. Не сейчас. Дела идут слишком складно.       Алланис сглотнула и горечь, и несказанные слова, прижалась к нему поближе, тихая, нежная, мягкая. — И куда я подамся? Торговать? Открою бордель? Наливать людям пойло в таверне?       Она пожала веснушчатыми плечами. — Далеко ли нужно подаваться, если здесь у тебя есть кров, постель… Если здесь есть я. Давай будем жить по-людски, не скрываясь больше, не прячась.       Она запнулась, и Рой уже понял, куда клонится разговор. Оборвал его сухим касанием губ вместе с её губами. Не стать ей ему женой, не занять хоть частичку в сердце. Потому что внутри, под кожей, в самой глубине его сожранной мраком души, всё ещё болел старый рубцеватый ожог. Имя, выжженное на самом сердце. Он давно не произносил его вслух. Не вспоминал. Не позволял. Но оно никуда не исчезло. Как приговор. Как судьба. Как проклятье.       Его жизнь — это улицы, порох, кровь на камнях, жадные пасти ворот, что жрут, жрут, жрут. И медленно пожирают.       Ночь была тёплая, густая, как свечной воск.       Старый город дышал тяжело, с каждым вдохом выбрасывая в темное небо духоту разогретых за день кварталов. Кто-то хрипло хохотал в переулках, кто-то бился в сточной канаве, исходясь дешёвым пойлом. Где-то далеко глухо ухнул тяжелый колокол — не тревога, нет, просто чей-то груз прибыл слишком поздно.       Рой лежал на спине, глядя в тёмнеющий потолок. Алланис устроилась рядом, тёплая, ласковая, живая. Провела пальцами по его груди, скользнула губами по шее — так медленно, будто проверяла, здесь ли он. Будто спрашивала, когда он опять оставит.       Он не ответил. Только коснулся её плеча, сжал, словно запоминая.       Громкий стук в её хлипкую дверь. Требовательный, настойчивый. Не терпящий ожидания.       Рой не вздрогнул. Просто открыл глаза. Резко сел, натянул штаны, машинально проверил кинжал, дремлющий в кожаных ножнах. Шагнул к двери медленно, не торопясь. Свеча уж давно дотлела. Комнатушку укутал глубокий мрак. — Кто? — Вестовой.       Не с улицы. Голос уверенный, ровный, холеный, поставленый хорошо. — Кто послал? — Десница.       Рой сжал зубы. Во рту заклубился вкус горечи. Плохо. Не к добру это в такую темную, душную ночь.       Он приоткрыл скрипящую дверь, резко, так, чтобы щель позволяла ему увидеть, но не позволяла пришельцу войти.       Мальчишка. Юный, одет слишком просто, но чисто. Не первый день уже носит чужие слова. — Говори. — Всем капитанам велели закрыть ворота, не выпускать и не впускать никого. Ну, а гонцов тем более. Держать весь люд подальше от колоколов. Упаси боги, хоть один этой ночью прозвонит.       Рой медленно выдохнул.       Мальчишка говорил ровно, не торопясь. Выученный. Но все его словечки резали, будто кинжал.       Это почти ничего не значит. Почти.       Но Рой понял.       Король этой ночью умер.       Вот и всё.       Колесо закрутилось. Жернова, что перемалывают людей в прах, пошли в ход. Они тянут время. Тянут, чтобы успеть разыграть свои карты и обозначить, кто шут, кто король. Тянут, чтобы застолбить трон, пока драгоценная наследница железной громады мирно спит и ещё ничего не знает.       Тянут, чтобы переиграть судьбу.       Он вернулся в угрюмую комнатку. Захлопнул дверь, закрыл на все три засова. — Что-то стряслось? — спросила она, голос ещё наполнен сонной мягкостью с ласковой хрипотцой. До тошноты знакомый. — Пустяк. Не более. — слетела в полумрак ложь. Этот пустяк скоро аукнется им всем, быть может даже огнем и кровью. Но пока что есть лишь единый приказ. И он, как собака, исполнит. Устав велит служить тем, кто лучше заплатит. А Хайтауэр никогда не скупился на золото.       Рой застёгивает ремень, набрасывает узкую перевязь, двигается быстро, без суеты, будто уже много раз переживал подобное. Нет, ничерта, в голове копошатся тревожные мысли. Он молчит. Слушает только собственное дыхание, скрип кожи, звон металла. Её тихий вздох позади. — Закрой ставни. — сказал он тихо, остановившись за шаг от двери. — На всю ночь? — На всю.       Ведь этой удушливой ночью мир может сгореть или развалиться.

***

      Она ждала. Септоны твердят, что благословенными будут все кроткие и терпеливые. Ждала уже несколько лет.       Но надежда — слишком страшная вещь. Она тлеет даже, когда разум давно понял: мечтам не суждено сбыться.       Сегодня Рой явился к ней, как всегда, едва город укрыла глухая и вязкая полночь, пахнущий потом, кожей и чем-то тяжёлым, уличным, что никогда не вымыть, не выскрести до конца. Он пропитался насквозь запахом горького дыма и сталью. Всё это осело на теле, мелкой крошкой запуталось в остриженых волосах.       Поэтому Алланис только тихо стонала в подушку, отвечала на поцелуи сухих и узких, облюбованных ветром губ. И терпела. Так, как велел ей когда-то старый и дряхлый септон. «Береги тайны сердца, ибо открытая душа — добыча для волчьей пасти.» Боги праведные, она и правда ведь берегла.       Таила каждую ночь, когда Рой приходил, каждый день, когда он бросал на неё рассеянный взгляд. Научилась поворачиваться лишь так, чтобы он не учуял подвоха. Натягивала на себя одеяла, укрываясь ими до плеч, даже если в комнате было тяжко от духоты и вязкого жара.       Когда обнимал её в темноте, она незаметно убирала его мозолистую ладонь, переводя его жесткие пальцы выше — на талию, на грудь, на тонкую шею. А когда он наконец-то измучено засыпал, под безжалостной дланью его вечных, тяжелых кошмаров. Она осторожно гладила себя под простынями, чувствуя, как под ладонями тихо шевелится её тайна. Её счастье, её крошечный, пока ещё маленький мир.       Рой ничего не успел заподозрить. Он ничего не прознал. А Алланис долго мечтала ночами о том, как он наконец-то узнает обо всем. Как посмотрит на неё — серьёзно, хмуро, без привычной стали в глазах. Как помолчит, осмысливая. Рой жил в вечной усталости, в приказах, в улицах города, который не засыпал. А она жила этим. Уже несколько лун, а к тому ещё пару дней.       Что-то будто застыло в ней, кровь отлила от лица, в висках отчаянно зашумело.       Тело налилось свинцовой тяжестью, низ живота сковало непонятной, давящей болью. Не резкой, нет. Глухой, глубокой. Как будто внутри что-то натянуто до предела и вот-вот готово порваться звенящей струной.       Она не подала виду.       Терпеть боль — это ведь не в первой.       Рой застёгивал пояс, готовясь уйти. Бросил взгляд — короткий, едва уловимый в этой густеющей, слишком давящей тьме. И ушёл. Захлопнулась, скрипнув, дверь, отсекая его шаги, его запах, тепло горячего тела.       Она опустила ноги на темный, почти что бескрайний пол. Ступила голыми пятками по шершавым доскам, будто по острым лезвиям. Взялась за засов, закрыла ржавые петли. Не успела и шагу ступить от тяжелой двери— боялась пошевелиться и всхлипнуть.       Тепло разлилось по бёдрам, впиталось в подол сорочки. Она посмотрела вниз и всё-таки увидела — алое, тёмное, мокрое. Сердце затрепетало в груди, дыхание замерло. Рано. Боги, это слишком рано.       Тело тихо сползло вниз, как безвольная кукла, руки дрожали, в глазах всё поплыло, задрожало. Мир сузился до судорожного дыхания, до тупого стука крови в саднящих ушах. До ничтожно тихого всхлипа.       Что-то хотело выйти из неё.       Что-то маленькое, едва ощутимое.       Она боялась смотреть.       Боялась знать.       Боялась признать, что надежда, которую она лелеяла, умерла прямо сейчас, выскользнув горячими каплями. Она выгибалась, рвала кожу бессильными пальцами, чувствуя, как нечто скользит по разорванной плоти, рождается в муках, в в безмолвии, в кровавых, мутнеющих кружевах.       И вот оно появилось.       Маленькое, тёмное, покрытое слизью и кровью.       Она с трудом приподнялась на локтях. С тонкой опаской глянула. И её вырвало прямо на мокрые доски.       То, что застыло на шершавом полу между ног, не походило на человека или ребёнка.       Чешуйчатая кожа, крошечные перепончатые крылышки, хвост, уродливые тонкие пальцы с мелкими коготками, как лезвия.       Оно не плакало.       Просто открыло крошечный рот и из него вырвался тихий, сиплый, надсадный хрип, похожий на писк умирающей крысы.       Она в ужасе отпрянула, поползла на дрожащих ногах, но сил не было даже отвести взгляд, закрыть налитые тяжестью веки.       Нет.       Нет.       Не так оно должно быть. Не так должно было случиться.       Кровь тёплая, липкая, стекла по бёдрам вниз. Она чувствовала её даже сквозь холод и оцепенение.       А рядом — оно.       Она не хотела смотреть.       Но смотрела.       Мертвое, с сероватой, сморщенной кожей, странно вытянутыми конечностями, крошечными коготками, которые разорвали её изнутри.       И крылья.       Маленькие, перепончатые.       И хвост, что в последний раз дёрнулся перед тем, как навечно затихнуть.       Она не хотела верить. Но, богам поклянись, она знала.       В голове звучал голос матери, дрожащий, упрямый строгий: «Не знать бы тебе, моя милая девочка, что временами являют миру драконы. Такие рождаются только у них. Только у Таргариенов. Крылатые уродцы, проклятые богами, а лучше бы и людьми.» Рой. Её милый Рой. Ублюдок драконьего племени.